Госпожа магистр

– Ты выглядишь даже лучше, чем я представлял.       Это не тот комплимент, что ты обычно ждёшь от мужчины, который требует от тебя объявления даты вашей свадьбы нынче вечером. Клетус должен был сказать, что она выглядит, как минимум, божественно. Он должен быть петь ей в уши дифирамбы с той секунды, как она вылезла из паланкина, и на протяжении всего пути по мощёной дорожке до дверей поместья. Но, судя по тому, как судорожно жених вцепился Алессе в локоть своими длинными пальцами, либо ему было страшно, и выдать красивый комплимент его мозг был сейчас не способен, либо он очень на неё злился. Алесса поставила бы на второе.       Самой же Алессе было страшно. Тревожно, неуютно, удручающе тоскливо. Отполированные камни под подошвой сандалий блестели чистотой, будто после каждого прошедшего здесь гостя их натирали заново. Алесса старалась смотреть прямо перед собой, но взгляд её то и дело падал на выпуклые булыжники, по которым она хотела побежать обратно к кованым воротам. Её терзало слишком много нехороших предчувствий, подозрений и ожиданий, смешанных с безнадёгой. Это первый раз, когда она явилась на подобный приём одна. Отец сопровождал Алессу на всех мероприятиях с самого её детства и до собственной смерти. Он всегда был рядом, готовый поддержать в любой беседе или увести под благовидным предлогом от тётушек, задающих бестактные вопросы. Когда очередной отпрыск знатного семейства приглашал её на танец, подначенный матерью или по собственной воле, Алесса знала, что отец зорко бдит, чтобы кавалер не позволил себе ничего лишнего в её адрес. А в этот вечер она под присмотром Клетуса, который и сам распускает руки, не считаясь с её желаниями. Даже если все её параноидальные мысли в конечном итоге окажутся безосновательными, она всё равно не в безопасности. Может быть, никто и не хочет её убить. Но есть вещи пострашнее смерти – например, оказаться под покровительством бездушного, бессовестного, безнравственного подонка.       Её должно было успокаивать присутствие храмовника за спиной. Алесса слышала, как булыжники шуршат под подошвами его обуви, и убеждала себя, что она здесь не только с Клетусом. Лиам тоже за ней присмотрит. И сделает всё, что потребуется, чтобы защитить её. И как раз это её не успокаивало. Она для этого его и купила. Чтобы он, в случае нападения, загородил её, пожертвовал собой, выиграл для неё время для побега или для того, чтобы собраться и дать убийцам отпор. Но то, что каких-то пять-шесть недель назад вселяло в Алессу уверенность, теперь пугало даже больше, чем вечер в компании Клетуса, будущих свёкров и Патриции Саверрион, хранящей неприглядные тайны о любящем муже и отце Сайласе Саверрионе. Теперь Алесса не хотела, чтобы Лиам защищал её ценой своей жизни. И очень боялась, что в этом возникнет необходимость. Лучше бы оставила его дома. И оказалась бы на этом приёме совсем без моральной поддержки. – Ему лучше остаться здесь, – произнёс Клетус на тевине. Алесса вздрогнула, разжала кулак, потрогала кончиками пальцев следы от ногтей на ладони и посмотрела сначала на жениха, а потом на охрану, распахнувшую перед ними широкие двустворчатые двери, открывающие вид на просторный, хорошо освещённый вестибюль. Часть гостей, которой надоело болтаться у фонтана, уже торчала внутри, ведя светские беседы. – Что? – Твоей зверюге лучше остаться во дворе. – Нет, – возразила Алесса, хоть и сама только что думала о чём-то похожем. Но если уж она притащила Лиама сюда, пусть он хотя бы будет перед глазами, так точно безопасней для них обоих, – все приходят с охраной, почему я должна быть исключением? – Ты считаешь, моя семья хочет тебя убить?! – в одну секунду взбесился Клетус, но гости поместья сразу же заинтересовались, кто это там так аристократично визжит у входа, поэтому он понизил голос, – Алесса, он привлекает слишком много внимания. – Если он останется здесь – я тоже останусь здесь. – Могу я хотя бы один вечер не потакать твоим капризам? – Если ты не удовлетворишь мой маленький женский каприз, – прошептала Алесса, притягивая Клетуса к себе за ворот чёрного бархатного камзола, – ищи себе на этот вечер другую спутницу.       