Госпожа магистр

      Он попался так глупо, что даже стыдно было кому-либо рассказать. Да и кому рассказывать, в этом проклятом Тевинтере никто его истории слушать не станет. Отличный стимул для побега, кстати – ускользнуть отсюда и рассказать, как он героически выбрался из рабских оков после того, как совсем не героически в них попал. Ни одного мгновения своей жизни Лиам не мечтал встретиться лицом к лицу с тевинтерскими работорговцами. Его мечты были простыми – пару лет потоптать в патрулях улицы Денерима, заново отстроенного после нападения Архидемона, перевестись в Кинлох, дослужиться до рыцаря-капитана, а там и до рыцаря-коммандера рукой подать. Они имеют обыкновение рано отчаливать в Тень, а Лиам хорошо проявлял себя на службе, и у него были все шансы стать самым молодым рыцарем-коммандером в истории ферелденского Круга. Не для того, чтобы тоже отчалить в Тень. У него были амбиции.       Несмотря на то, что при вступлении в орден храмовники отрекались от своего происхождения и не имели права претендовать на титул и имущество семьи, Лиам никогда не забывал, кто он такой. Сын банна. Младший из трёх, но всё же. Старшему брату надлежало занять место отца после его смерти, средний сделал военную карьеру, дослужившись до королевского гвардейца, а Лиам собирался поднять собственный престиж, получив высокий пост в ордене. С точки зрения пользы семье это ничего бы не дало, но он хоть перестал бы смотреться неудачником на фоне братьев.       Его блестящий жизненный план застопорился после пункта “перевестись в Кинлох”. До капитанских нашивок уже было рукой подать, как вдруг какой-то псих в Киркволле взорвал в церковь, и всем остальным психам захотелось взять с него заразительный дурной пример. Так Лиам в компании сослуживцев оказался в лесах близ Редклифа, озабоченный одним единственным вопросом – где достать лириум, без которого они станут лёгкой добычей для мятежных магов, которые обосновались в той же чаще. Запасы, которые они унесли из Кинлоха, быстро истощались, напряжение в их рядах росло, всё чаще вспыхивали конфликты, вплоть до драк, и начали звучать призывы примкнуть к армии какого-то мужика, возомнившего себя древним тевинтерским магистром. Лиама такой расклад не устраивал, он храмовник, его работа – убивать магов, а не задницу им вылизывать. Так что когда до него дошёл слух, что из Орзаммара скоро отправится обоз в сторону Орлея, он собрал отряд и отправился грабить дворфов. Ведь где дворфы, там и лириум.       Совершенно неожиданно, пущенный слух оказался ловушкой, и почти у самой границы их встретила внушительная группа магов. Лириум у них действительно был. Уже в них, ведь они подготовились ко встрече с храмовниками. Отряд Лиама был полностью разбит, он сам – взят в плен, а вскоре маги продали его работорговцам за жалкие пятьдесят соверенов, громко радуясь вслух, что наконец-то купят нормальной еды, а то суп из кореньев и крысятины им уже надоел.       Для Лиама было оскорбительно, что его продали ради еды, и ещё более оскорбительно, что за такую маленькую сумму. Может быть, не поторопись маги от него избавиться, они бы смогли выручить гораздо больше, вернув его отцу, например. Но когда за него, не моргнув глазом, выложили тысячу на базаре в Тевинтере, он оскорбился во сто крат сильней.       Девчонка, которая его купила, была похожа не на магистра, как Лиам их себе представлял. Она выглядела как чья-то избалованная дочка, которой папаша выдал денег на новую игрушку. Первыми ему в глаза бросились тёмные кудри, перекинутые через плечо на грудь. Блестящие и на вид шелковистые. К слову о груди – она была что надо, и подчёркивал её корсет из какого-то плотного материала, который, как он успел заметить, тут носило большинство женщин. Страшное место этот Тевинтер, даже корсет приходится выбирать такой, чтобы защитил от удара кинжалом. Узкая талия плавно переходила в выразительные бёдра, а в разрез юбки выглядывала стройная нога, обутая в непонятное переплетение ремней, которое тут явно носили не только женщины, но и вообще все. Глаза у покупательницы были карими с ореховым оттенком, губы полными и расслабленно приоткрытыми, а небольшой носик слегка вздёрнутым. Балованная, ухоженная девица, которая за раз выложила больше денег, чем почти любой житель Ферелдена увидит за всю жизнь.       