Госпожа магистр

– “Ты прощена, принцесса”, – намеренно мерзким голоском передразнила Алесса храмовника, топая по коридору так сильно, что пара досок под её ногами разъехались, напоминая, что поместью требуется ежегодный ремонт. Ещё одно важное дело, организацией которого всегда занимался папа. Всё было на его плечах. Мама только развлекалась, а сама Алесса… Училась. Много и тяжело училась, получая знания и в Круге, и дома. Даже это было наполовину папиной ответственностью. На нём держалось всё – их дом, их семья, их будущее.       Алесса опустилась на колени, поправляя выступившую доску, и ей вдруг на секунду померещилось, что она видит что-то под ней. Вдруг она нашла папин тайник, в котором он спрятал письмо, объясняющее дочери, как так вышло, что вся его ответственность упала на её плечи, как могильная плита упала на его саркофаг в склепе? Нет, это всего лишь рассохшаяся доска. Алесса для верности пошерудила рукой, убедилась, что под доской нет никакой полости, в которой могла скрываться шкатулка с семейными тайнами, и вернула доску на место. Это просто скорбь по отцу и желание получить от него хоть какую-то весточку. Именно поэтому она сейчас идёт не в свою комнату, где должна выспаться перед завтрашним невыносимо нудным днём, а в отцовский кабинет. Она никак не могла привыкнуть мысленно называть его своим, ведь это заставит её признать, что отец не вернётся.       В кабинете витала остаточная магия после сегодняшнего визита отцовских коллег. Её коллег. Это теперь её коллеги и её кабинет, нужно смириться с этим, теперь она главная в семье Саверрион, и не важно, что она с этим не согласна, не хочет, не готова. Нельзя подвести папу, он так любил её, делал всё для неё и ушёл так рано, потому что отдал всего себя семье и Империи. Нельзя, чтобы его жертвы были напрасными.       От её былого запала не осталось и следа. А был ли он, собственно? Судя по тому, как она успела накуролесить, это было не воодушевление будущего магистра, это была истерика заплутавшей в лабиринте из обязательств девчонки, которая ухватилась за выданную папой карту, чтобы выйти на прямую дорогу. Только вот по бокам этой узкой дороги растут тернистые кусты, а Алесса идёт по острым камням в сандалиях на тонкой подошве. – Прости пап, – она прошла мимо стола, бросив взгляд на начертанную на нём витиеватую руну, и с ногами забралась в своё любимое уютное кресло, – я натворила глупостей. Но ты в этом тоже виноват. Надо было рассказать своей маленькой принцессе, в каком змеином гнезде она живёт. Что добрые дядюшки, которые трепали её за щёчку, вгрызутся ей в лицо, если она попробует покинуть место, которое они ей уготовили. Как так вышло, что во всём Минратосе я теперь могу доверять только служанке-эльфийке и ферелденскому убийце магов? И насчёт первой я не уверена.       Только она подумала о ферелденском убийце, как её мысли свернули к поцелую, о котором она поклялась забыть, едва вышла за порог его комнаты. Забудешь о таком, конечно. Алесса коснулась губ кончиками пальцев, слушая, как её сердце снова начинает колотиться, как в объятиях храмовника совсем недавно. Она хотела ещё. Хотела вернуться и целовать его до утра, пока губы не сотрутся до мозолей, прерываясь только чтобы сделать глоток воздуха. Вот поэтому ей не нужно, чтобы он прикасался к ней. Целовал её. Поэтому она старалась не смотреть на него вчера ночью. Это слишком близко, слишком лично, слишком интимно, слишком только про них двоих. А ей это не нужно. Она лишь пыталась развлечься, как хозяйка со своим рабом, но какая она, во имя Архонта, хозяйка? Она не может использовать живого человека для утех так, будто они оба – бесчувственные куклы, у неё просто не выходит. Она даже с Клетусом первые разы ложилась в постель с трепетом в груди, пока не поняла, что он не чувствует того же, и не охладела к нему навсегда. Но этот бесцеремонный поцелуй разжёг в ней огонь, которого ей так не хватало с момента её нелепой помолвки, напомнил о беззаботных временах, когда она целовалась с кем хотела, и занималась любовью часами напролёт, пока хватало сил. И этому огню не следовало разгораться, потому что он уже один раз довёл такого же дерзкого смельчака до беды.       Алесса свернулась в кресле клубочком, решив думать о чём-то отвратительно скучном. Об обходе алхимических лавок. Проверка бухгалтерских книг и ревизия реагентов – это именно то, что нужно, чтобы охладить голову и не представлять ладонь храмовника на щеке. А ещё это идеальное наказание для проштрафившейся чародейки. Никто не хочет заниматься этой нудятиной добровольно, тем более, это простая формальность, о которой все алхимики предупреждены заранее, так что всё у них будет хорошо и с документацией и на складах, а ей придётся шарахаться за ними, выслушивая бесконечное “смотрите, госпожа, вот у нас тут всё подотчётное на месте, так там у себя своим и передайте”. Алесса закрыла глаза, представила, как пересчитывает сушёные глубинные грибы, сваленные в плетёную корзину, и не заметила, как забылась сном.       Снился ей Клетус, затеявший ремонт в её поместье. Он по-хозяйски прохаживался по её дому, отдавая указания рабам, которые выносили её вещи, отдирали гобелены и ковры, сваливали всё в кучу в саду, мяли и вытаптывали цветы. Алесса бегала за ним по этажам, но на все её возмущения он отвечал, что она должна быть покорна воле мужа и внимать его рекомендациям по переустройству дома, ведь это для её же пользы. В очередной раз она настигла его в кабинете, где рабы отрывали от пола скрежещущий ножками отцовский стол. Алесса вцепилась в него, навалившись грудью, чтобы не дать вынести, Клетус схватил её за плечо, и она обернулась с твёрдым намерением плюнуть ему в рожу и показать, кто тут кому должен быть покорен. – Не трогай мой херов стол! – выпалила она и открыла глаза. – Госпожа… – трясущая её за плечо Эвия отпрянула, и Алесса с облегчением поняла, что Клетуса тут нет, и на её стол никто не покушается. Зато за спиной Эвии маячил храмовник с дурацкой улыбкой на лице. – Чего вы тут столпились? – спросила Алесса, пытаясь выпрямиться в кресле, но мышцы за ночь одревенели в неудобной позе. – Вы приказали подать завтрак пораньше, – напомнила ей Эвия, – но не спустились вовремя. Я зашла вас проведать, но в спальне вас не оказалось. – Ясно, – кивнула Алесса, продолжая трепыхаться в кресле, – а ты тут что потерял? – Эвия сначала зашла ко мне, – расплылся храмовник в ещё более широкой улыбке. – Эвия, – обратилась Алесса к служанке, – пожалуйста, больше никогда не ищи меня в его комнате, это последнее место в этом доме, в котором я могу найтись. – Неправда, – беззвучно произнёс храмовник у Эвии за спиной, а Алесса наконец-то почувствовала собственное тело и чуть не вскрикнула от боли в пояснице, попытавшись выпрямить спину и сесть нормально. – Эвия, – пискнула она, – не могла бы ты принести завтрак сюда?       Служанка выпорхнула из кабинета, оставив свою госпожу наедине с храмовником, чьё весёлое выражение лица сменилось на нарочито озабоченное. – Что с тобой, принцесса? – Ничего. – Тогда почему ты растеклась по сидению, как желе? – Потому что это очень удобно. – Не похоже, – с сомнением произнёс храмовник и приблизился к ней. Алесса снова попробовала выпрямиться и задохнулась от боли. Храмовник склонился к ней, схватил за подмышки и попытался усадить, и она застонала сквозь сжатые зубы, – так, что с тобой, говоришь?       