Клетус рванул её за локоть и потащил через вестибюль под заинтересованными взглядами. Алесса заметила Викторию, стирающую со щеки своего супруга след алой помады, и помахала подруге. Виктория в ответ скорчила сочувственную гримасу, кивнула на мужа и изобразила руками какие-то взмахи, означающие, вероятно что-то вроде: “Поговорим позже, когда наши сторожевые псы потеряют к нам интерес”. Храмовник неотступно следовал за Алессой, и она была ему очень благодарна за то, что он не лез в их с Клетусом спор. А ещё она вдруг поняла, что благодарна матери. Клетус пёр через вестибюль, ни на кого не глядя, спеша удалиться от свидетелей того, как его невеста в очередной раз не проявила к нему ни капли уважения, а Алесса, напротив, кивала всем подряд и рассыпалась в приветствиях. Потому что ей было всё равно, что эти люди думают о сцене у входа. Обидятся на то, что она считает всех присутствующих потенциальными убийцами? Плевать. Начнуть судачить о том, какая бедняжке Клетусу досталась непокорная невеста? Это они ещё не знают, какой мерзкой она будет женой. Решат, что к красавчику-рабу, храмовнику из Ферелдена, она относится уважительней, чем к собственному жениху, потомку первых сомниари, гордости Империи? Так оно и есть. Клетус очень переживает, что подумают тевинтерские аристократы, такие же, как он. А Алесса за эти недели осознала, что не стоит придавать значение мнению людей, которых она совершенно не знает. Если её с виду благопристойный отец, чей авторитет для Алессы был неоспорим, оказался полон неприятных сюрпризов, то у остальных и подавно найдутся такие скелеты в шкафу, что они не имеют никакого права её осуждать, как бы неприлично она себя не вела на этом проклятом приёме. Так что она будет брать пример с матери. Патрицию Саверрион не трогают сплетни и пересуды, на каждую вечеринку в каждом поместье каждого города Империи она входит с высоко поднятой головой, рассылает всем воздушные поцелуи, пьёт и танцует и веселится так, будто не слышит, как за спиной её называют шлюхой и обсуждают её похождения. Алесса видела это много раз, и сама бесконечно осуждала свою бесстыжую мать. Но теперь её толстокожесть и невосприимчивость к чужому мнению виделась Алессе преимуществом. Даже оружием. Если Клетус боится общественного порицания, а она нет – её положение гораздо выгодней. – Маленькая госпожа Саверрион. – Просто Алесса, – поправила она госпожу Тилани так же, как та поправила Алессу в нижнем городе, замедлила шаг и заставила Клетуса остановиться.       Чародейка из Магистериума стояла в одиночестве у распахнутого окна, держа в ладони пустой бокал, и смотрела на тех немногих, кто предпочёл пока остаться у фонтана. Алесса скользнула взглядом по защищающему живот корсету и посмотрела на пышную розовую юбку из антиванского шёлка. Мэйварис с её очаровательными белокурыми кудрями и розовыми шелками была похожа на кремовый торт, который хочется потрогать пальцем, пока никто не видит. Наверное, на то и был расчёт. Алесса нарядилась в тяжёлый бархат цвета крови, чтобы выглядеть воинственно и серьёзно, а Мэйварис – в лёгкие ткани нежных оттенков, придающие её образу легкомысленности и беспечности. И обе они притворяются. – Как поживаешь, Алесса? – Хорошо, – солгала она, – а вы, Мэйварис? – Хорошо, – солгала Мэйварис в ответ.       