Пока они шли к ней домой, он вслушивался в диалог, который эта транжира вела со своей подругой. Языка он не знал, но за время, проведённое на корабле работорговцев, чего-то нахватался по верхам. Он понял, что она собирается снять с него цепи и решил, что она дурочка. Очень нежная дурочка, учитывая, как она побледнела, когда торговец предложил поставить на Лиама клеймо – с ним она говорила на всеобщем. На рынке, кстати, все говорили на всеобщем, так что со своим тевинтерским девчонка явно выпендривалась. Сделав вывод, что клеймения не будет, он воспрял духом и начал планировать побег. Избавится от цепей, раздобудет лириум, местную одежду, денег, проберётся на корабль и вернётся домой. Когда первый пункт был выполнен, Лиам настолько уверился в успехе своего предприятия, что решил шугануть девчонку, смеха ради, и сказал, что сломает ей шею. Из её отповеди он получил полезную информацию о том, что побег надо готовить тщательно и не действовать наобум, и отправился в ванную в сопровождении остроухой лапушки-служанки, которая бросала на него испуганные взгляды. Когда он вышел из ванной, и они пустились в обратный путь, взгляды были уже заинтересованными, и заметив, как эльфийка отводит глаза, пряча их под опущенными ресницами, Лиам подумал, что это можно будет использовать. А пока подыграет избалованной дочурке. Пусть немного развлечётся, от него не убудет.       Когда они остались вдвоём, и она нарочито грозным, совершенно не подходящим ей тоном, приказала ему встать на колени, он даже на несколько секунд умчался в мир грёз, представляя, куда их приведёт эта забава. Она красотка, и он не против немного поползать у её ног, пока ждёт подходящего момента для побега. Про Тевинтер в Ферелдене всякое рассказывали, особое внимание сказители уделяли повествованию об известных тевинтерских оргиях. На оргию Лиам не хотел, он всё-таки андрастианец, но перепих с новоявленной “хозяйкой” его религиозным взглядам не противоречил. Но что-то в том, как она содрала одежду с его плеча, показалось ему подозрительным, и его подозрения тут же подтвердились, когда он ощутил знакомое заклинание у себя за спиной.       Неженка оказалась вовсе не неженкой. Пока она прижимала к его спине раскалённое железо, Лиам успел подумать о том, что у него какой-то дефект мозга, из-за которого он в последнее время часто попадает в ловушки, и что раз неженка на деле обернулась мясником, то вполне возможно, что он ошибся и в том, что она дурочка. Недооценил противника. И если он сейчас не застанет её врасплох – о побеге можно забыть.       Руки сработали быстрее, чем голова, он схватил девчонку за шею, вложив в этот захват всю свою болезненную злость и уже собрался претворить в жизнь свою угрозу сломать ей шею, но его отбросило в сторону, а удар о стену выбил из Лиама дух. А потом всё его тело пронзила боль. Боль от ожога по сравнению с этой была ничтожна. Все мышцы в его теле в одно мгновение свело, будто его скрутили в тугой жгут, и он закричал, не в силах вытерпеть такие мучения. Когда она в очередной раз спросила его имя, он ответил, едва соображая от боли, чего она хочет. И перед тем, как потерять сознание, подумал, что теперь он понимает, почему тевинтерские маги на весь Тедас известны, как кровожадные твари без капли сострадания.       Проснулся Лиам от прикосновения и в первую секунду не сообразил, где он находится. Боль в спине, которой как раз и касались, тут же напомнила обо всём, и он попытался встать, игнорируя ощущения в мышцах, которые походили на последствия растяжения сразу во всём теле. На спину ненавязчиво надавили, и Лиам услышал фразу на тевине. Он перевернулся и увидел служанку-эльфийку, сидящую рядом с ним. – Привет, – поздоровался он, садясь и откидываясь на изголовье кровати. Надо же, его положили на кровать, он бы не удивился, если бы эта тевинтерская сука приказала его на сено в сарае кинуть, – ты Эвия, да? – Эвия, – сказала девушка, и Лиам засомневался, ответила она на вопрос или повторила за ним. Без переводчика тут было пока не обойтись, так что он решил всё же встать