Госпожа магистр

– Так, давай-ка повторим ещё раз. Ты считаешь, что твоя мать убила твоего отца, убила Первого Чародея и теперь собирается убить тебя? – Да, – подтвердила Алесса, глядя на храмовника, прогуливающегося между кустами камелий, пышно цветущих в её саду.       Когда она пустилась на его поиски, чтобы поделиться соображениями о череде смертей в своём близком окружении, то не рассчитывала, что обнаружит его среди цветов, машущим мечом на пару с одним из охранников, в чьи обязанности входила охрана ворот поместья. Лязганье стали заглушало забористую ругань садовника, который хватался за сердце, но не решался вступить в битву за жизнь вверенных ему растений. При виде Алессы он радостно устремился к ней, не прекращая ругаться, только теперь ещё и с описанием всех кар, которые госпожа обрушит на головы зарвавшихся юнцов. Алесса разогнала этот мужской клуб по варварским интересам, заверила садовника, что за каждую сбитую мечом камелию они поплатятся кровью, устроила храмовнику словесную выволочку за то, что он затеял тренировку на боевом оружии, и вывалила на него уйму подозрений касательно собственной матери. – Ты понимаешь, насколько это серьёзное обвинение, принцесса? – Если бы я не понимала, я бы сейчас разговаривала с Сенатом, а не с тобой. Но я не готова всерьёз обвинить свою мать в двух убийствах, не имея на то веских оснований, – Алесса поскребла ногтем деревянную скамейку, пытаясь сковырнуть краску, но отец приказал покрасить мебель в саду прошлым летом, и краска ещё не успела потрескаться. Тогда Алесса начала ковырять собственную ладонь, – согласно официальным заключениям, Максимилиан умер от внезапной остановки сердца. Ни ран, ни следов борьбы, ни признаков отравления, ни посторонней магии. Засиделся до ночи за работой, а утром его… – она поморщилась, сковырнув кожу, и сжала руки в кулаки, – утром его обнаружил один из старших чародеев, бездыханным и давно остывшим, как выразился Авернус, когда я на прощальной церемонии спросила, что ему известно. – Ты допрашивала людей на похоронах? – Я общалась с людьми на похоронах, – Алесса снова посмотрела на храмовника, – имею я право знать, как умер близкий друг моего отца? – Имеешь, – согласился он, – но если отбросить эмоции и желание найти виновного, могло ли случиться так, что и твой отец и Первый Чародей действительно умерли своей смертью? – Конечно. Имперские маги тоже люди, и так же внезапно смертны, как все остальные, – она сложила руки на груди, чувствуя, как саднит оставленная на ладони царапина, – но это слишком подозрительное совпадение, не находишь? Сначала мой отец умирает от инсульта, потом его друг от сердечного приступа. Первый был женат на моей матери, и они плохо ладили, второй накануне своей смерти обсуждал с ней, как от меня избавиться. – Со слов твоей подруги, – напомнил храмовник, – она могла тебе наврать. – Я точно знаю, что мама приходила в Круг. Она сказала, что пришла поговорить с Первым Чародеем, ты это тоже слышал. Как минимум, тут Виктория не солгала. Да и зачем ей лгать? – Чтобы подставить твою мать, – предположил храмовник, – чтобы выставить тебя дурой перед Сенатом, когда ты примчишься бездоказательно её обвинять. Чтобы отвести подозрения от себя. Виктории, кстати, случайно не выгодна смерть начальства? Кто теперь займёт должность Первого Чародея? – Любой Старший Чародей, родившийся в позапрошлом веке, – мрачно пошутила Алесса, – нам с Викторией до этой должности не дожить. Если конечно она не планирует продлевать свою жизнь за счёт чужих. – Я думаю, она планирует. Видела, что она с рабскими сосками делает? – Надо тебе тоже проколоть. Вдеть цепочку и дёргать тебя за неё, когда ты слишком наглеешь. – Мне ведь может и понравиться. – Храмовник, давай серьёзней, а? – покачала головой Алесса. – Мне сейчас совсем не смешно. – Ну хорошо, – он опустился рядом с ней на скамейку, – допустим, я согласен, что это сделала твоя мать. И что дальше? – Надо вывести её на чистую воду. – Как? – Я надеялась, ты мне подскажешь! – разозлилась Алесса. – Может, у храмовников какие-нибудь секретные техники допросов имеются? – Ты хочешь, чтобы я пытал твою мать? – Если бы она была хоть немного похожа на меня, я бы просто подбросила тебя ей, и через неделю она созналась бы в чём угодно, лишь бы я избавила её от твоего присутствия. – Ты такая злая принцесса, – он протянул руку к её щеке, и Алесса отмахнулась от него, как от назойливой осы, – это из-за смерти Первого Чародея, из-за твоей матери, или из-за того, что произошло между нами? – Ничего не произошло.       