Алесса замолкла под её пытливым, изучающим взором, не зная, что ещё сказать. Мэйварис же сама её окликнула, ей и говорить. Но чародейка молчала и рассматривала Алессу, как… Алесса не знала, с чем это сравнить. Взгляд был пронизывающим и сосредоточенным, и от него хотелось спрятаться, потому что казалось, будто Мэйварис пытается прочесть её мысли. – Ты очень исхудала, – наконец-то произнесла Мэйварис и отступила от подоконника, подходя к Алессе так близко, насколько ей позволила юбка. Пальцы с аккуратными ноготками коснулись щеки, и Алесса чуть не чихнула от запаха розового масла, – глаза запали, щёк совсем нет. Я ведь предупреждала – ты с ним наплачешься. – Мэй, я не успеваю тебе вино подносить! – мужчина чуть старше Алессы появился возле них так внезапно, что Алесса подпрыгнула на месте, услышав его весёлый, громкий голос. – Поумерь свою жажду, дорогая, я хочу застать не только танцы, но и банкет. – Не всякую жажду можно утолить, ты же знаешь, – ответила Мэйварис, отдавая ему пустой бокал и забирая полный. – Я его себе… – Сходи за новым, будь любезен. – Нам пора, – Клетус потянул Алессу за руку, брезгливо глядя, как кавалер Мэйварис, вместо того, чтобы выполнить просьбу, обнимает её за талию и целует шею, под пьяный смех чародейки. – Мэйварис! – Алесса наступила Клетусу на ногу и выпуталась из его хватки. Госпожа Тилани оставила бокал на подоконник и снова посмотрела на Алессу всё тем же внимательным взглядом без каких-либо признаков опьянения. Да она же абсолютно трезвая, просто притворяется. – Я хочу… спросить. То предложение – оно всё ещё в силе? – Любое моё предложение в силе, пока я не отзову его, душа моя.       Алесса кивнула и, ведомая Клетусом, зашагала к бальной зале. Любое предложение. Это значит, не только предложение о покровительстве, но и те слова о том, что двери дома Мэйварис для неё открыты. – О каком предложении речь? – спросил Клетус. – Госпожа Тилани предложила помощь в магических исследованиях, доставшихся мне от отца, – не задумываясь, выдала убедительную версию Алесса. – Ты совсем не умеешь выбирать друзей, Алесса. В твоём распоряжении все ресурсы Круга, а ты просишь о помощи её. Или как правильно? – Клетус изобразил задумчивый тон. – Его? Их? – А в твоём распоряжении были лучшие гувернантки и наставники Империи, а ты вырос желчным сплетником. Скажи матери, что она зря потратила деньги на твоё воспитание. – Сама скажи.       Они вошли в бальную залу под руку, но влюблённой парой явно не выглядели. Клетус тянул Алессу на себя, вцепившись в её локоть, она дёргала его к себе и топталась по ногам. Будь им по пять лет, гости сочли бы это умилительным и тут же нарекли бы их женихом и невестой. Почему же это совсем не мило сейчас, когда они уже жених и невеста? Вот как она славно пихнула его локтем под ребро, а он так забавно скривился и пнул её в голень. Прелесть же. Почему никто не умиляется?       В бальной зале накрыли всего пару фуршетных столов. Алесса представила, как всё будет. Сейчас хозяйка вечера поприветствует гостей, потом придётся танцевать, а кто не танцует, тот подъест с тарелок сыр и виноград. А уже потом всех пригласят в сад, где свежо и прохладно, и столы ломятся от еды и напитков. Классическая имперская вечеринка.       Убранство в зале тоже было привычным. Полумрак разбавляли парящие под потолком свечи в разноцветных стеклянных фонариках. Стены, задрапированные бархатной тканью, поглощали свет, отчего в зале было достаточно тёмных уголков для желающих уединиться в приватной беседе. Единственное, что было необычным – музыканты, которых почему-то разместили не на подмостках, а возле них. На сцене же стояло что-то огромное, занимающее всю её и в длину и в ширину, упирающееся в потолок. Куб, закрытый огромным непрозрачным полотном. – Что это? – спросила Алесса у Клетуса, пока они шагали к её родителям, которые, стоя между фуршетных столов, принимали от гостей похвалы устроенному празднику – Не знаю. Мать какой-то сюрприз приготовила. – Ты хоть чем-нибудь кроме пьянства и распутства интересуешься? – Да. Мне интересно, что ты решила насчёт даты свадьбы. – Через месяц, – ответила Алесса, – мы поженимся через месяц. Успеешь всё организовать? – У матери уже всё организовано.       