и поискать эту хозяйку недоделанную. Он откинул одеяло, Эвия тоненько взвизгнула и закрыла глаза руками, Лиам натянул одеяло обратно до самой груди и открыл рот, не зная, как на тевине сказать, что он не заметил, что он голый, не хотел её смущать и пугать, и вообще, как говорят в Орлее: “Прошу пардону”. Так-то он не считал, что вид обнажённого его способен кого-то напугать, но кто этих эльфов знает. Вдруг через пять минут в комнату ворвутся пятеро её братьев и отпинают его за то, что он обесчестил их дорогую сестру. – Я не хотел, – произнёс он единственное, что смог сформулировать на доступном эльфийке языке и добавил на всеобщем, – кто ж знал, что я без трусов?       Эльфийка открыла глаза, взяла с прикроватного столика какую-то баночку и протянула ему. Резко пахнуло горьковатыми травами. – Ты обрабатывала мои раны?       Эльфийка недоумённо пожала плечами, Лиам повернулся вполоборота и указал на ожог, затем на банку. Эвия радостно закивала. Он протянул банку обратно, но когда эльфийка потянулась за ней, перехватил её руку, развернул ладонью вверх и поцеловал, глядя Эвии в глаза. – Спасибо, – произнёс он, отпустив ладонь.       Эльфийка вспыхнула румянцем и залепетала что-то, из чего Лиам понял слово “госпожа”. Наверное, она хотела сказать, что госпожа будет ругаться, но Лиам с госпожой тёплые отношения поддерживать передумал, после того, как она его чуть наизнанку не вывернула. А Эвии он точно нравился, и эту симпатию нужно было закреплять. Только язык надо подучить.       Эвия поднялась с кровати и указала на стул, на котором висела его вчерашняя одежда, и прежде чем Лиам успел хоть что-нибудь ещё уточнить, она выбежала из комнаты, не сказав ничего на прощание. Он вылез из-под одеяла, надеясь, что больше никакая эльфийка не явится сюда, пока он одевается, и огляделся.       Вчера в гостиной он обратил внимание, что в Тевинтере ценят роскошь. Ковёр, в котором он лежал лицом, пока его пытала эта стерва, оказался мягким и пушистым, подлокотники диванов и кресел были отделаны золотом, а подушки обиты бархатом, на стенах висели картины в тяжёлых рамах, короче, гостиная выглядела как лавка антиквара с плохим вкусом. Комната, в которой его уложили, была совсем простой, без излишеств, но богатство всё равно ощущалось во всём – от удобного матраса и гладкого, прохладного постельного белья, до белёного потолка с лепниной. Он обрядился в тунику и вышел, медленно двигаясь по тёмному коридору, увешанному портретами, по-видимому, представителей семьи, в которую он угодил в качестве питомца. Почти у самой лестницы он обнаружил и портрет своей вчерашней мучительницы. На портрете она была в громоздком платье с пышными рукавами и корсетом, затянутым так туго, что грудь выпирала, как дрожжевое тесто из кадки. Судя по хмурому выражению лица, платье ей не нравилось. Подпись к портрету гласила, что девчонку зовут Регина Алесса Саверрион, а по указанной дате рождения Лиам высчитал, что ей двадцать пять, как и ему. Он двинулся дальше, намереваясь спуститься вниз, но услышал шум и затаился у перил, наблюдая.       Регина Алесса Саверрион ругалась с каким-то хлыщом. Со второго этажа Лиам видел, что у хлыща прилизанные волосы и тонкие ручонки, которыми он хватал её за плечи, бормоча что-то уговаривающим тоном. Девчонка эмоционально отвечала и уворачивалась от прикосновений, но в стену его не кидала, к большому неудовольствию Лиама. Наконец, они о чём-то договорились, тон хлыща перерос в ласковый, он обнял девчонку и вжался в её рот пожирающим поцелуем, от которого Лиаму захотелось закатить глаза. Если б его так кто целовал, он бы, наверное, тоже раба купил. Всех рабов бы скупил в поисках того, кто умеет целоваться. Хлыщ покинул помещение, девчонка вытерла рот рукой и посмотрела на Лиама, который спустился на одну ступеньку. – Что? – Кто это был? – Жених.       Ну да, у тевинтерской аристократки обязан быть жених. Кто-то такой же чистокровный, как она. Лиаму сверху было не видно, но он мог бы поклясться, что тот парень был настолько чистокровным, что аж со следами генетического вырождения на лице. – Тебя зовут Регина? – спросил он, продолжая спускаться. – Меня зовут Алесса, – ответила она резко, будто этот вопрос её оскорбил. Лиаму понравилось, что она почувствовала себя оскорблённой, и он решил поддать жару. – У меня в детстве была сука-мабари, её звали Лэсси. Я буду звать тебя Лэсси. Я буду хорошим мальчиком, ты будешь хорошей девочкой. Ну-ка, кто хорошая девочка?       