Эвия с подносом появилась в дверях и принялась размещать его на приставном столике возле кресла, пока Алесса и храмовник сверлили друг друга упрямыми взглядами. – Я сама справлюсь, спасибо, – произнесла Алесса, когда Эвия взяла заварочный чайник, чтобы налить чай, – можешь идти. – Ты не справишься, – уверенно произнёс храмовник, когда Эвия ушла. – Ты думаешь, я не умею наливать чай? – Я думаю, ты не можешь встать с кресла, потому что у тебя спину защемило, – поставил диагноз храмовник. – Всё я могу. – Ладно. Наливай чай. – Знаешь что? – разозлилась Алесса, что он указывает ей, что делать. – Иди отсюда. Я хочу позавтракать одна. – Я ни за что не пропущу, как ты будешь наливать чай лёжа в кресле. – За что мне это всё? – простонала Алесса. – Ну хорошо. Мне в поясницу как будто вязальную спицу воткнули. – Так бы сразу и сказала.       Она настороженно проследила за тем, как он снова подходит к ней и, подложив одну руку под шею, а вторую под поясницу, обхватив талию, стягивает её на ковёр. Когда он осторожно перевернул её на живот, Алесса охнула, но в такой позе находиться всё же было комфортней. Чуть выше ягодиц легли ладони и ощутимо надавили, вырывая из Алессы новый болезненный стон. – Где сильнее болит? Тут?– он надавил пальцами левее, и Алесса тихо всхлипнула. – Или тут? – от нажатия справа она взвыла, уткнувшись лицом в ковёр, чтобы заглушить эти совершенно не аристократические звуки. – Ага, я понял.       Пока храмовник разминал ей спину, Алесса скулила в ковёр, и думала о том, что этот изверг точно получает от происходящего удовольствие. Сильные пальцы впивались в её поясницу, иногда спускаясь ниже, к правой ягодице, надавливая так, что ей казалось, что под кожей у неё что-то похрустывает. Но спустя какое-то время боль уже не была такой невыносимой, и Алесса даже снова начала дремать, потому что её организм явно не отдохнул во время просмотра кошмара с Клетусом в главной роли. Она удобней устроила голову на ковре, сквозь дрёму прислушиваясь к тому, как болезненные ощущения смешиваются с приятными прикосновениями. – Да, не останавливайся… – пробормотала она, когда храмовник надавил в особенно приятном месте. – Почему ты не говоришь этого, когда мы трахаемся, принцесса? – Ну вот, ты всё испортил, – проворчала Алесса, неуклюже поднимаясь и прислоняясь к креслу. Боль не ушла совсем, но теперь она хотя бы может двигаться, – спасибо. Это было… то, что нужно. Откуда такие навыки? – Храмовников учат оказывать медицинскую помощь, – ответил он, поднимаясь на ноги. – Зачем? Вы же магов убиваете. – Вообще, как правило, приказ звучит как “По возможности доставить живым”, – сообщил храмовник и, к удивлению Алессы, наклонил чайник, наполняя её чашку, – но маги довольно редко предоставляют нам такую возможность. Вы очень упрямы. Просто… очень. Держи свой чай. Как ты пьёшь эту гадость? – Почему гадость? – уточнила Алесса, принимая чашку из его рук. – Потому что он на вкус как… я не знаю… земля? – ответил храмовник, опускаясь на пол напротив неё. – Так ты ж в него сахар не кладёшь, дурень, – сообщила Алесса, сделав глоток. – А надо? – Желательно, – она осторожно стянула со столика фарфоровую сахарницу, добавила в чай пару ложек сахара, размешала и подтолкнула чашку к храмовнику, – в Круге чая не было, что ли? – Сахара. Он дорогой, вообще-то. Да и чая тоже, он тоже дорогой, – храмовник попробовал чай, – нет, принцесса, всё равно гадость. Тебе правда нравится? – Да. Помогает проснуться. Мы с папой его вместе по утрам пили. – Ты поэтому пришла ночевать сюда? Соскучилась по отцу? – Да, – подтвердила Алесса, – мне постоянно кажется, что он всё ещё тут, дома. А Клетус пытается его выселить и занять его место. – Это он у тебя стол пытался украсть? – усмехнулся храмовник. – Ага, – она указала рукой на стол позади него, – вот этот. – У Клетуса поистине нет никакого понятия о такте. Даже в чужих снах, – храмовник обернулся и приподнялся на коленях, рассматривая изрисованную рунами столешницу, – чем занимался твой отец? – Ну, в глобальном смысле, он изучал Тень, – ответила Алесса, тоже подползая на коленях к столу, – её здесь конечно много кто изучает, но он был немножко… фанатиком. Он входил туда физически столько раз, сколько, по-моему, все вместе взятые магистры этого не делали. – А ты? – Я была там. Но я не фанатик, – усмехнулась Алесса, – папа считал Тень удивительной и прекрасной, он был так увлечён своими исследованиями, что остался бы там навсегда, если бы это было возможно. Но мне кажется, она ужасна. Безжизненный мир, вывернутый наизнанку, на который ты смотришь сквозь мутное стекло. – Это ж сколько рабов пришлось принести в жертву. – Нисколько! – отрезала Алесса. – Он употреблял лириум. В таких количествах, что его это убило. – Или его прикончили наёмные убийцы, – возразил храмовник, упорно не желающий признавать убийственные свойства лириума. – Есть такая вероятность, – холодно согласилась Алесса, – или его убила ваша Церковь. – Церковь-то наша тут с какого боку? – удивился храмовник. – Это же она придумала клеветническую байку о магистрах, осквернивших Золотой Город и расстроивших Создателя настолько, что он сбежал, и больше его никто не видел, – едко ответила Алесса, – отец очень хотел доказать, что это ложь. Очистить, так сказать, покрытое скверной имя Империи и моих далёких предков. – Амбициозно, – храмовник отвлёкся от разглядывания рун, повернул к ней голову и вдруг широко улыбнулся. – Что смешного? – У тебя ковёр на щеке отпечатался. – Какой же ты идиот, – Алесса поднялась, тяжело оперевшись на стол, – пойду приведу себя в порядок, и отправимся в самое увлекательное приключение в твоей жизни. – Ты же не позавтракала. – Аппетит пропал. – А я позавтракаю, – сообщил храмовник и уселся в её кресло, ставя на колени поднос.       Через полчаса, умывшись, одевшись, и с помощью Эвии расчесав спутавшиеся волосы, которые Алесса забыла на ночь заплести в косу, она вышла за ворота поместья в сопровождении храмовника и увидела громоздкий деревянный паланкин, который держали двое рослых, крепких рабов. На них не было ничего, кроме набедренных повязок до колен и тонких позолоченных цепей, спускающихся от ошейников вдоль тела к другим цепям, обвивающих бёдра. У одного из них цепочка соединяла пару колец, украшающих проколы в сосках. Кожа рабов блестела на солнце не только от пота, но и от масла, благоухающего розами на всю улицу, и по её цвету, тёмно-коричневому, как эбеновое дерево, Алесса предположила, что они из Ривейна. Может быть, пираты, напавшие на судно под нейтральным флагом, и на беду свою встретившие там работорговцев. – Красота-то какая, – ироничным тоном произнёс храмовник, и двое других рабов – невысоких эльфов в лёгких кожаных доспехах, стоящие по бокам от носилок, подобрались и потянулись к оружию. Красная бархатная штора, украшенная золотым шитьём отодвинулась в сторону. – Прости, Виви, я тороплюсь, – быстро произнесла Алесса и начала обходить носилки, чтобы скрыться от дорогой подруги. – Остановись, или я прикажу тебя остановить. – У тебя рабы лишние? – Да брось, весь Минратос знает, что ты и мухи не обидишь. Я тебя уже заждалась. Мы так в нижний район только к обеду попадём.       