Мать с незаурядными организаторскими способностями уже заметила их приближение и улыбалась так, что Алесса могла бы поспорить, что разглядела зубы мудрости. Отец Клетуса, он же билет Алессы в Магистериум, в котором она уже не нуждалась, коротко улыбнулся в усы. По их улыбкам Алесса догадалась, что об условии, поставленном ею, Клетус им не сообщил. – Алесса, душечка, как же ты исхудала! – вместо приветствия сообщила почти свекровь, тиская её за щёку надушенной ладонью. – Нельзя так над собой издеваться! – Хотела, чтобы платье село идеально. – Платье… – закатила глаза мать Клетуса, – как дети пойдут – о платьях и думать забудешь. Я когда первым забеременела… – она жеманно хихикнула, – дорогой, помнишь, как я тебя отправила за антиванским вином и этим, как оно у них там называется… хамоном! И ведь поехал, представляете! – Вы пили во время беременности? – уточнила Алесса. Храмовник у неё за спиной начал давиться смехом. – Это же вредно. – Ой, лапушка, жить вообще вредно, – махнула рукой свекровь, – наш семейный целитель сказал, если организм требует – значит ему чего-то не хватает. Природа мудра. – А если мне во время беременности захочется настойки корня смерти из горла хлебнуть? – спросила Алесса. Храмовник прекратил хихикать и затих. – Это мне чего в организме не хватает? – Вот когда захочется – спросишь у семейного целителя, – ответил Клетус за мать, которая озадаченно замолчала. – Извините, что я поднимаю рабочие вопросы в праздник, – обратилась Алесса к его отцу, – но.. слышно что-нибудь насчёт повторного слушания? – Увы, – развёл он руками, – треть Сената сейчас на юге. Другая треть пропала без вести. – Я так и думала, – Алесса улыбнулась и склонила голову, – прошу прощения, но мне нужно отойти ненадолго. Клетус, дорогой, оставь мне хотя бы один танец.       Отходя, она услышала, как свекровь раздосадованно бормочет: “Вся в свою мать”. Ещё утром Алесса восприняла бы это, как оскорбление. Но сейчас подумала, что может и хорошо, что она в свою мать, а не в чью-то ещё. Не в мать Клетуса, например, которая, очевидно, прекрасно ощущала себя в роли тевинтерской матроны. Нет, она не была старой, обрюзгшей и уродливой, и по её внешнему виду не сказать было, что она выносила троих сыновей, запивая утреннюю тошноту антиванским вином. Но она была… дурой. Про Патрицию Саверрион можно было сказать много плохого. Что она стерва, блудница, инфантильная бездельница с ветром в голове, живущая одним днём. Но Алесса никогда не видела её такой, как мать Клетуса. Пустышкой, чья жизнь сосредоточена на вечеринках и чужих беременностях. Патриция постоянно хотела чего-то нового, и всегда получала это, пусть и грязными способами. Почему её сейчас так тянет оправдывать свою мать? Потому что храмовник упрекал её в неблагодарности? Или потому что им предстоит нелёгкий разговор, после которого они с матерью потеряют друг друга окончательно? Она что, боится этого? – Тайна уникальных умственных способностей Клетуса раскрыта, – прошептал храмовник за спиной, когда Алесса отошла с середины зала поближе к стене, идя вдоль неё и осматриваясь в поисках матери, – к третьей беременности количество выпитого антиванского вина достигло критической массы. – Слишком много сарказма для человека, который попал в плен к тевинтерским работорговцам, когда грабил дворфский обоз. – Раз мы с Клетусом одинаково глупы, почему ты выходишь за него? Я тоже тебя достоин. – Мы это уже обсуждали. – Алесса, не выходи за него. Подумай о нашем… – Умоляю, замолчи.       