Произнеся это, он спустился в гостиную и встал напротив девчонки, глядя в её каменное лицо. Может, дразнить её было и недальновидно, но, оказавшись тут, Лиам снова вспомнил, что она сделала с ним накануне, и в нём взыграла обида. Она оставила на нём своё клеймо. Магичка, вроде тех, что он убил за свою жизнь около десятка, заклеймила его, храмовника, как животное, как вещь. Пусть не думает, что он будет перед ней пресмыкаться. – Зачем ты меня купила? – задал он очередной вопрос. – Жених не справляется?       Удар наотмашь по лицу обжёг его щёку и скулу. И как только дотянулась, малявка. Лиам потёр место удара и усмехнулся, глядя на дрожащие от гнева губы этой Регины Алессы. – Слабовато. В храмовницы тебя бы с таким ударом не взяли. – Меня устраивает моё место, – холодно ответила она, – обувайся, мы уходим. – У меня ваши коробейники сапоги украли.       Девчонка прошла к порогу и молча пододвинула к нему ногой стоящую там пару обуви. Такую же, какую он видел вчера у горожан на рынке, и у неё. – А сапог нет? – Нет. Есть вариант идти босиком. – Тут ещё вот какое дело, – ухмыльнулся Лиам, – я когда одевался, исподнего никакого не нашёл. Мне-то без разницы, но у меня до колена, вдруг увидит кто, позавидует, украдёт меня у тебя… – Обувайся уже.       Лиам присел, разглядывая тонкую подошву с прикреплёнными к ней переплетениями ремешков. Девчонка ловко зашнуровала свою обувь и нетерпеливо постукивала ногой по полу. – Побыстрей, я и так уже опаздываю. – Я не знаю, как это делается. – Я слышала конечно, что в Ферелдене живут варвары, – едко заметила девчонка, – но думала, это имперская пропаганда. Тебя что, надо учить шнурки завязывать? – Это не шнурки! – возмутился Лиам. – Это излишество для тех, у кого много времени.       Девчонка сказала что-то очень грубое и опустилась на колени рядом с ним, оплетая шнурками его лодыжки. – Когда вернёмся, скажу Эвии, чтобы она научила тебя. – Что ты только что сказала? – Kaffas, – повторила она странное слово, – это означает “проклятье”. – Когда я был на рынке, – произнёс Лиам, поднимаясь и выходя с ней за дверь, – там все говорили на всеобщем. Работорговцы на корабле кидали какие-то фразы на тевинтерском вперемешку со всеобщим. Но с подругой ты говорила на тевине. И с этим парнем сейчас тоже. Почему так? – В семьях потомков первых сновидцев принято учить детей языку Империи, – пояснила девчонка, – чтобы он не стал мёртвым языком. Дома всегда говорили на тевине, я привыкла. – А почему Эвия тоже говорит на нём? – Она в нашей семье с рождения, мой отец обучил её.       Как предусмотрительно. У него клеймо с отслеживающим заклинанием, Эвия везде, кроме Тевинтера, считай, что немая, у других рабов наверное тоже обнаружится что-нибудь столь же отвратительное.       Лиам вышел за ворота поместья Саверрион, следуя за его хозяйкой. И за своей хозяйкой, но он всё ещё надеялся, что это ненадолго. Вчера ему было не до разглядывания пейзажей, но сегодня столица Империи предстала перед ним во всей красе, в частности, потому что поместье было расположено высоко над морем и с высоты многоуровневого города открывался вид на простирающуюся внизу бухту. Нормально любоваться видом не выходило, потому что девчонка резво двигалась по мощёной дороге, изредка бросая кому-то из встречных прохожих приветствия. Лиам еле за ней поспевал, всё ещё вымотанный после вчерашнего заклинания, и вертел головой, пытаясь узнать хоть что-то полезное, но понял только, что окна в домах Минратоса стеклить не особо принято. Из-за жары или из-за кунарийских пушек, бьющих точно в цель. Чем выше они поднимались, тем старше и угрожающе выглядели здания. В конце концов, они дошли до собора с высокими чёрными шпилями, украшенного огромными барельефами, изображающими пышущих огнём драконов с расправленными крыльями. Выглядело красиво и настолько реалистично, что Лиам запереживал, а не залили ли древние тевинтерские архитекторы бронзой настоящих драконов. – Это какой-то древний храм? – спросил он у девчонки. – Был когда-то. Теперь это Круг.       