Алесса сделала два шага обратно, спиной вперёд, и поравнялась с подругой, которую послушные рабы всё ещё держали над землёй. – Тебя-то за что? – Как обычно, – отвела взгляд Виктория и тут же стрельнула в Алессу густо подведёнными глазами. – В этот раз он хотя бы был взрослый? – По меркам какого государства? – Ясно, – фыркнула Алесса, – ладно, вместе веселей. – Добро пожаловать в мой экипаж, – рабы синхронно присели, опуская носилки, после отданного на всеобщем приказа. Алесса попятилась. – Я лучше пешком. – Я хочу с тобой поговорить. – Ты тоже можешь пойти пешком. – Я уже сходила с тобой пешком на невольничий рынок, – напомнила Виктория, – твоя очередь делать мне одолжение. – Ох, ладно, – Алесса неуклюже забралась в паланкин, внутри которого тащило благовониями так, будто у Виктории тут стух труп, и она пытается скрыть его запах, – храмовник, не отставай. – Он начал тебя слушаться? – спросила Виктория, задёрнув штору. Алесса почувствовала, как рабы поднимают паланкин, и занервничала, осознав, что земля отдаляется от её ног. – Они нас точно донесут? – проигнорировала она вопрос подруги. – Куда они денутся. – О чём ты хотела поговорить? – Куда ты вечно так торопишься? – Виктория отщипнула виноградину от грозди, лежащей на тарелке рядом с ней и протянула руку к губам Алессы. – На, съешь виноградик. – Не хочу я никакой виноградик, – зашипела Алесса, уворачиваясь, – теперь ещё и ты со мной как с дурой разговариваешь. Выкладывай, что у тебя, и выпусти меня из этой парфюмерной лавки. – Ты всё обижаешься? – вздохнула Виктория, убирая руку. – Я не хотела, чтобы это выглядело так, будто я наябедничала. Я волнуюсь за тебя. Ты сама не своя всё это время, с тех пор… – она осеклась, – носишься с Сенатом, с этим рабом. – И ты решила, что Максимиллиан меня урезонит. – Да, – подтвердила Виктория, – но теперь у меня есть некоторые сомнения на его счёт. – Почему? – навострила уши Алесса, сразу же забыв об обидах. – Что случилось? – Твоя мать приходила в Круг вчера. – Да. Виделись. – Она общалась с Первым Чародеем, я проходила мимо кабинета и случайно подслушала… – Случайно? – Да. – Ты случайно проходила мимо кабинета Первого Чародея, и совершенно случайно подслушала разговор, пробившийся сквозь защитные чары, которыми окружён этот кабинет? – Ну ладно, – закатила глаза Виктория, – я же сказала, я волнуюсь за тебя. А о чём они ещё могли разговаривать, если не о тебе? – И что ты услышала? – Немного. Защитные чары фонят, – Виктория вздохнула и сцепила пальцы в замок, сложив руки на коленях, – твоя мать сказала, что девчонке не место в Минратосе, она должна исчезнуть, и если этим не займётся Первый Чародей, ей придётся разобраться самой. И что Сайлас не ведал, что творил, а ей теперь снова исправлять его ошибки.       Алесса сглотнула. То,что мама играет в жертву и поносит отца, её не удивило, это в её репертуаре, который не менялся годами, и когда он был жив – тоже. Но то, что дорогая маменька всерьёз планирует её убийство – её неприятно поразило. – Это всё? – осипшим голосом спросила она. – Увы. Защита там слишком хорошая, даже с моими талантами… – Спасибо, – перебила её Алесса, – спасибо, что рассказала. – Мы же подруги. Что будешь делать? – Подожду, пока эта гадюка нападёт. – Долго ждать не придётся, – фыркнула Виктория, – ты же как гигантская мишень в чистом поле. Вот сейчас, например. Отправилась в нижний район с одним телохранителем. – Ему я, по крайней мере, доверяю. – С чего это? – поинтересовалась Виктория тоном, в котором послышалось одновременно удивление, возмущение и страстное желание покрутить пальцем у виска. – У нас теперь ферелденские храмовники – образец честности и неподкупности? – В сравнении с нашими… – Алесса, очнись! Он тебе первый в горло вцепится, как только предоставится такая возможность! Ты для него добыча, которую он в зубах принесёт своим хозяевам! У него на роду написано желать твоей смерти! Или… – Виктория замолчала и с подозрением воззрилась на подругу. – Что у вас с ним? – Ничего. – Ничего? С этим высоким, мускулистым красавцем с зелёными глазами и мужественным подбородком у тебя ничего? – И с медно-каштановыми кудрями ещё, – добавила Алесса и поморщилась от того, что на очередном шаге паланкин чуть качнулся, и это отдалось ей в больную поясницу. – Что? – заволновалась Виктория. – Я сейчас им устрою… – Нет, стой, – испугалась Алесса, что рабам прилетит из-за того, что она не удержала лицо, – я спину ночью отлежала. У меня это… защемление. – Ну да, – ехидно заулыбалась Виктория, – отлежала. Одна лежала? – Одна. Я уснула в кресле в папином кабинете. – Оу, – тут же перестала улыбаться Виктория и изящным движением пересела на её сторону, – где болит?       Алесса повернулась боком, указывая на больное место, и расслабилась, чувствуя, как магия согревает её поясницу. Она была гораздо действенней, чем манипуляции храмовника, но Алессе на секунду стало жаль, что это чары Виктории, а не его руки. – Единственное, чего не умеет Алесса Великолепная, – пошутила Виктория, закончив с обезболиванием. – Духовное целительство – не настоящая магия. – За эту фразу Клетус тебе мантию поджёг? – Да, – подтвердила Алесса, – он ведь хотел стать целителем, подумать только. В какой момент он перестал чего-то по-настоящему хотеть? – Когда пресытился, получая всё, что захочет. Ты правда за него выйдешь? – Ты же за своего вышла. – Да мы с ним встречаемся раз в месяц, – рассмеялась Виктория, – он приходит в мою спальню, говорит “Сегодняшний лунный день благоприятен для зачатия”, торжественно снимает исподнее и кончает за минуту. – Это настоящий бич среди мужчин нашего поколения, – заметила Алесса. – У рабов таких проблем нет. Но ты же так не сможешь. Или всё-таки… – Так, всё! – Кудри у этого храмовника и правда что-то с чем-то.       Алесса вытащила из под себя плоскую бархатную подушечку и бросила в подругу. Та уклонилась и вернула ей бросок. Алесса уткнулась в подушку лицом и решила, что может быть и вытерпит запах парфюмерной лавки до конца этого путешествия.       Лиам шагал за носилками, дружелюбно улыбаясь иногда бросающим на него недоверчивые взгляды эльфам. Девчонки внутри о чём-то трещали, но он никак не мог расслышать, тем более, что беседа шла на тевине, а он не способен был сосредоточиться, потому что толком не выспался.       Он полночи думал о принцессе. И в этот раз даже не с членом в руке. Вспоминал о поцелуе, в который увлёк её в порыве охватившей его вдруг благодарности, о её мягких, податливых губах, и о том, как сверкали гневом её глаза, когда она выскочила из комнаты. В этом взгляде было больше страсти, чем в обеих их попытках заняться сексом, и Лиаму он понравился. И, что гораздо удивительней, но Лиам не мог отрицать очевидного – она ему нравилась. Эта девчонка, которая как ошпаренная носится по Минратосу со своим Магистериумом, своей мамой, своим женихом и своим недостижимым экстазом, ему нравится. И он хочет, чтобы следующим вечером она снова пришла к нему и снова уговаривала заняться какими-то извращениями. И может быть в этот раз он даже не будет слишком активно сопротивляться.       Когда утром в его комнату постучалась Эвия с вопросом, не видел ли он госпожу, Лиам даже испугался на секунду, что с ней что-то случилось, но тут же успокоил себя тем, что если с принцессой произойдёт что-то плохое, он узнает об этом первый. Когда они нашли её в кабинете, свернувшейся в кресле и отмахивающейся во сне от воображаемого обидчика, он чуть не рассмеялся, а потом, видя, как она притворяется, что всё в порядке и пытается встать, испытал не злорадство, а сочувствие.       