Он продержался четыре дня. Три дня траура, и щедро добавил ещё один от себя. Целых четыре дня храмовник не заговаривал с ней о том, что они делали в таверне, о том, что он сказал ей, и о том, что она ему ответила. Извёлся весь, наверное. Чудом выдержал хоть какие-то приличия. – Что-то точно произошло, – не оставил он попыток дотянуться до её лица, – я помню, ты говорила мне что-то… кажется, что-то вроде “Да, да, Лиам, да…”. – Хватит! – Алесса ударила его по ладони и вскочила со скамьи. – Эти разговоры неуместны. Между нами был секс. Первый нормальный секс в твоей жизни, насколько я понимаю. Тебя это очень впечатлило, и ты вдруг решил, что я тебе нравлюсь. Это самообман. Или гормоны. Или я не знаю что. – Я решил это раньше. Не после того секса. – Это не важно. Между нами ничего нет и не будет. Здесь нечего обсуждать. – Любишь ты всё усложнять. – Зато у тебя всё просто! – опять рассвирепела Алесса. – “Привет, я Лиам! Я снимаю девчонок в тавернах, хорошо провожу время, и исчезаю из их жизней, оставив им беременности, болезни и воспоминания о невпечатляющем сексе!”. – Ты ревнуешь, что ли? – задал храмовник вопрос, от которого Алессу захлестнула ярость и понимание, что он такая же эмоциональная дубина, как Клетус. – Я говорю о том, – она схватилась за ошейник, нагибаясь к лицу сидящего храмовника, – что ты не привык думать о последствиях, потому что тебя они никогда не касаются. Ты трахнул девчонку в таверне – и тебя не волнует, что будет дальше, ты вернёшься в Круг и будешь дальше жить свою жизнь, пока она расхлёбывает последствия одноразового секса. Ты сказал, что я тебе нравлюсь, и теперь ждёшь, что я отвечу тебе взаимностью, просто потому что тебе так хочется. И для тебя снова не будет никаких последствий. Ты вернёшься домой и снова будешь трахать девчонок из таверн, только теперь будешь кадрить их ещё успешней, рассказывая жалостливую историю о том, как ты побывал в рабстве. А я останусь тут – со всеми моими обязательствами, мужем, которого я ненавижу, и с разбитым сердцем. – Или ты можешь уехать со мной, – он отвёл её руку от ошейника. – Или в двери моего поместья сейчас войдёт Думат и скажет “Алесса, как ты смотришь на то, чтобы открыть вместе со мной кондитерскую лавку?”. – Что тебя здесь держит? – Лучше задайся вопросом, что меня ждёт, если я уеду. Что нас с тобой ждёт. – Я не знаю, – пожал плечами храмовник, – а что бы ты хотела? – Точно не скрываться по всему Ферелдену от толпы храмовников, которым отдали приказ по возможности доставить меня живой. И не отношений с инфантильным разгильдяем, который поглощает лириум в таких количествах, будто у него где-то припрятаны запасные органы. – Я не спрашивал, чего бы ты не хотела. Я спросил, чего ты хочешь. – Сейчас я больше всего хочу узнать, кто причастен к смерти моего отца и Первого Чародея. – А когда узнаешь? – Сдам убийцу Сенату. – Принцесса, ты же понимаешь, о чём я спрашиваю. Не уходи от ответа. – Я не обязана отвечать. Моё будущее никак с тобой не связано, это не твоё дело. – Дела можно делегировать. – Я бы тебе даже чистку моих ушей не делегировала. – Это могло бы нас очень сблизить, кстати, – заметил храмовник, – мама мне в детстве уши чистила. Деревянной палочкой. – Госпожа!       Алесса отпрянула от храмовника, делая вид, что очень озабочена состоянием камелий в саду. Получивший выговор охранник шагал по выложенной крупными булыжными камнями дорожке с ещё более виноватым видом, чем минутами ранее, когда он покидал сад под злорадствования садовника. – Госпожа, – повторил он, – ваш жених у ворот, – эту фразу он произнёс так устало, что Алесса сразу представила, как Клетус орёт на её охрану: “Впустите меня, остолопы, я её жених!”. Охранник тут же подтвердил её предположения, – требует его впустить. – Принесла нелёгкая, – буркнула Алесса и добавила громче, – проводи его сюда.       Храмовник перестал вальяжно растекаться по скамейке и занял место у неё за спиной. Алесса чувствовала его напряжение. Затылком, лопатками, поясницей. Он что, считает, что Клетус представляет для неё опасность?       Сама Алесса так не считала. Ей было неуютно рядом с женихом. Она не любила оставаться с ним наедине. Но вовсе не потому что она его боялась, а потому что он вызывал у неё отвращение. Чем дальше – тем больше. И сейчас, вышагивая по дорожке дёрганым шагом в сопровождении своего раба-кунари, он её особенно бесил. – Я слишком часто вижу тебя последнее время, любимый, – произнесла она, когда Клетус приблизился достаточно, чтобы её услышать, – не ты ли говорил мне – “увидимся на праздновании Дня лета”?       