Храмовник внял её мольбам и утих. Алесса закрутила головой, увидела в противоположном конце зала блондинистую шевелюру и узнала свою мать, в очередной раз перекрасившую волосы. Патриция затащила в тёмный угол Клавдия Винициуса и рассказывала ему что-то, касаясь рукой то плеча, то запястья. Даже с такого расстояния Алесса могла разглядеть, что Клавдий самодовольно лыбится. В его возрасте, наверное, что юная красавица, что сорокалетняя женщина – всё одно. Хоть какое-то добровольное внимание престарелому ловеласу. Патриция, впрочем, сорокалетней женщиной никогда и не выглядела, храмовник верно заметил – они похожи на сестёр, а не на мать с дочерью. Алесса приближалась к ней, с неудовольствием отмечая, что стройную фигуру матери, так же, как и её, украшает алый бархат. Она же не выспросила у портних, в чём Алесса придёт на праздник, чтобы одеться так же? Да нет же, это просто совпадение. Им обеим идёт этот цвет. – Регина! – мать при виде её платья никакого недовольства не продемонстрировала. Зато Клавдий бросил на Алессу недовольный взгляд, будто сам хотел надеть такое же платье, выпустил из рук ладонь Патриции и удалился искать нового собеседника. – Мама. – Как ты похудела! – Хочу быть такой же красивой, как ты, мама. – Ты уже такая, золотко, – Патриция подставила бокал проходящему мимо остроухому рабу, который незамедлительно подлил ей вина и умчался, потупив взор. – Нам нужно поговорить, – сразу перешла к делу Алесса, – с глазу на глаз. – Сейчас? Хотя бы дождись банкета. Ты всегда такая напряжённая, – мать протянула ей бокал, – выпей. – Я не пью, ты же знаешь. – Не представляю, как ты выносишь этого рохлю на трезвую голову, – она указала бокалом на Клетуса, который кормил виноградом с кисти рабыню в полупрозрачном платье, в которой Алесса узнала Селесту. – Я и не выношу, – призналась Алесса, – я его ненавижу. – Тогда к чему этот фарс с браком? – К тому, что кто-то должен делать то, что ему не нравится, чтобы исправить ошибки того, кто всегда делал только то, что ему приятно, мама. – Если всё, что я делала – ошибка, тогда, получается, ты тоже ошибка. – Скорее всего, так и есть, – согласилась Алесса, – с той секунды, как ты вышла за отца, вся история нашей семьи превратилась в череду ошибок. Если бы он женился на женщине, для которой долг – не пустой звук, она бы родила ему несколько детей, и никому из них не пришлось бы выходить за невыносимого рохлю. – Как же ты наивна, Регина. – Это не моё имя. – Это твоё имя, – мать внезапным резким движением сдавила пальцами её подбородок. Храмовник шагнул было к ним, протягивая руку, но Патриция зыркнула на него так, что он тут же отпрянул, – я дала тебе это имя, Регина. И я буду обращаться к тебе по этому имени, потому что это я решаю, как зовут мою неблагодарную дочь, которую я выносила и родила в муках. Поговорим после танцев, милая.       Она упорхнула в центр зала, оставив Алессе стойкий запах ароматических масел, ноющую челюсть и злость. Храмовник прикоснулся к её ладони, разгибая пальцы, но Алесса отдёрнула руку. Они конечно стоят в полутьме, но вдруг всё же кто-то увидит, например, будущая родня. Ей надо беречь силы и красноречие для беседы с матерью. – Ты снова это делаешь. Если хочешь кого-то покалечить, принцесса – калечь меня, я ко всему привыкший. – Это всего лишь царапины, – Алесса посмотрела на следы от ногтей, – я прекрасно помню, как ты орал, когда я тебя клеймила, так что сто раз подумай, прежде чем делать мне такие предложения. – Я бы сделал тебе другое предложение, но ты же его не примешь. – Не приму. – Ты не ошибка. – Я знаю. Просто хотелось её позлить. – Тебе удалось, – вздохнул храмовник, – ну и нрав у этой женщины. Твой