Всё, что он узнавал о ней, никак не совпадало с его представлениями о тевинтерских магах. Разве что сам факт, что она купила его, и подтверждающее этот факт клеймо напоминали ему, кто она есть. Но в остальном она была просто девчонкой. Она совершала глупости, скучала по отцу, защищала его доброе имя, обижалась на мать, страдала от жестокости своего жениха и извинялась перед парнем, которому нагрубила, как самая обычная девчонка, а не кровожадное чудовище, одержимое властью, каким должен быть будущий тевинтерский магистр. Она одержима последней волей отца, но это даже трогательно. Лиам своему отцу желал кашля и поноса одновременно, а его воля загнала Лиама в храмовники, где он не переставал мечтать, как добьётся карьерных высот, чтобы доказать отцу, что тот зря от него отказался.       Они покинули стены Верхнего Минратоса и пустились в путь по извилистым каменным дорожкам, вниз, к подножию города. Лиам представил, как парни, несущие паланкин, потащат этих двух свиристелок обратно в гору и порадовался, что он не на их месте. Дорога огибала гору по спирали, деля город на уровни, и чем ниже они спускались, тем угнетающей становился пейзаж. Особняки с огромными окнами сменились на низкие строения из жёлтого камня, где-то крыша была черепичной, а где-то соломенной. Храмовники встречались всё реже, попрошайки и оборванцы всё чаще, улицы сужались, а возможности получить по почкам в тесном проулке ширились. Лиам настороженно озирался по сторонам, разглядывая пейзаж, который он видел лишь раз, когда его привезли на невольничий рынок, и в голове его крутилось только одно слово – “разруха”.       Сверкающий камень Верхнего Минратоса был заключён в обрамление из упадка и тлена, которое действующим и будущим магистрам было не разглядеть из-за штор паланкина. Лиам качнул головой бросившейся наперерез их шествию чернявой девчонке с замотанным в тряпки младенцем в руках, а затем и грубо оттолкнул её в сторону, когда телохранители принцесскиной подруги в ответ на мольбы девчонки о хотя бы одной медной монетке потянулись за оружием. Лиам и сам к попрошайкам относился прохладно, но не убивать же их.       То, что принцесса назвала самым увлекательным приключением в его жизни, оказалось счетоводческой работой, от которой рот Лиама рисковал порваться в бесконечном приступе зевоты. Его в этом участвовать не заставили, но даже смотреть, как принцесса перебирает то грибы, то цветы, то что-то похожее на крысиные хвосты, и делает записи, было удручающе. У её подруги терпение кончилось на третьей лавке, и принцесса великодушной отпустила её, обещав прикрыть перед Первым Чародеем. Это хорошо. Обратно пойдёт пешком, как она любит, заодно и посмотрит, в каком городе она на самом деле живёт. – А за крупные провинности вас как наказывают? – спросил Лиам, подставляя принцессе очередную корзину с какими-то кривыми кореньями в последней по счёту алхимической лавке, чей владелец сразу же попытался сунуть ревизорше десять золотых, чтобы она не тратила своё время. Принцесса внесла это в протокол. – Выдают на поруки ферелденского храмовника и через месяц проверяют, жив ли он. Если нет – выдают нового, и так пока не выживет. – И за что тебе такое наказание как я? – За глупую самонадеянность. – За это тебе должны были выдать пять храмовников. – Ты мешаешь мне считать.       Лиам замолчал, глядя, как она беззвучно шевелит губами, пересчитывая коренья и делая отметки в своём журнале. Если бы ему досталось такое наказание, он бы взял у алхимика десять золотых и написал, что в лавке всё на высшем уровне. Но девчонка старалась на совесть, и даже ни разу не отлучилась, чтобы перекусить, хотя она так и не позавтракала. – Ты не проголодалась? – спросил Лиам, когда они вышли из лавки на улицу, утонувшую в сумерках. Наверху в это время зажигали масляные лампы на улицах и площадях, а здесь свет доносился только из окон. – Дома поем. – До дома ещё дойти надо. Я тут таверну видел. С голой бабой на вывеске. – Она называется “Благочестивая Андрасте”. Ты правда туда хочешь? – Нет, – буркнул Лиам, следуя за ней по улице, – но я не могу упрекать здешнее население за их богохульный цинизм. Ты видела, как они живут? Если им становится чуть легче от того, что они оскверняют мои святыни, мне не жалко. – Отец рассказывал, что раньше тут было не так, – ответила принцесса, не сбавляя шаг, – люди хлынули в город, чтобы укрыться от нападений кунари, но даже вся магия Сената не способна прокормить толпу беженцев, для которых тут нет ни места, ни работы. – Или, проще говоря, Сенату насрать, – перевёл Лиам, вспомнив выступление парня на площади, – пусть люди голодают. – Они могут выйти за крепостные стены и принять Кун, – резко ответила принцесса, – им никто не запрещает. Будут ходить строем и не напрягать лишний раз мозги. – Что за пренебрежение к чужой религии? – Согласно учениям этой религии, я должна быть в цепях и с зашитым ртом. – Ничего не напоминает? – Я не зашила тебе рот. Хотя стоило бы. – Пока я ещё могу открывать рот, пойдём все-таки в таверну и поедим, – предложил Лиам. – Я очень устала и хочу домой.       Домой она не попала. У ворот верхнего района их встретила городская стража и десяток храмовников с озабоченными лицами. – Прошу прощения, госпожа, – произнёс один, отделившись от товарищей и перегородив дорогу принцессе, которая, несмотря на то, что намотала очень много кругов по горе, очень резво топала навстречу своему ужину, – мы не можем вас пропустить. Приказ Архонта Радониса. – Архонт запретил пускать меня домой? – недоумённо уточнила принцесса. – Он приказал запереть ворота и никого не впускать и не выпускать, – терпеливо пояснил храмовник. – Почему? Что случилось? – У нас нет никакой информации, мы всего лишь выполняем приказ. – Пропустите меня и выполняйте свой приказ дальше, – начала закипать девчонка. – Сожалею, но это невозможно. – Я Алесса Саверрион! – повысила она голос, и Лиам забеспокоился, что сейчас ему придётся спасать бедолаг от её гнева. – Дочь магистра Саверриона! Я тут живу, вы обязаны меня пропустить! – Я знаю, кто вы, госпожа, – всё тем же вежливым тоном ответил храмовник, – но мы не можем ослушаться приказа Архонта. – Я подам на вас жалобу, – пообещала принцесса, – как тебя зовут? – Палад, – вздохнул храмовник. – Как только я попаду домой – тебя переведут сортиры мыть, – пообещала девчонка, – кстати, когда я смогу попасть домой? – У нас нет никакой информации, – повторил храмовник, – мы всего лишь выполняем приказ. – Болван, – обласкала его девчонка и двинулась по дороге обратно вниз. Лиам следовал за ней, глядя, как она голыми пальцами в сандалиях пинает попадающие под ногу камешки. – Да ты стерва, принцесса. Из-за такой ерунды жалобы строчить. – Ерунды?! – она обернулась и ткнула его ладонью в нагрудник. – Он меня домой не пустил! – Он при исполнении. Если он будет всех скандалисток внутрь пускать – его под трибунал отдадут. – Тогда пусть радуется, что всё обойдётся сортирами. А может, если я и завтра не попаду домой, я вообще сделаю так, чтобы его уволили, и тогда… – Да успокойся ты, – оборвал её ругань Лиам, ощутивший храмовничью солидарность, – заночуем в этой “Благочестивой Андрасте”... Создатель, звучит-то как – ночь в благочестивой Андрасте… а завтра вернёшься на свои шёлковые простыни. – Да не в простынях дело! – всплеснула руками девчонка. – Там что-то случилось, и я не знаю что! Вдруг что-то случилось у меня дома! Там Эвия и остальные слуги, я должна быть там! Или вдруг что-то с Викторией! – Принцесса, – смягчил тон Лиам, всерьёз удивлённый, что дело не в простынях, – если бы что-то случилось