Он остановился в паре метров, глядя поверх её головы. Он что, смотрит на храмовника? Этот идиот ведь ничего неприличного её жениху не показывает у неё за спиной? – Клетус, зачем ты пришёл? – она смягчила тон. Не надо усугублять заполнившее сад напряжение. И ширить пропасть между ней и женихом. Они поженятся, это уже решено, и только ей самой решать, с каким настроением она вступит в этот брак. Так что хватит каждым словом, жестом и взглядом напоминать себе и ему, как сильно она этого не хочет. – Нам нужно поговорить, – всё так же не глядя на неё, ответил Клетус. – Я тебя слушаю. – Не здесь. – Хорошо, пойдём в дом.       Клетус отдал короткий приказ рабу, который встал у скамьи каменным изваянием. Алесса зашагала к террасе, всё гадая, зачем жених опять явился в её дом без приглашения. – Оставь нас вдвоём! – услышала она и, обернувшись, обнаружила, что храмовник идёт за ней, не реагируя на окрик Клетуса. Алесса встретилась со своим вдруг очень заинтересовавшимся выполнением рабочих обязанностей телохранителем взглядом и покачала головой. Тот в ответ скорчил очень гневную гримасу, демонстрирующую, как сильно он не хочет оставлять их с Клетусом вдвоём, но послушно отступил обратно к скамейке. – Уже понимаете друг друга без слов? – едко произнёс Клетус, когда они прошли в гостиную, поднялись по лестнице и вошли в спальню. Внизу их беседе могли помешать слуги, в кабинет отца, помня сон о похищении стола, она его вести не хотела, а других вариантов, где можно уединиться, она не придумала. – Разве это не значит, что я прекрасно воспитала своего раба? – ответила Алесса, всё ещё пытаясь спокойным тоном предотвратить надвигающееся выяснение отношений. Это было именно оно. Это было ясно как по язвительным репликам жениха, так и по тому, что, подойдя к нему ближе, Алесса учуяла запах алкогольных паров. – Ну конечно, всё дело в хорошем воспитании, – кивнул Клетус, – а совсем не в том, что ты с ним трахаешься.       Первым порывом Алессы было рассмеяться от такого нелепого обвинения. Человек, который притащил в её постель голую эльфийку, предъявляет ей за то, что она трахается со своим рабом. Лицемерие истинного имперца. А если бы он узнал, что она случайно сидра глотнула, тоже бы обвинениями бросался, дыша на неё алкоголем? Но в следующее мгновение она признала, что у Клетуса есть веская причина злиться, даже если он о ней и не знает. Она трахалась не с рабом, а с храмовником из Ферелдена, которого хотела до дрожи в руках. Только его одного. Парня по имени Лиам. Глупо сравнивать себя с Клетусом, который раз в неделю клички рабыням меняет, чтобы не приедались. – Дорогой, – она приблизилась к нему вплотную, стараясь дышать через раз, – ты выпил и навыдумывал себе… – Я видел тебя с ним! – ткнул ей в грудь пальцем Клетус. – По-твоему, я идиот?! – Нет, – замотала головой Алесса, – нет, что ты. Конечно же ты меня с ним видел, я этого и не отрицаю. Я развлекалась с рабом, что такого? – Развлекалась, – он усмехнулся и схватил Алессу за запястье, больно сжимая, царапая кожу камнем на перевернувшемся на пальце перстне, – так же, как с этим твоим… как его звали? – Никак, – мгновенно расхотела успокаивать жениха Алесса и принялась выкручивать свою руку из его пальцев. Но он вцепился ещё сильней, второй рукой прижав её к себе за талию, а затем опустив её ниже, задирая юбку. – Что, даже имени его не запомнила? – он приник губами к её уху, пока Алесса тщетно пыталась оттолкнуть руку, лезущую ей в нижнее бельё. – Того оборванца, к которому ты сбегала с занятий в Круге. Он бы расстроился, узнай, как быстро ты его забыла. Ах да, он не может расстроиться, он ведь…       Алесса наконец-то оттолкнула жениха, и ударила его ладонью по щеке, не давая закончить фразу. Ответный удар по лицу заставил её покачнуться и схватиться рукой за прикроватную тумбу, чувствуя, как из рассечённой перстнем губы по подбородку стекает горячая струйка. Она провела рукой по лицу, размазывая по пальцам кровь, и подняла взгляд на Клетуса. – Алесса, – он кинулся к ней, но она выставила испачканную руку, уверенная, что с его брезгливостью он не решится приблизиться, – я не хотел… это случайность… ты же первая… – Уходи. – Я никуда не пойду! – тут же растерял он всё желание оправдываться. – Пока мы не разберёмся! – В чём? – Когда мы поженимся, ты избавишься от этого… – он запнулся, подбирая слова, и немного опасливо глядя на Алессу, которая всё трогала рассечённую губу, – я не хочу видеть это в своём доме! – В нашем. – Что? – В нашем доме. Если мы поженимся, у нас будет наш дом. Наши рабы. Если ты решаешь, от кого я должна избавиться, я тоже хочу. Начну с Селесты, я думаю. – Не сравнивай! – взвизгнул Клетус. – Мои рабы знают своё место! И я, в отличие от тебя, не тащу в постель всякую шваль! – Ты должен радоваться, что я тащу в постель всякую шваль, – произнесла Алесса, ни секунды не сомневаясь, стоит ли говорить то, что пришло ей в этот момент в голову, – если бы не моя склонность тащить в постель всякую шваль, Клетус, ты бы в ней никогда не оказался. Потому что ты избалованный, капризный, истеричный маменькин сынок.       