отец, наверное, в спальню заходил, как в клетку к тигру. – Я начинаю подозревать, что он зашёл в её спальню ровно один раз. – Не всегда получается с первого раза. – Значит, несколько раз, пока не свершилась величайшая ошибка. – Завести ребёнка – не ошибка, принцесса, ты же сама это прекрасно знаешь. – Смотря, от кого, и при каких обстоятельствах. – И ты прекрасно знаешь, кто был бы хорошим отцом твоим детям, а кому деревянную куклу доверить нельзя, потому что он её сломает, а потом потеряет. – Ну, второй – это ты и Клетус, я поняла. А первый кто? – Я могу быть ответственным. – Будь это правдой, у нас бы были живые свидетели твоего ответственного поведения. У тебя есть свидетели? – Как я должен проявлять ответственность с вот этим на шее? – храмовник оттянул кожаный ремень. – Ответственности не бывает без свободной воли.       Алесса покачала головой и посмотрела на мать Клетуса, которая отсалютовала бокалом собравшимся в бальной зале гостям и принялась вещать о том, как она рада иметь возможность снова собраться со своими друзьями на чудесном праздновании. Стоящая у входа в компании молодого спутника Мэйварис на секунду не удержала лицо, и его перекосило в скептической гримасе. О чём она думает? О том, что устраивать праздники, когда с севера их границы то и дело пытается перейти кунарийский флот, а на юге существо, называющее себя жрецом Думата, рвёт в лоскуты Завесу – расточительно и неразумно? Или Мэйварис просто не любит праздность и гедонизм? По её внешнему виду такого и не скажешь.       К Патриции снова присоседился Клавдий, шепча ей что-то на ухо. Они стояли спиной к Алессе, но она могла поспорить, что мать сейчас хихикает, кокетливо прикрыв рот ладошкой. Клавдий провёл рукой по шее Патриции, убирая за ухо белокурую прядь, Алесса с подозрением прищурилась. Да у них прям роман. Престарелый магистр явно не разбирается в женщинах. Нового сына взамен погибшего в Антиве она ему точно не родит, пусть даже не мечтает. – Принцесса…       Алесса тяжело вздохнула. Он сегодня заткнётся, или нет? Весь вечер будет шептать у неё за спиной, какой хороший из него вышел бы отец? – Ну что опять? – Ты тоже это слышишь? – Что? – Звук. – Я слышу множество звуков. – Что-то… – храмовник запнулся, – оно… зовёт меня. – Самое время сойти с ума, чучело, – ответила Алесса, поворачиваясь к нему, – когда, если не сейчас, действительно.       Его глаза в полумраке сверкали лихорадочным блеском. Зрачки расширились, перекрывая радужку, оставив только тонкий зелёный ободок, обрамляющий тёмную бездну. На виске и шее храмовника вздулись жилы, по лицу стекал пот. – Прислушайся, – прохрипел он шёпотом.       Алесса замерла, вглядываясь в черноту в его глазах, и сосредоточилась на звуках вокруг. Будущая свекровь всё болтала о том, как рада принимать в своём доме гостей. Сами гости слушали её в пол-уха и трещали друг с другом. Их голоса сливались в единый шум, который приглушала мелодия, что наигрывали музыканты под сценой. Алесса расслышала мелодичный смех матери, который плавно перетёк в звон. Тихий, зудящий звон, доносящийся из-под покрывала на сцене. – Я слышу что-то, – сообщила она и кивнула на сцену, – там. – Я хочу посмотреть, – храмовник рванулся в сторону сцены, но Алесса схватила его за запястье и дёрнула к себе. – Совсем спятил? – прошипела она. – Сейчас выйдем в сад, ты проветришься, соберёшься и придёшь в себя. Если спросят, я пошла поискать выпить что-нибудь, кроме вина. Всё будет хорошо. Только не делай глупостей. – Мать сейчас объявит танцы.       