со служанкой, Архонт не отдал бы приказ закрыть проходы в Верхний Минратос. И что бы там ни случилось, сейчас ты ничего не сможешь сделать, если ты конечно не хочешь лезть по крепостной стене… Ты не хочешь! – добавил он, увидев, как загорелись её глаза. – И что, просто ждать до завтра? – Да. Выкинуть это из головы, поесть, выспаться, а когда ворота откроют, узнать, в чём дело. – Но я не хочу ночевать в таверне. – Ты говорила, у твоей мамы поместье на побережье… – Ладно! Таверна так таверна! Только…       Она свернула в проулок между двумя низкими кирпичными домиками, и едва они скрылись от возможных свидетелей, приблизилась к Лиаму, обхватывая руками его шею. – Принцесса, ну не здесь же. Сейчас придём в таверну, снимем комнату… Волосы на загривке зашевелились от магического воздействия, и кожаный ошейник упал девчонке в подставленную ладонь. Она спрятала его в перекинутую через плечо сумку, к своим записям. – Ты что, решила спустить меня с поводка? – удивился Лиам, почёсывая шею. Ошейник его раздражал неимоверно, даже несмотря на то, что болтался свободно. У некоторых рабов он был затянут так туго, что кожа выступала над краями. – Это же не сам поводок, а всего лишь наглядное подтверждение, что ты принадлежишь мне. Но в таверне под названием “Благочестивая Андрасте” мне нет нужды это кому-то демонстрировать, вряд ли туда зайдёт кто-то из Сената. Когда будем возвращаться, я надену его обратно. – Благодарю за проявленное великодушие, – почти без сарказма произнёс Лиам, – то есть, на эту ночь мы не тевинтерский магистр и раб, а принцесса и её верный страж? – Сам же сказал, выкинуть из головы. Будущий тевинтерский магистр себе этого позволить не может. Остаётся прикинуться кем-то другим. Можно даже менять роли по ходу пьесы. – Мне нравится эта игра, – оживился Лиам, – я хочу быть дворфом из торговой гильдии. – Давай всё-таки трезво оценивать наши актёрские таланты.       Как только они переступили порог “Благочестивой Андрасте”, Лиам понял, что у идеи прикинуться кем-то другим есть очевидный изъян. Скорее ему бы удалось выдать себя за дворфа из торговой гильдии, чем имперской аристократке – за кого угодно. Её появление не осталось незамеченным, и они прошествовали к стойке трактирщика под заинтересованными взглядами. Сам трактирщик выкатил колесом впалую грудь и распахнул рот в сияющей, но несколько щербатой улыбке. – Госпожа! – произнёс он торжественным тоном. – Чем ваш покорный слуга заслужил честь лицезреть столь желанную гостью в моём скромном заведении? – Здравствуйте, – немного опешив, ответила принцесса, – я бы хотела снять комнату. – Конечно! – продолжил восторгаться трактирщик. – Я предоставлю вам лучшую комнату из всех, что только можно найти в этой части Минратоса! Вам и вашему… – Он мой счетовод, – быстро ответила принцесса, и Лиам хрюкнул, – таскает мой неприлично большой кошелёк. – Я вижу у него лишь неприлично большой меч, – засомневался трактирщик. – Он же должен как-то защищать мой неприлично большой кошелёк. – Значит, две лучшие комнаты для вас и вашего счетовода. – Да, – подтвердила она. – Нет, – возразил Лиам, – нам одну комнату. – Я не буду спать в одной комнате со своим счетоводом, – повернулась к нему принцесса, и он подхватил её под локоть, отводя в сторону под любопытными взглядами. – Принцесса, – зашептал он ей на ухо на ломаном тевине, – ты не дома. Мне лучше быть рядом. – Нам одну комнату с двумя кроватями, – вернулась она к трактирщику. – Но это не лучшая комната! – драматично заломил руки трактирщик. – Давайте лучшую, счетовод поспит на полу, – вмешался Лиам, – всё лучшее давайте. Лучшую ванну для госпожи и лучшую еду, а то госпожа с утра не жрамши, скоро в обморок упадёт. – Что же вы сразу не сказали?! – выпучил трактирщик глаза, – как можно допустить, чтобы госпожа упала в обморок от голода, это совершенно неприемлемо! Я прикажу доставить в вашу комнату всё, что сегодня есть на кухне! – Мы поедим тут, спасибо, – вновь высказался за девчонку Лиам и так же за локоть повёл её к свободному столу. – Лучше в комнате, – попыталась возразить она. – Да брось, – ответил Лиам, отодвигая ей стул, – ты там в четырёх стенах с ума сойдёшь, думая, как бы перелезть через крепостную стену. Посиди здесь, посмотри на людей. Может, просветлишься. – Просветлюсь? – Да. Знаешь, как в этих историях про то, как принцесса долго-долго сидела в своей башне, ела вкусную еду, спала на мягких подушках, а потом вышла в настоящий мир и увидела бедность, страдания и смерть. – Не надо думать, что я не видела мир за пределами моей башни, – возразила принцесса, – но толку от просветления, если я ничего не могу? Даже к себе домой попасть – Мы же договорились не думать об этом. Тебе еду несут.       На стол опустился поднос, с которого симпатичная подавальщица начала сгружать посуду и еду. Она поставила перед гостями огромное блюдо с запечённым свиным окороком в окружении картошки, сладкого перца и лука и кувшин с напитком, похожим на яблочный сок, стрельнула в Лиама глазами и скрылась в кухне, виляя бёдрами. Девчонка на это заигрывание внимания не обратила, что его немного расстроило. – Это было быстро, – хмыкнула она, – как же я хочу пить, – она подвинула к себе стакан, наклонила над ним кувшин, до носа Лиама донёсся запах кислых яблок, и, прежде чем он успел её предупредить, девчонка махнула стакан одним глотком, и застыла с задумчивым выражением лица. – Это что, алкоголь? – спросила она еле слышно. – Да, принцесса, это сидр. – Ты не мог сказать? – возмутилась она. – Я не пью! – Я не успел, – ответил Лиам и принялся нарезать окорок, – сейчас ты поешь, и всё будет нормально. И что значит – не пьёшь? Совсем? – Совсем. – Даже вино? – Даже вино. – Почему? – Потому что разум мага должен был ясным. – Позволь угадать, – произнёс Лиам, накладывая ей в тарелку мясо и овощи, – так говорил твой отец. – Да. – Он был прав. Но ты уже выпила, так что закусывай. – Дай мне нож. – Зачем? – Чтобы резать мясо. Кусок большой. – А чем тогда буду резать мясо я? – Да ты всё равно ешь, как свинья! – огрызнулась девчонка. – Так вкуснее. Попробуй. – Придурок, – она наколола мясо на вилку и поднесла ко рту, пытаясь укусить. Лиам сложил руки под подбородком, поставив локти на стол и наблюдая, как она отдирает мясо зубами. От очередного рывка вилка вылетела из рук, снова привлекая к ним непрошенное внимание. Девчонка бросила на него злобный взгляд, он демонстративно отрезал кусочек от своей порции и положил в рот. Она в ответ взяла свой кусок в руки и вгрызлась в него так, что мясной сок потёк по рукам. – Никогда не видел тебя такой голодной, принцесса, – произнёс он на тевине, – будь такой, когда в следующий раз придёшь в мою комнату.       Она поперхнулась и потянулась к кувшину, но Лиам перехватил его и отодвинул в сторону. – Схожу тебе за киселём каким-нибудь, – он поднялся из-за стола, – а то надерёшься с непривычки, снимай тебя потом с крепостной стены.       Храмовник оказался прав. Когда ешь, как свинья, это гораздо вкуснее. Это было самое вкусное мясо, которое она когда-либо ела в своей жизни. Может быть, дело было не только в том, что она ест его руками. Она не ела со вчерашнего вечера, да ещё и умудрилась напиться. Хотя, пьяной она себя не чувствовала, скорее, её просто слегка разморило, и, наверное, именно это ей сейчас было необходимо, чтобы не думать о том, что происходит у неё дома. Это и правда можно отложить до завтра, у неё и других вариантов-то нет.       