Лиам остановился как вкопанный. В Круг ему нельзя. Если это Круг, там есть храмовники. А у него рабский ошейник, как он в глаза посмотрит своим братьям и сёстрам по вере и оружию? А с другой стороны, если это Круг, там должен быть лириум. – Что ты встал? – Камень в обувь попал, – он потряс ногой, – всё, я иду.       Круг Минратоса выглядел как храм не только снаружи, но и изнутри. Высокие своды, такие же барельефы, как снаружи, только меньше, цветная мозаика на окнах… И снующие туда-сюда маги в чёрных балахонах. Лиаму даже стало вдруг смешно от того, насколько увиденное соответствует байкам о тевинтерцах. Вот древнее капище, посвящённое ложным богам, вот маги в жуткой одежде. Осталось увидеть руну, начерченную кровью принесённого в жертву эльфа, и картина будет полной. – Алесса! Алесса!       Дети, обступившие девчонку, появились будто из ниоткуда, наверное, потому что они тоже были в чёрном и сливались со стенами этого мрачного храма. И тут он увидел на её лице улыбку. Она подхватила какого-то пацанёнка за подмышки и крутанулась с ним вокруг своей оси. – И меня, и меня! – загалдели остальные, а она звонко рассмеялась, отпустила ребёнка и выставила руки, пятясь от них и виновато улыбаясь. – Не сейчас, я очень тороплюсь! – Ты совсем перестала приходить, – надулась конопатая девочка, ростом Лиаму до пояса, – а Старший чародей Авернус нас учебниками по пальцам бьёт! Не хочу у него учиться! – Он и меня бил, – утешила её Алесса, – но я уворачивалась.       Дети захихикали, Лиам тоже неуверенно улыбнулся, и пошатнулся, когда его оттолкнули в сторону, и вперёд вышла вчерашняя девица, которую он тоже видел на рынке. – Тебя Первый чародей к себе требует, потом с детьми поиграешь! – А вот Старшая чародейка Виктория уворачиваться успевала не всегда, и иногда Авернус попадал ей по голове. С тех пор она такая брюзга, – добавила Алесса, – я в курсе, меня уже Клетус спозаранку навестил. – Тогда чего ты тут стоишь? – Да я не очень-то идти хочу, – призналась Алесса, – он вызвал меня, чтобы похвалить, ровно один раз, когда назначал на должность Старшей чародейки. А так всё больше ругает.       Девушка, названная Старшей чародейкой Викторией, схватила её за руку и потащила по залу. Они исчезли в тёмном проёме, ведущем во внутренние помещения храма, Лиам растерянно проводил их взглядом и почувствовал, как его дёргают за подол туники. Конопатая девочка смотрела на него одновременно заискивающе и хитро, чем напомнила Лиаму его самого в детстве. – А ты можешь покружить нас, как Алесса? – Могу, – согласился Лиам, решив, что ещё не раз вернётся сюда и успеет пошариться в закромах с лириумом. С хвостом из детей это сделать всё равно не выйдет.       Виктория чуть ли не волоком тащила её в кабинет Первого чародея, а Алессе хотелось лечь и замахать руками и ногами, чтобы усложнить ей задачу, но к своему глубокому сожалению, она уже давно была не ребёнком. Только вот Первый чародей Максимилиан так не считал.       Алесса вошла в его кабинет заранее виновато склонив голову. Сейчас он её отчихвостит, потрясёт кулаком, расскажет какую-нибудь забавную историю об их с её отцом молодости, отпустит её с миром и она пойдёт по своим делам. – Храмовник, значит? – произнёс он своим глубоким басом, из-за которого она в детстве искренне верила, что он заколдованный дракон, насильно превращённый в человека. Он ей сам так сказал. – Спасибо, Виви, – обратилась Алесса детским прозвищем к подруге, которая зашла следом за ней, закрыв дверь. – Все бы всё равно скоро узнали, – не смутилась Виктория, – ты же собралась притащить его в Магистериум. – И что такого? В Магистериум вечно все рабов таскают, чем я хуже? Да, он храмовник. Это что, первый раб-храмовник на весь Минратос? – начала защищаться Алесса. – У моей матери был раб-храмовник. – Об этом я и хочу поговорить, – произнёс Первый чародей и указал на стул, – присядь. Виктория, выйди.       