Её ноги подкосились за мгновение до того, как она поняла, что Клетус применил заклинание. Он толкнул её поперёк кровати, нависая сверху, вжимаясь в неё, придавливая собой к матрасу. – Повтори. – Ты избалованный…       Он рванул её за волосы, наматывая их на кулак. И в этот момент Алесса наконец-то осознала, что он её ударил. Её никто никогда не бил. А этот урод разбил ей губу, а сейчас дерёт за волосы и снова лезет под юбку, не спросив разрешения. Она встряхнулась, выходя из шока, в который её вверг удар по лицу и ощутила, как её охватывает ярость. Сейчас она разорвёт эту помолвку раз и навсегда. И Клетус больше никогда не явится к ней домой без приглашения.       Его магия давила на неё, и Алесса пыталась сосредоточиться, чтобы вырваться из-под гнёта и дать отпор. Не думать о том, что Клетус стаскивает с неё нижнее бельё, трогает её, дышит на неё алкоголем. Закрыть глаза, отрешиться от происходящего, нащупать в переплетении заклинаний тонкое место, разорвать его своей магией и разрушить сеть, прибившую её к кровати. Она уже почти нашла выход, но давящие на неё заклятия вдруг исчезли, она услышала удар и крик Клетуса. – Убери от меня свои руки!       Алесса развернулась и села на кровати. Клетус стоял, прижатый к стене, вытянувшись в струну, и смотрел на лезвие меча, приставленное к его горлу. На лице храмовника, держащего одной рукой меч, а другой сжимающего плечо её обидчика, играли желваки. – Одно слово моей госпожи, – произнёс он так тихо, что Алесса еле расслышала, – и я убью тебя. – Отпусти его, – приказала она, поправляя задравшееся платье, – и убери меч. Храмовник отступил, пристально глядя на Клетуса, но меч в ножны не убрал. – Прошу, дай мне повод, – процедил он. – Ты хоть представляешь, что тебе за это будет?! – Клетус опять сорвался на крик. – Ничего не будет, – встала с кровати Алесса, – если ты конечно не хочешь, чтобы всем стало известно, как ты со мной обращаешься. – Ты не понимаешь, что творишь, Алесса, – ответил Клетус, обходя храмовника и двигаясь к двери, – если бы твой отец… – Мой отец мёртв, – отрезала она, – он умер, Клетус. Ты это прекрасно знаешь, иначе бы ты не вёл себя со мной так бесцеремонно. Ты знаешь, что за меня некому заступиться, что я одна, что я растеряна и охвачена страхом за своё будущее. Ты приходишь сюда, врываешься в мой дом, осыпаешь меня упрёками, и мне становится ещё страшней от мысли, что я проведу всю свою жизнь с человеком, который, кажется, только и ждёт, когда же я окажусь полностью в его власти, одинокая и беззащитная. – Не надо строить из себя жертву! – Клетус дёрнулся было к ней, но храмовник с мечом перегородил ему путь. – Я здесь жертва, Алесса! Тебе всегда было плевать на меня! Я так ждал, когда же ты наконец поймёшь, как сильно я люблю тебя! Я ждал, когда ты говорила, что у тебя на первом месте учёба, а не отношения! Я ждал, когда ты врала мне, что собираешься лечь спать пораньше, а сама сбегала из дома в нижние районы, чтобы трахаться с этим своим… Я ждал со дня нашей помолвки, пока ты водила меня за нос, обещая скорую свадьбу! Я только и делаю, что жду, когда ты наконец-то выберешь меня! – Он понизил голос и отступил обратно к двери. – Но я тебе не нужен. Ты меня используешь, чтобы с помощью моего отца попасть в Магистериум. А я так люблю тебя, что согласен и на это, лишь бы ты была со мной.       Алесса хотела бы много ответить на это. Что ей не нужна его болезненная любовь, или то, что он называет этим словом. Что узнай она, что восемь лет назад он следил за ней по ночам, чтобы узнать, где и с кем она трахается, она бы и близко к нему не подошла, потому что он ненормальный. Что она передумала, и свадьбы не будет. – Увидимся на праздновании Дня лета, – произнесла она, пройдя к двери и распахнув её, не оставляя Клетусу сомнений, что разговор окончен.       