Храмовник вернулся со стаканом яблочного сока, к которому Алесса тут же приложилась, запивая застрявшую в пищеводе картошку, которой она набила полный рот. Что он имел в виду, сказав, что никогда не видел её такой голодной? А следующая фраза так вообще прозвучала настолько двусмысленно, что её бросило в жар. – Даже не думай об этом, – произнесла она. – Что? – Это я себе, – Алесса перевела взгляд с храмовника на небольшие подмостки в углу таверны, где сейчас собирался ансамбль, – убеждаю себя, что больше картошки в меня не влезет. Пойду готовиться ко сну. – Да подожди, сейчас музыка будет. – Ты можешь остаться. Не обязательно следить за мной каждую секунду. – Может, мне нравится следить за тобой каждую секунду? – Что на тебя сегодня нашло? – не выдержала Алесса его напористого флирта, и в то же мгновение грянула музыка, заглушая ответ храмовника.       Звуки лютни и свирелей, на которых музыканты исполняли бодрую мелодию, оглушили её ненадолго, но, похоже, остальным посетителям они были привычны. Молодая парочка подскочила со стульев и пустилась в пляс под чей-то одобрительный свист, и Алесса заметила, что храмовник прихлопывает по столу в такт мелодии. – Ты что, любишь танцевать? – А ты не любишь? – На имперских приёмах я никогда не танцевала с таким счастливым лицом, – Алесса кивнула на девушку, которая, смеясь, отплясывала со своим кавалером, – мне кажется, в этих танцах по этикету улыбаться не положено. Вы просто шагаете туда-сюда и меняетесь партнёрами, и у всех вас постные рожи. – Это не дело, принцесса, – храмовник встал и протянул ей руку, – ты столько всего упускаешь, сидя в своей башне. Позволь пригласить тебя на танец. – Даже не думай об этом. И в этот раз речь не о картошке. – Я не приму отказ. – Да что ты? – едко ответила Алесса. – отстань. Музыка всё равно кончилась.       Тишина длилась недолго. И как только заиграла новая мелодия, храмовник сдёрнул её со стула, схватив за запястье. Алесса дёрнулась, но следующим рывком оказалась прижата к нему, увлекаемая в пустующую середину зала под радостный рокот местных пьяниц, которых, похоже, радовала вообще любая смелая парочка в этом заведении. Одной рукой храмовник перехватил её ладонь, вторую положил на талию, и хоть она была в своём жёстком корсете, а он в нагруднике, они всё равно оказались очень близко. Алесса не успела сказать храмовнику всё, что она о нём думает, глядя в его смеющиеся зелёные глаза, как он закружил её в быстром танце, отчего у неё, еле поспевающей за его шагами, перехватило дыхание и пошла кругом хмельная голова. Но хоть довольное лицо храмовника расплывалось перед её взором, а от быстрого темпа её сердце бешено стучало, она была достаточно в себе, чтобы чётко осознать в этот момент – она не хочет выходить за Клетуса. Потому что с ним будет не так.       Танец продолжался, а Алесса вперилась взглядом в своего зеленоглазого партнёра, всё открывая и открывая для себя неприглядную правду. Она не хочет замуж, не хочет в Сенат, не хочет в Тень, не хочет ничего из того, что уготовано ей её высоким происхождением. Это всё сидр, будь он проклят. Вскружил ей голову, подарив секундную иллюзию, что её жизнь могла бы быть совсем другой. Достаточно. Её желания ничего не значат.       Мелодия умолкла, Алесса отпрянула, высвобождая свою руку из ладони храмовника, но он, обхватив её лицо ладонями, прильнул к губам поцелуем, гораздо менее скромным, чем прошлым вечером. У Алессы подкосились ноги, она схватилась за его плечо и услышала аплодисменты. На них смотрит вся таверна. Все видят, как дочь магистра целуется в таверне с каким-то проходимцем, хорошо хоть, ошейника на нём нет. Она оттолкнула храмовника, залепила ему пощёчину и подошла к стойке трактирщика. – Могу я получить ключи от комнаты? – Как поднимитесь на второй этаж, первая дверь налево, – ответил он, протягивая ей ключ, – приятного отдыха, госпожа.       Алесса влетела в комнату, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Лучше бы и правда к матери напросилась ночевать. Та бы ни на секунду не дала дочери забыть, кто она такая. Притвориться кем-то другим. Кем-то свободным. Она опустилась на застеленную кровать, глядя, как в дверь робко входит храмовник. Его щека покраснела от пощёчины. – Прости, – произнёс он, закрывая за собой дверь, – я заигрался. – Зачем ты это сделал? – Да просто… подумал, что тебе будет весело. Ты отвлечёшься. Девчонки любят танцы. – Зачем ты меня поцеловал? – уточнила Алесса. – Потому что захотел. – Захотел поцеловать меня на глазах у всех? – повысила она голос. – Ты в своём уме? – Я не знаю… я… вдруг почувствовал себя снова свободным. А когда я был свободным, я часто целовал красивых девчонок.       Алесса закрыла глаза и глубоко вдохнула. Он-то получит свою свободу. В тот самый день, когда она окончательно закуёт себя в цепи. – Надеюсь, в Верхнем Минратосе случилось что-то поистине ужасающее, – произнесла она, открыв глаза, – и всему Сенату в ближайшее время будет не до рассматривания моей жизни через лупу. – А что, за поцелуи с рабами тоже могут погнать из Магистериума? – За такой – могут. – Какой? – Мне надо принять ванну, – уклонилась Алесса от ответа и, встав с кровати, прошла за ширму, отделяющую наполненную горячей водой бадью от остальной комнаты, – а потом я собираюсь поспать. В нормальной позе и с нормальными снами. – Да, на такой огромной кровати сны должны быть отличные, – одобрил храмовник самую лучшую комнату в этой части Минратоса, – я бы тоже не отказался посмотреть отличные сны.       Алесса проигнорировала этот толстый намёк и взялась за корсет, зашнурованный и стянутый тугими ремнями. Обычно ей с этим помогала Эвия или Клетус, не к ночи он будь упомянут, но тут она оказалась со шнуровкой один на один, и от её лихорадочного дёргания руками за спиной, ремни затянулись в узел. – Слушай, – сдалась она и выглянула из-за ширмы, – ты не мог бы… – Что? – оживился храмовник, который уже без труда избавился от своего нагрудника и сейчас снимал пояс с ножнами. – Я не могу расшнуровать корсет. – Девчонки, – хмыкнул храмовник и подошёл к ней сзади. Она почувствовала его руки на спине и сразу же вспомнила, как он разминал её утром, – да у тебя талант вязать узлы. Даже не глядя.       Она терпеливо дождалась, пока он распутает узел, и глубоко вдохнула, когда корсет перестал сдавливать её грудь и отправился на пол. Храмовник тут же прижался к её спине, обнимая Алессу за талию. Она ощутила тепло тела сквозь его рубаху и свою сорочку, а его губы коснулись её шеи. – Ты лириума перебрал, что ли? – спросила она, отдирая от себя его руки. – Вчера в истерике бился, так не хотел со мной спать, а сегодня весь день от меня не отлипаешь. – Не бился я в истерике, – буркнул храмовник и отошёл, – тебя тоже не поймёшь. Вчера голову мою между ног себе сунула, а сегодня шарахаешься от меня, как от прокажённого.       Алесса стянула сорочку, бросила её на ширму и залезла в бадью. Вчера она ещё верила, что у неё получится быть настоящей рабовладелицей, которая относится к людям, как к вещам. А сегодня она точно знает, что ей это не по нутру. Что она хочет смотреть в зелёные глаза и целовать насмешливую улыбку, а не отводить взгляд и прятать лицо, глядя на стену у храмовника за спиной. Но у этого желания нет будущего. – Потереть тебе спинку? – спросил храмовник из-за ширмы. – Иди… куда-нибудь. – Я и так уже в благочестивой Андрасте. Куда я ещё могу пойти, это конец любого путешествия.       