Алесса села, сложив руки на коленях. Кто хорошая девочка? Она хорошая девочка. За спиной закрылась дверь. – Твой отец видел в тебе свою копию, – начал Максимилиан, – но у тебя нрав твоей матери. – Неправда, – возразила Алесса и тут же замолчала под тяжёлым взглядом начальства. – И ты, и она готовы на всё, когда дело касается ваших сокровенных желаний, – продолжил он, – разница лишь в том, что твоя мать жаждет бесконечных удовольствий, а ты хочешь власти. – Дело не во власти, – Алесса упёрлась руками в стол и подалась вперёд, – Сенат хочет меня задвинуть. Отобрать то, что принадлежит моей семье, не имея на то ни прав, ни веских причин. Отец оставил всё мне, и своё имущество, и научные наработки, и место в Магистериуме. И, при всём уважении, ему было гораздо виднее, чей у меня нрав. – Он был слеп, когда дело касалось твоей матери, и так же был ослеплён любовью к единственной дочери, – не сдался Первый чародей, – Сенат считает, что ты слишком молода и страдаешь идеализмом, который недопустим на должности, на которую ты претендуешь. Глупая демонстрация с храмовником их мнения не изменит. – Не изменит, – согласилась Алесса, – но мне это и не нужно. Моё выступление в Магистериуме стало городской легендой, а мой идеализм – удобной причиной, чтобы выгнать мою семью из Сената. Но если я продемонстрирую, что идеализм остался в прошлом, у них не будет повода отказать мне в должности. Я альтус, я Старшая чародейка, я наследница отца. Выгнать меня без причины, значит, создать прецедент, который не выгоден всем членам Сената. Если можно выгнать одного без веских причин, то можно выгнать кого угодно. – Твой отец никогда не рвался на эту должность. Он занял её, потому что нёс обязательства, от которых не мог отказаться. Тебе предлагают снять обязательства, а ты упорствуешь, думая, что выполняешь волю отца, – повысил голос Первый чародей. – Я видела волю своего отца. Начертанную его рукой, в здравом уме и трезвой памяти. Он знал меня, он верил в меня, и я его не подведу, – Алесса встала, – я ценю вашу заботу, Максимилиан. Я надеюсь, что это забота. Что вы боитесь, что я пострадаю в политической гонке, а не преследуете какие-то свои цели, о которых я не имею понятия. Но если причина всё же в этом, надеюсь, вы вспомните о дружбе с моим отцом, когда Сенат пошлёт за мной убийц. – Твой отец понимал, что идеалистам в Сенате не место. Я не знаю, почему он напоследок поменял своё мнение. Возвращайся в Круг, Алесса. Ты хорошая наставница, ученики по тебе скучают. Оставь политику тем, по кому, случись что, скучать не будут.       В коридоре, у двери, прислонившись к стене, стояла Виктория. Алесса прошла мимо неё, но спустя пару шагов вернулась. – За стукачество теперь доплачивают? – Это не стукачество, если я хочу тебя защитить. – Ты с самого детства такая. Чуть что, сразу бежишь докладывать – А ты с детства лезла туда, где недолго свернуть шею. – Это моя шея, – Алесса ткнула пальцем прямо туда, куда накануне ей надавил храмовник, – мне решать, как ею распоряжаться. Если тебе дорога наша дружба, не решай за меня.       Она зашагала в центральный зал. Надо забрать храмовника и пойти позавтракать. Нрав, как у матери, надо же. У её матери нрав пятилетний девочки, которая, увидев в магазине сладости, без колебаний кладёт их в карман. Алесса считала себя гораздо более разумной и сдержанной. Как папа. Она всегда хотела быть, как папа.       Храмовник стоял там, где его оставили, облепленный малышнёй, которая радостно визжала, взлетая вверх, а потом визжала в ужасе, падая вниз, когда он притворялся, что не собирается их ловить. Алесса задержалась в стороне, глядя, как он заливисто хохочет, щекоча одного из её учеников, и подошла ближе, запереживав, что у кого-то сейчас точно случится приступ икоты, возможно даже и не у детей. – Ты точно храмовником был? Не нянькой?       Храмовник оставил разочарованно заворчавших детей в покое и повернулся к ней. Улыбка моментально сползла с его лица. – Я младший в семье. Всегда мечтал о братьях и сёстрах, которые не будут смотреть на меня, как на пустое место. Тебе не понять. – Куда мне. Хочешь есть?       На лице храмовника появилось задумчивое выражение, которое, как Алесса успела заметить, не особо было ему свойственно. А потом оно сменилось восторгом. – Ты просто не представляешь, как сильно я хочу есть.