Когда он вышел, адресовав свой последний гневный взгляд храмовнику, Алесса вернулась на кровать и присела на краю, рассматривая узоры на лежащем на полу ковре. Кровь запеклась и стягивала кожу, нужно было привести себя в порядок, но у Алессы не было на это сил. У неё не было сил даже спросить у храмовника, как он оказался в её спальне. Он начал разговор первым. – Не знал, что у вас с Клетусом такое богатое совместное прошлое. – У всех имперских аристократов есть совместное прошлое, – произнесла Алесса, продолжая изучать ковёр, и потрогала языком опухшую губу, – мы растём вместе, учимся вместе, встречаемся на балах и приёмах… Ребёнок ещё только растёт в материнской утробе, а родители уже начинают договариваться, кто с кем вступит в брак. – Так ты выбрала его не сама? – Сама, – Алесса подняла голову, и заметила, как дёрнулся кадык храмовника, когда тот увидел, что у неё с лицом, – отец решил, что я способна выбрать себе мужа сама. Он ошибся. – Тебе надо обработать ссадину. Я схожу за Эвией. – Не надо, – попросила Алесса, – не хочу, чтобы она это видела. – Тут нечего стыдиться, принцесса. – Мне и не стыдно, – она встала и подошла к трельяжу у окна, глядя на себя в зеркало. Взлохмаченная, с рассечённой губой и пустым взглядом, – наш повар как-то порезал палец. Порез был не опасный, но крови было так много, что даже на пол накапало. Эвию отправили убрать, а у неё случилась истерика. – Какая-то она очень нежная для рабыни. – Отец выделял её среди остальных рабов, – Алесса брызнула духами на салфетку и начала вытирать кровь. Ссадину защипало от спирта, – дал ей отдельную комнату, всегда был с ней ласков, научил её тевину. – А всеобщему не научил. Чтобы она не сбежала.       Алесса посмотрела на отражение храмовника, стоящего поодаль, позади неё. Он наблюдал, как она обрабатывает рану, сложив руки на груди. Она повернулась, прислоняясь к столику, на котором теснились косметические принадлежности. – Она может выучить всеобщий, если хочет. В доме полно книг, остальные слуги говорят на всеобщем. – Когда она будет его учить? Между уборкой, стиркой и причёсыванием твоих прекрасных волос, принцесса? Она встаёт раньше всех в доме и ложится самой последней. – Это её выбор, – возмутилась Алесса, – у неё выходные есть, но она постоянно что-то делает по дому. Я что, должна ходить за ней и запрещать? – Выходные? У рабыни? – скептически уточнил храмовник. – А где мои выходные тогда? – Она не рабыня, – сообщила Алесса, – она прислуга на жаловании. Как и все слуги в этом доме. Ты здесь единственный раб. – Чего? – не понял храмовник. – Как это? Почему ты раньше не сказала? – Ты не спрашивал. Причём, не только у меня, но и у остальных слуг. Откуда такое высокомерие, храмовник? Живёшь в этом доме и ни с кем не общаешься. – У меня времени не было, я тевин учил, – буркнул храмовник, – сегодня вот попробовал пообщаться – ты нас разогнала. Я не понимаю, тебе же досталось всё отцовское имущество – дом, рабы… – И я дала им свободу, предложив остаться в качестве прислуги. Большинство согласились, – Алесса качнула головой, – и сейчас, когда ты сказал про Эвию, я вдруг поняла, как я ошибалась, думая, что они остались, потому что не хотели бросать такую хорошую и чудесную меня. Правда в том, что им больше некуда идти. Какая же я дура. – Ты дала им свободу? – переспросил храмовник, пропустив мимо ушей всё, что она сказала дальше. – Тогда почему… как ты оказалась на невольничьем рынке?       Она отошла от трельяжа и с ногами забралась на кровать, обхватив руками колени. Храмовник всё стоял неподалёку от двери, словно опасаясь, что вернётся Клетус, и смотрел на Алессу так, будто видит её впервые. Он вздохнула. Он всё равно будет с ней на праздновании. И обязательно услышит, как кто-нибудь говорит “А помните, как малышка Саверрион выступала в Сенате? Просила освободить рабов, ну что за прелестное дитя”. – Я никогда не думала о том, что произойдёт, когда не станет отца, – начала она своё повествование издалека, – я вообще не представляла, что он уйдёт так рано. И уж тем более, я не думала о том, кому достанется всё его наследие, но, честно говоря, я надеялась, что не мне. Я понимала, что у него нет наследников, кроме меня, но я в тайне верила, что он проживёт так долго, что мне никогда не придётся брать в руки бразды правления семьёй Саверрион. Сколько я себя помню – я бежала от этих обязательств, как могла. Клетус прав – я пудрила ему мозги. Я заключила эту помолвку, когда отец ещё был жив, уверенная, что я смогу бесконечно оттягивать день свадьбы. Что мне некуда торопиться, что я могу существовать в этом подвешенном состоянии бесконечно. И так во всём. Я никогда не думала, что буду стремиться в Сенат, ведь место в нём уже занято моим отцом, а меня вполне устраивает роль наставницы в Круге. Я занималась изучением Тени с ним только потому что ему это