Алесса усмехнулась и принялась тереть кожу куском мыла. Горячая вода усыпляла, но хоть сидр уже выветрился и не путал её мысли. Смыв мыло, она вылезла из бадьи, обтёрлась полотенцем, надела сорочку и вышла из за ширмы. – Тебе бы тоже помыться не помешало, – сообщила она сидящему на полу храмовнику, который уже стащил вниз одну подушку. – Зачем? – Чтобы мне не пришлось до утра наслаждаться ароматами конюшни. – Не нюхала ты настоящего мужика, принцесса, – проворчал храмовник, вставая и проходя мимо неё, – сначала спят со всякими Клетусами напомаженными, а потом предъявляют к мужчинам нереалистичные требования. – Да, чистые подмышки – недостижимый идеал, – съязвила Алесса, – а ведь Клетус оттуда ещё и волосы удаляет. – А губы он не красит? – спросил храмовник, и вслед за этим раздался плеск воды.       Алесса не стала отвечать на этот идиотский вопрос, и, вернувшись на кровать, начала вытаскивать шпильки, держащие обёрнутую вокруг головы косу. Второй лучший момент дня после избавления от корсета – испортить туго заплетённую причёску. Она так увлеклась разбиранием прядей и расчёсыванием их пальцами, ведь гребня у неё с собой конечно же не было, что не сразу заметила, что храмовник уже закончил омовение и смотрит на неё, стоя рядом с ширмой. Она посмотрела на обтянутые полотенцем бёдра и перевела взгляд на лицо. – Что? – Я вдруг подумал, что встреть я тебя в таверне, я бы не стал с тобой знакомиться. – Почему? – Ты слишком красивая. Я бы испугался, что ты мне откажешь. – Я бы тебе не отказала, – вырвалось у неё, и она сразу же об этом пожалела. Храмовник приблизился к кровати, и сердце Алессы ухнуло куда-то вниз. – Привет, я Лиам, – произнёс он будничным тоном, – никогда тебя раньше здесь не видел. Откуда ты? – Я Алесса, – неуверенно ответила она, вставая с кровати, – я здесь проездом из… Антивы. – Я слышал, антиванские девчонки настолько страстные, что ни один мужчина не способен перед ними устоять. – Это правда, – подтвердила Алесса и поцеловала его, вложив в поцелуй всю страсть, которая накопилась в ней за этот долгий день.       Она не прервала поцелуй, когда руки храмовника сомкнулись на её ягодицах. Когда он толкнул её к стене, вдавливаясь в неё всем телом. Когда она стащила с него полотенце. Даже когда он стиснул сильные пальцы на её бедре, заставляя Алессу обвить ногой его талию, отчего его за мгновения затвердевший член вжался в её промежность, потираясь о влажные, чувствительные складки у неё между ног. Она продолжала целовать его, молясь, чтобы это произошло сейчас, пока она не передумала. Чтобы он трахнул её здесь, у этой стенки, стоя, пока она позволяет себе хотеть его. Пока она Алесса из Антивы, беззаботная и очень страстная. Но он чуть отодвинулся, лишая её такого приятного трения, уклонился от очередного поцелуя и посмотрел на Алессу, кусающую губы от разочарования. – Один мой приятель как-то переспал с антиванкой, – хрипло произнёс он, – рассказывал, что она его связала. Это случайно была не ты? – Вполне возможно. Как звали твоего приятеля? – Не помню.       Она поправила подол сорочки, глядя, как он отступает, и наклоняется к своей одежде, не сводя с Алессы взгляд, чтобы спустя мгновение выпрямиться и протянуть ей ремень. – Будь поласковей. Я считай что девственник – со мной ещё ни одна женщина не кончала. – Надеюсь, я буду первой. – Я постараюсь.             Он повернулся спиной и завёл руки назад, не дожидаясь приказа. Алесса начала перетягивать ремнём запястья. Её руки непослушно дрожали, хотя всё было так же, как вчера. Но только на первый взгляд. Сейчас она была по-настоящему возбуждена, и именно поэтому её колотило. И храмовник со своей внезапной покорностью только сильней это возбуждение раззадорил. Она закончила с его руками, не удержалась от удовольствия провести пальцем по твёрдой, рельефной ягодице, глядя, как мышцы сокращаются, реагируя на щекотку, обошла храмовника и села на кровать. Он смотрел на неё, дыша через чуть приоткрытый рот, а его вставший член не оставлял сомнений, что он тоже очень возбуждён. Алесса закинула ногу на ногу и решила, что хочет выяснить, насколько покладистым он согласен быть с ней сегодня. – Подойди.       Храмовник за пару шагов приблизился к кровати, и Алесса облизнула губы, еле удержавшись, чтобы не обхватить ими член, оказавшийся напротив её лица. Ну уж нет. Пусть сначала заслужит. – Встань на колени.       Он опустился на пол перед ней, ни на мгновение не сводя с Алессы взгляд. Она протянула стопу к его лицу. – Поцелуй.       Она была уверена, что он откажется. Подскочит, пылая возмущением, и будет до утра рассказывать ей, что настоящие мужчины таким не занимаются. Но он склонил голову и коснулся её ноги губами, заставляя Алессу заёрзать на простыне, чувствуя, как намокает под ней ткань сорочки. Храмовник не заметил её реакции, продолжая покрывать стопу поцелуями, заодно не обойдя вниманием ни один из пальцев, которые поджимались от каждого прикосновения. – Выше, – чуть слышно приказала Алесса, и храмовник послушно прильнул губами к лодыжке, поднимаясь поцелуями вверх, вдоль голени. Когда он дошёл до коленей, Алесса развела ноги, подтягивая подол повыше, открывая доступ к внутренней поверхности бёдер. Несколько коротких поцелуев на тонкой коже, и вот его губы впиваются в самое чувствительное место между ног, вынуждая Алессу податься к ним, чтобы получить больше и тут же жалобно застонать, от того, что эти губы куда-то пропали. Она посмотрела вниз, ожидая увидеть насмешку храмовника, который подразнил её, а теперь снова будет выделываться, но взгляд, с которым она встретилась, был совершенно серьёзным. – Я всё правильно делаю?       Она быстро закивала. Слишком быстро. Сейчас он догадается, что глупенькая принцесса уже с ума по нему сходит, и тогда точно начнёт над ней насмехаться. Но она ещё не закончила кивать, а он уже вернулся обратно к её нежным местам, проводя языком от входа вверх, к точке, в которой скопилось напряжение, столько времени не находившее разрядки.       Алесса скользнула рукой по шее храмовника, чтобы схватить его за ошейник, прямо как в своих фантазиях, но ладонь встретила лишь кожу, царапающую дневной щетиной. Ах да, она же сняла его. Приказать, чтобы надел обратно? Но вдруг он такой послушный сегодня, именно потому что она сняла ошейник? Не нужно портить момент, и так всё хорошо.       Она запустила руку в мягкие каштановые кудри, пропуская их между пальцами, проводя ногтями по коже, прижимая голову храмовника к себе, чувствуя, как его язык скользит по её клитору, вверх и вниз. В этот раз храмовник старался. Очень старался. Это ощущалось и в том, как он работает языком, и в том как как пытается ухватить губами всего и побольше там, у неё между ног. Но умения ему не доставало. Алесса быстро утомилась, двигая бёдрами в тщетных попытках подстроиться под рваный ритм ласкающего её языка, и за волосы оттянула храмовника от себя. – Сядь на кровать. – Тебе не нравится? – Мне очень нравится. Хоть и очевидно, что ты девственник. – Ты меня ранила, принцесса, – ответил храмовник, садясь на кровать и прислоняясь к изголовью, – я ради тебя переступил через собственную гордость, а ты со мной вот так. – Я ради секса с тобой соврала, что я из Антивы. По меркам Империи это считается предательством родины. – Мне нравится Алесса из Антивы. Кажется, я в неё даже немного влюблён. – Шут ярмарочный, – буркнула Алесса и придвинулась к нему, задирая подол.       