Алесса повернулась к Клетусу, который смотрел на потеющего храмовника с брезгливым любопытством. На локте Клетуса висела Селеста, которая, при виде Алессы, потупилась и сжалась, пытаясь казаться невидимой. – Что с твоей зверюгой? – поинтересовался Клетус. – Сюрприз твоей матери произвёл на него неизгладимое впечатление, – Алесса указала на сцену, – что там? Мешок красного лириума? – Да не знаю я. – Что такое красный лириум? – спросил храмовник. – Алесса, он у тебя совсем тупой? – Я выведу его на воздух. Ему плохо. – Потерпит! – Клетус вцепился в её запястье. – Если ты сейчас уйдёшь - выставишь меня идиотом. С кем мне в пару вставать? – С Селестой, – едко отозвалась Алесса, – Селеста, ты умеешь танцевать? – Нет, госпожа. – Клетус, как же так. Почему ты не научил её танцевать? – Я научил её вещам поважнее. – В постели тебя обслуживать? – прохрипел храмовник. – Он и к вам так же будет после свадьбы относиться, моя госпожа. Как к обслуге. – Да кто ты такой, чтобы открывать на меня свой рот! – выпалил Клетус, чья обида оказалась настолько велика, что он даже обратился к жалкому рабу напрямую. – Что ты понимаешь вообще? – Ничего, – согласился храмовник, – я же ни разу не спал с женщиной, которая меня не хочет.       Вспышка в ладони Клетуса осветила угол, в котором разворачивался скандал, и сразу же погасла, ударив самого заклинателя по руке магической отдачей. Клетус затряс запястьем и двинулся на Алессу, которая завертела головой, пытаясь понять, что произошло. – Что за шум? – между ними возникла Виктория, загораживая Алессу собой. – Опять перебрал с вином и женщинами, Клетус? – Не вмешивайся! – Я уже вмешалась. Как Старшая чародейка Круга я считаю своим долгом разрешать конфликты между моими коллегами, – беспечным тоном сообщила Виктория, сунув Клетусу под нос ладонь с клубящимся в ней заклинанием, – так, в чём проблема, Клетус? – Ни в чём, – он отступил на шаг, – Алесса, у тебя пять минут. Скажу матери, чтобы чуть повременила с танцами. – Ну и грубиян, – прокомментировала Виктория, когда Клетус отошёл, таща за собой несчастную Селесту, – что у вас произошло? – Ты знаешь, что там? – Алесса указала на полотно на сцене. – Нет. – Там осквернённый лириум. Я слышу его звон. – Ну и что? – пожала плечами Виктория. – Наверное, мамаша этого дурачка заготовила какую-то культурную программу с магическими экспериментами. – Посмотри на него, – Алесса отступила и вытолкнула вперёд храмовника, – и скажи своё мнение. – Всё ещё красавчик, – ответила Виктория, – но как будто… чем-то злоупотребляет. – Я его слышу, – прошептал храмовник, – он в моей голове. – Разве лириум не должен быть чем-то экранирован, во избежание вот такого? – спросила Алесса. – Должен, – согласилась Виктория, – но на нас с тобой он и не влияет. Никто в зале его не слышит. Может быть, твой храмовник просто сверхчувствительный. Я за ним пригляжу, пока ты пляшешь вокруг Клетуса. Иди, пока он снова заклинаниями на вечеринке швыряться не начал. Я бы ему запретила пить на общественных мероприятиях, куда смотрит мать и Магистериум. – А ты сегодня не танцуешь? – спросила Алесса, глядя, как Виктория, оглянувшись, прикладывает ладонь к щеке храмовника. Его лицо расслабилось. – Нет. Мой благоверный ненавидит танцы. А танцевать с кем-то ещё он мне запретил, потому что боится, что я могу изменить ему прямо на фуршетном столике. – И этот страх небезоснователен. – Разумеется. Но это не значит, что он имеет право оскорблять дорогую жену своими нелепыми подозрениями.       Алесса покачала головой, но придержала осуждающий комментарий при себе и отправилась в середину зала к переминающемуся в нетерпении среди пар Клетусу. Это сейчас она, обиженная на мать, изменявшую отцу, не понимает, как можно вести себя в браке, как Виктория. Она, правда, в отличие Патриции предпочитает юных адептов Круга, и каждая интрижка с учеником поразительным образом сходит Виктории с рук. Но кто знает, как будет вести себя Алесса, когда выйдет за того, кто будет обращаться с ней, как с обслугой.