нравилось, но никогда всерьёз не верила, что все его исследования перейдут мне. И я даже не пыталась притворяться правильной имперской аристократкой, потому что не считала, что мне в самом деле нужно место в этом обществе, которое не примет меня такой, какая я есть. Ну считают они меня блаженной – и что? – Почему они считают тебя блаженной? – перебил её храмовник. – Семь лет назад я выступила в Сенате с речью о том, что рабство – это плохо! – Алесса истерически засмеялась, понимая, как глупо это звучит из её уст сейчас. – Представляешь, я пришла туда к ним и сказала “отменяйте рабство, старые пердуны, мне не нравится”. И конечно же они помнят об этом до сих пор. – Таааак… – неуверенно протянул храмовник, глядя, как она заливается смехом. – А потом я увидела завещание отца, и это было как будто меня выдернули из моей тёплой постели и поставили голой посреди площади. Больше не спрячешься, я вся на виду. Все следят за госпожой Саверрион. Что она будет делать? Какие шаги она предпримет? И госпожа Саверрион пошла покупать раба! – она снова расхохоталась, давясь смехом. – Чтобы они увидели у себя там, в Сенате, что я изменилась! Что я достойна быть среди них! Ведь я могу обращаться с людьми, как со скотом, а это самое главное для хорошего имперского магистра! – Ага, – подтвердил храмовник, осторожно приближаясь к ней. – Только это всё бред собачий! – выпалила Алесса. – Я не магистр. И отец это знал, иначе бы готовил меня к тому, что меня ожидает после его смерти. Но он пустил всё на самотёк. Мои взгляды на рабство виделись ему очаровательной придурью, и он не считал нужным объяснить мне, что с ними я стану изгоем, пока я сама не поняла это, выступив перед Сенатом. Он сказал, что мне пора подумать о замужестве, и когда я выбрала Клетуса, просто согласился с моим выбором, даже не пытаясь вмешаться и выяснить, что именно я выбрала. Я не знаю, зачем он написал это проклятое завещание, о чём он думал в этот момент, и спросить я его не могу, потому что его больше нет ни в этом доме, ни в моей жизни!       Слёзы, катящиеся по щекам были так же внезапны, как смех. Они стекали вниз, огибая нос, текли по губам, отчего ссадину снова защипало, срывались вниз с подбородка и затекали под ворот платья. Алесса не могла остановиться. Она и не хотела. Она хотела наконец прорыдаться за все дни, что она запрещала себе плакать, чувствуя, что если она оплачет отца – это будет означать, что его в самом деле больше нет. Что его и правда нашли мёртвым и похоронили в фамильном склепе, что он не уехал, не сбежал из Минратоса, не инсценировал смерть, не вышел из дома, чтобы купить реагентов в алхимической лавке. Он не вернётся, не обнимет её и не вытрет её слёзы. Он окончательно и безвозвратно мёртв.       Пока она заливалась слезами, размазывая их кулаками по лицу, храмовник дошёл до кровати и неуклюже опустился на неё, заключая Алессу в объятия. – Не плачь, не надо, – произнёс он, и от его жалостливого тона Алессу прорвало ещё сильней. Она уткнулась лицом ему в шею, всхлипывая и вздрагивая, чувствуя, как он гладит её по спине, слушая, как шепчет что-то утешающее ей на ухо. Недостаточно, чтобы совсем успокоиться, но лучше, чем плакать в одиночестве. – В том, что ты купила именно меня, есть даже что-то… льстящее моему самолюбию, – произнёс он, когда Алесса наконец-то затихла в его объятиях. – Что? – подняла она на него заплаканное лицо. – Что ты несёшь? – Ну смотри, ты принципиальная противница рабства, опозорилась в Сенате, отпустила отцовских рабов… но увидев меня на рынке, не смогла устоять. Поступилась принципами, чтобы заполучить меня. – Увидев тебя на рынке, я подумала, что ты можешь быть очень опасным, – поспешила разочаровать его Алесса, – кто же знал, что ты просто болтун. – От Клетуса я тебя защитил. – Как ты узнал, что меня нужно защищать? – задала Алесса с самого начала интересовавший её вопрос. – Ты же был в саду. – Я… – он отвернул голову, прячась от её заинтересованного взгляда, – я почувствовал, когда он тебя ударил. – Почувствовал? – Да… или… я не знаю… Увидел? Это было как вспышка. Мгновенный яркий образ. Я просто знал, что он тебя ударил. – Заклинание, – догадалась Алесса. – значит, вот как оно работает. Его нужно снять как можно быстрее. – С чего это вдруг? – удивился храмовник. – Ты же меня для этого и зачаровала. – Я была напугана, – призналась Алесса, – я боялась тебя, боялась, что за мной придут убийцы. – А теперь ты не боишься? – Убийц боюсь. Но это слишком тесная связь, она может навредить тебе или нам обоим. Ты уже себя странно ведёшь. – Ты думаешь – моя