Храмовник, не шевелясь, проследил, как она опускается на его член. Ну хоть тут у него всё без нареканий. Твёрдый, большой, даже не нужно искать лучшее положение, она чувствует его везде внутри себя. – Не вздумай кончить раньше меня. – Да, госпожа.       Алесса уткнулась своим лбом в его, обнимая храмовника за шею, снова путаясь руками в его волосах. Вот так. Глаза в глаза. Пусть лучше она пожалеет потом, чем опять будет притворяться Алессой из Тевинтера, холодной и безразличной искательницей удовольствий в спальне своего раба. Алессой из Антивы ей тоже притворяться не нужно. Она может побыть собой – одинокой девчонкой, жаждущей настоящей близости. Может даже, она тоже побудет немного влюблённой. До утра.       Она двигалась медленно и плавно, наконец-то никуда не торопясь. Не думая о том, что она поступает неправильно, не пытаясь быстрее достичь финала, чтобы сбежать из этой постели, не глядя храмовнику в лицо, горя от стыда за свой поступок. Он подался к ней, накрывая губы поцелуем, и она ответила на этот поцелуй с пылкой благодарностью, чувствуя, как от прикосновений храмовника к её губам, подбородку, шее, ключицам, её возбуждение копится и нарастает. Он прикусил ткань сорочки и потянул на себя. – Сними, – выдохнул он сквозь зубы.       Алесса вскинула руки, выбираясь из остатков одежды. Волосы зацепились за бретельку, и она рванула сорочку в сторону, не обращая внимания на боль, чтобы скорее вернуться к поцелуям, снова обнять храмовника, обвивая его шею, гладя плечи и спину, чувствуя его горячую кожу своим обнажённым телом. Он рыкнул что-то неопределённое и уткнулся лицом в её грудь, хватая губами сосок, втягивая его в рот, прикусывая и посасывая. Алесса застонала, не в силах молчать, пока он по очереди ласкает её соски, то нежно дразня языком, то терзая зубами до болезненного вскрика. От такого контраста её ощущения обострились до предела, и она просто продолжала двигаться, как в горячечном бреду, умоляя о разрядке, насаживаясь на член глубоко и размашисто, и впиваясь ногтями в плечи храмовника. – Да, да, да… – безостановочно шептала она ему на ухо, не способная выудить других слов из опустевшей головы. Кроме ещё одного, – да, Лиам, да…       Последнее “да” перешло в протяжный стон, и ноги Алессы задрожали, сдавливая бёдра храмовника, передавая ему эту дрожь, распространяющуюся по всему её телу от пульсирующего нутра, сжимающего его. Она замерла, уткнувшись лицом храмовнику в плечо, наслаждаясь сладкими спазмами, чувствуя, как стенки внутри сокращаются, обхватывая всё ещё твёрдый член. И вот тут ей наконец-то стало стыдно. Для Клетуса просьба рукой её потрогать – признак ненасытной шлюхи, а с храмовником она совсем лицо потеряла.Она робко подняла на него взгляд. – Твоя правда, принцесса, – произнёс он, с трудом фокусируясь на её лице, – похоже, никто со мной раньше не кончал. – Ну, может, всё же кто-то…– заплетающимся языком ответила она, слезая с храмовника и вставая на колени на кровати рядом с ним. – Развяжешь меня, чтобы я тоже… – Нет.       Она закрыла ему рот поцелуем, не давая высказать возмущение, и обхватила ладонью член, сжимая его, проводя пальцем по головке, размазывая влагу от его и её выделений. Храмовник одобрительно застонал ей в рот и подался к ней бёдрами, толкаясь в руку. Алесса задвигала ладонью, с удовольствием чувствуя под пальцами горячую бархатистую кожу подрагивающего от возбуждения и её прикосновений члена. Ей сильно стараться не пришлось, не прошло и минуты, как храмовник кончил, запачкав ей руку белёсой слизью. – Брр, – поморщилась она, вытирая руку о простыню, – ну и гадость. – Чай твой гадость, – обиделся храмовник. Алесса дернула его к себе за ремень, стягивающий руки, и принялась его развязывать, – я так понял, на член во рту можно не рассчитывать? – Если ты собираешься спустить эту дрянь мне в рот – да. – Это семя, дарующее жизнь, принцесса. Прояви немного уважения. – К чему? К ложке спермы? – Всё-таки ты мужененавистница, – сделал вывод храмовник, заворачиваясь в одеяло. – Ты вроде собирался спать на полу. – Ты погонишь меня на пол после всего, что между нами было? – Нет, – вздохнула Алесса, – только не толкайся, не храпи и не лезь обниматься. – Да, моя госпожа.       На следующее утро она проснулась от жары и от того, что её грудь будто сдавили железными тисками, которыми на деле оказались руки храмовника, пообещавшего не лезть обниматься. В окно били солнечные лучи, Алесса выползла из-под тяжёлой руки и потрясла храмовника за плечо. – Просыпайся, нам пора домой. – Не хочу домой, – пробормотал он, отворачиваясь и демонстрируя ей свои безупречные ягодицы, – давай снимем эту комнату, будем есть мясо, пить сидр, трахаться, ты не выйдешь за Клетуса и не станешь магистром. – Если я не стану магистром, ты и правда не попадёшь домой, – вздохнула Алесса, – давай, храмовник, у меня дел полно.Праздник окончен. – Разве ты не хочешь, чтобы твоя жизнь была вечным праздником? – спросил храмовник, садясь на кровати. – Нет, тогда я стану, как Клетус. – Алесса, – он схватил её за руку, не давая встать, – я был серьёзен вчера. Я правда вдруг понял, как сильно ты мне нравишься.       Алесса замерла, глядя в зелёные глаза, смотрящие на неё с неожиданным участием, и сглотнула, не зная, что ответить, ведь ей бы тоже хотелось остаться в этой таверне, есть мясо, пить сидр и трахаться. Из шока ей вывел какой-то шум внизу. – Забудь об этом, – она вырвала руку и спустила на пол ноги, ища выброшенную неизвестно куда сорочку. – Почему?       От необходимости отвечать её спасла распахнувшаяся дверь, в которую вошла делегация из пары храмовников, Клетуса и его рогатого телохранителя. Алесса нырнула под одеяло, представляя, как это выглядит. Она голая и растрёпанная, её храмовник голый и без ошейника, они вдвоём в постели на скомканных простынях, и в этой комнате прямо-таки пахнет сексом. – Слава Архонту, я тебя нашёл! – воскликнул Клетус, переводя взгляд с Алессы на её раба. – Да я и не терялась, – ответила Алесса, стараясь сохранять невозмутимость, – меня коллеги твоего эскорта домой не пустили. Я что, должна была у ворот ночевать? – Ворота открыли, – он подошёл и попытался выдернуть её из кровати голышом, явно собираясь опозорить перед свидетелями, но Алесса угрожающе сощурила глаза, и он отступил, – ты идёшь домой. – Мне надо за постой заплатить сначала. – Я уже всё оплатил. – Что бы я без тебя делала, – язвительно произнесла Алесса. – Ходила бы по дешёвым кабакам и трахалась там с дикими животными, очевидно! – сорвался Клетус. – Господа, подождите за дверью, будьте любезны, – обратилась Алесса к храмовникам, – Клетус, прикажи своему чудовищу выйти, я хочу поговорить наедине. – Тогда пусть твоё чудовище тоже выйдет. – Ладно, пусть твоё чудовище остаётся.       Храмовники покинули помещение. Алесса поднялась с кровати, демонстрируя свою наготу жениху, сохраняющему невозмутимость кунари и храмовнику, чей взгляд она ощущала пониже спины чуть ли не физически. Она надела сорочку и приблизилась к Клетусу. – Ты чего пришёл? – Я зашёл к тебе сегодня утром, а твоя служанка сказала, что ты не пришла ночевать! Я волновался за тебя, Алесса! Я твой жених, и мне не безразлично, где ты проводишь ночи, особенно теперь! – Почему? – спросила Алесса, понимая, что то, что она сейчас узнает, испортит ей всё впечатление от прошлой ночи. – Что произошло в Верхнем Минратосе? – Первого Чародея вчера нашли мёртвым в его кабинете.