симпатия к тебе – побочный эффект заклинания? – возмутился храмовник. – Снимем – узнаем. –Я не согласен. – Твой голос тут явно не решающий. – Принцесса, – он положил ладонь на её щёку, стирая большим пальцем каплю под носом, – ты всё ещё в опасности, и я хочу знать, если на тебя опять кто-то нападёт. Потерпи по крайней мере до праздника, на котором соберутся все люди, которые могут желать твоей смерти. А потом уже решим. Ты решишь, моя госпожа, – не смог он не съёрничать напоследок. – Ладно, – Алесса выбралась из объятий и села, свесив ноги на пол, – я собираюсь поговорить с матерью на празднике. Вряд ли она станет убивать меня при толпе свидетелей, верно? – Тебе виднее, это же твоя мать. – Я думаю, всё же, не станет. – И что, ты просто обвинишь её в убийстве Первого Чародея? – Не просто, – Алесса повернула к нему голову, – я собираюсь пошариться в его кабинете и поискать улики. И ты мне поможешь. – Как? – Кабинет хорошо охраняется. Но обойти охранников для меня труда не составит. Гораздо сложнее разобраться с защитными чарами, которыми окружён кабинет, их накладывал лично Максимилиан, я не уверена, что смогу их снять. В одиночку. Но с храмовником, который умеет рассеивать заклинания, может получиться. С Клетусом ты легко справился, со статичным заклинанием мы вдвоём сможем разобраться. – С Клетусом мне повезло, – признался храмовник, – он был слишком занят тобой. Не думаю, что один на один я бы с ним справился. – Этого и не нужно, – Алесса встала, – уже почти стемнело, в Круге все, кроме охраны, скоро лягут спать. Проберёмся в кабинет и поищем что-нибудь, чем можно прижать мою мать к ногтю.       Только она собралась звать Эвию, чтобы та помогла ей затянуть корсет, как храмовник подскочил с кровати и начал стаскивать с неё платье. Когда оно повисло на талии, Алесса повернулась, и открыла рот, глядя, как храмовник тянет его вниз. – Что… какого… что ты делаешь? – Укладываю тебя спать, – ответил он и начал подталкивать оставшуюся в нижней рубашке Алессу к кровати. Она попятилась, но он отогнул покрывало и одеяло и буквально запихал её в постель. – Ты совсем рехнулся? – задала Алесса риторический вопрос, глядя, как он ослабляет ремни нагрудника. – Нет, – ответил он, продолжая раздеваться, – в Круге все спят, и тебе надо поспать, а не искать приключений на свою задницу во взвинченном состоянии. Завтра вломимся в чужой кабинет. – Но… – он влез под одеяло и развернул Алессу спиной к себе, обнимая одной рукой за талию, другой за грудь. – Всё, принцесса, спокойной ночи.       Она уставилась в незанавешенное окно, глядя, как на улице смеркается, и пытаясь понять, что сейчас произошло. Храмовник, тем временем, потёрся лицом о её макушку и шумно втянул носом воздух. Спустя мгновения Алесса ощутила, как сквозь ткань сорочки ей между ягодиц упирается что-то твёрдое. – Я чувствую твой стояк, – мрачно сообщила она. – Ну прости, сердцу не прикажешь. – Я была уверена, что у тебя там мозг, – она повернулась к храмовнику, – так ты себе представляешь спокойную ночь? Как ты вообще смог возбудиться после всего, что тут произошло? – А что не так? – Что не так?! – возмутилась Алесса, глядя в его смеющиеся глаза, – я только что рыдала! Потому что мой отец умер! Потому что близкий друг моего отца умер! Мой наставник, который знал меня с самого рождения! А тебе лишь бы потрахаться! – А вот я был бы счастлив, если бы красивая девчонка пришла скрасить мне траур. – Потому что ты эмоционально незрелый! – Или наоборот, – возразил храмовник, – я достаточно эмоционально созрел, чтобы понимать, что после трагедии жизнь продолжается, и в ней должно быть место приятным вещам. – Какой же ты всё-таки… – Придурок, да, ты говорила, – он прижал её к себе, проводя рукой по бедру, вынуждая Алессу закинуть на него ногу и снова ощутить трущийся о неё член, как тогда у стенки в таверне, – давай, принцесса, скажи, что тебе неприятно.       Ей было очень приятно. И стыдно за то, что она завелась, хотя только что отчитывала за это храмовника. Но как сопротивляться влечению, когда он так близко, и от него исходит жар, от которого она сама распаляется в одно мгновение. Он склонился к её лицу, осторожно целуя рассечённую губу, и Алесса рвано выдохнула, чувствуя, как его руки стягивают бельё, и он снова вдавливается в неё, только теперь между ними нет преграды, и она обнажённым телом ощущает, как сильно он её хочет. Только она подумала, удобно ли будет делать это на боку, как храмовник перевернул её на спину, стаскивая бретельки сорочки вниз, стягивая её, обнажая грудь, которую он тут же смял в ладонях, трогая пальцами затвердевшие соски. Алесса выгнула спину, подаваясь к его ладоням, отвечая на прикосновения стоном. Одна рука спустилась вниз, скользя по животу, и проникла между ног, которые Алесса даже не пыталась сомкнуть. Толку скрывать, что она тоже этого хочет. Хочет, чтобы он трогал её между бёдер, неторопливо лаская, постепенно распаляя её, пока она сама не начнёт просить о большем.       Его губы блуждали по её шее, плечам, груди, иногда обхватывая сосок, провоцируя новые одобрительные стоны. Лишь бы кто-нибудь не прошёл по коридору и не услышал. А впрочем, какая уже разница, только слепой не понял, что между ней и храмовником что-то происходит. Осталось ей самой понять, что же это такое – искреннее чувство или побочный эффект от заклятия. Алесса очень надеялась, что второе, но понимала, что, скорее всего, нет у этого заклятия таких побочных эффектов. Всё гораздо проще. Он красив, ей весело с ним, она хочет его и она совершенно по-девчачьи влюблена.       Его пальцы сновали у неё между ног всё быстрее, то проникая внутрь, то возвращаясь к клитору, размазывая по нему влагу и надавливая так, что что по всему телу Алессы пробегала дрожь. Сбивчивое дыхание у неё над ухом возбуждало не меньше прикосновений, она обвила ногами бёдра храмовника, подталкивая его к себе, показывая, что хочет продолжения.       Первый толчок заставил её охнуть, и она обняла за шею своего почти уже любовника, который сразу взял бешеный темп, будто до этого его держали на цепи, а теперь он сорвался и собирается набегаться на воле всласть, пока его не заперли обратно. Что было недалеко от истины. Алесса всхлипывала от каждого рывка, и ощущения её склонялись то к восторгу от того, что её наконец-то трахают с искренней страстью и желанием, то к мыслям о том, что надо будет потом объяснить храмовнику, что у неё там не крепостные ворота, и её не надо брать на таран. Он приподнялся, освобождая руки, которыми опирался на кровать и схватил её за бёдра, подтягивая к себе, задирая ноги выше, так, что они оказались на его плечах, отчего угол проникновения поменялся, и Алесса вскрикнула, чувствуя, как он заполняет её до упора, продолжая неистово вбиваться в неё, выходя почти целиком и снова врываясь в её пульсирующую глубину. Это было и больно, и немного страшно, и до одури возбуждающе в своём почти животном исступлении. Алесса уже даже не стонала, лишь отрывисто дышала, приоткрыв рот, полностью отдавшись этому действу, превратившему всё её тело в один сплошной центр удовольствия, чувствительный и отзывчивый, и даже не думала о том, получится ли у неё кончить, пока храмовник с громким рыком не кончил первый. Он толкнулся в неё последний раз, очень глубоко, вцепившись в её бёдра руками, оставляя пальцами вмятины, и Алесса, ощутив, как он пульсирует внутри, тут же его возненавидела. Клетус после оргазма встаёт и уходит. Этот, наверное, отвернётся и захрапит.       Храмовник рухнул рядом с ней на подушку, глядя в потолок и тяжело дыша. Она завернулась в одеяло и уставилась в окно, за которым совсем стемнело, но через секунды её вытряхнули из одеяла, а заодно и из сорочки, которая всё это время болталась на талии. – Ты опять не кончила, принцесса? – пробормотал храмовник ей в затылок, гладя ладонью внутреннюю поверхность бёдер. – Нет. И мне было больно. – Почему ты не сказала? – Не знаю. – В следующий раз скажи.       Его пальцы снова легли на клитор, надавливая и поглаживая. Алесса прижалась спиной к его груди, слушая, как бьётся сердце, и опустила руку, кладя свою ладонь сверху, подсказывая, как лучше её ласкать. Следующий раз? Сколько следующих разов у них будет, прежде чем они расстанутся? Хватит ли ей воспоминаний о них, чтобы прожить до конца жизни в браке с Клетусом? Или ей правда лучше всё бросить и сбежать? И скрываться всю жизнь. От магистров, которые захотят вернуть в стойло заблудшую овцу, и от храмовников, которые в большинстве своём никакой симпатии к ней не питают.       Она закрыла глаза, выбрасывая всё из головы. Храмовник прав, ей нужно отдохнуть, хоть немного. Завтра будет новый день, новые поводы для волнений и новая зловонная куча, в которую она вляпается. А сейчас она просто насладится прикосновениями губ, ласкающих её шею, и пальцев, доставляющих ей удовольствие. Едва она кончила, содрогаясь и хватаясь за его ладонь, прижимая её к себе, чтобы продлить ощущения, как ей в задницу снова упёрся вставший член. – Да что с тобой не так? – простонала она, отползая в сторону. – Не знаю, принцесса, – он перевернул её на живот и рывком поставил на колени, – наверное, это любовь.