Госпожа магистр

      Алесса всегда была равнодушна к танцам. Да и в целом к праздничным вечерам, которые в немалых количествах устраивали примерные тевинтерские жены. Она понимала, в чём практический смысл таких собраний. На людей посмотреть, себя показать, прихвастнуть достатком, сосватать детей. Когда юная Алесса капризничала и отказывалась идти на очередные смотрины, мать говорила ей, что затворниц никто не любит, и они умирают в одиночестве. А отец мягко просил потерпеть и подкупал дочь обещаниями купить очередную очень дорогую книгу по магическим искусствам, которую она давно хотела. Так что Алесса имперские вечеринки посещала, но никакой любви ко всем их обязательным атрибутам не испытывала.       Когда рука Клетуса легла ей на талию, а фонарики под потолком вспыхнули ярче, освещая зал, Алесса сразу же вспомнила тот вечер в таверне. Как тесно храмовник прижал её к себе, увлекая в быстрый, весёлый танец. Как она смотрела ему в глаза и несколько мгновений чувствовала себя так, будто сбылась её заветная мечта. Глаза Клетуса были мутными от алкоголя. И пахло от него алкоголем. От Лиама в ту ночь пахло сидром, как и от неё, и это не казалось неправильным и гадким. И его ладони на её теле были такими же наглыми и грубыми, как у Клетуса, но ей это очень нравилось. Всё, что в Клетусе раздражает её, в Лиаме ей нравится. Потому что второго она любит, а первого нет.       Она повернула голову, пытаясь разглядеть Викторию, присматривающую за её ручным храмовником. Рука Клетуса больно сжала её ладонь. Алесса посмотрела на жениха и подумала, что если он продолжит вести неправедный образ жизни, от его красоты быстро ничего не останется. Синеватые поры на носу и пересохшие губы говорили о том, что пьёт он много и часто мучается с похмелья. – Я тщательно обдумал твоё предложение. – Какое предложение? – удивилась Алесса. – О том, чтобы наши дети носили фамилию Саверрион. – Это не предложение. Это требование. – Ты не имеешь никакого права предъявлять мне подобные требования, – прошипел Клетус, прижимая её к себе. Алесса пожалела, что не сшила юбку такую же объёмную, как у Мэйварис. Вот зачем нужны такие неудобные юбки – чтобы держать дистанцию. – Тем не менее, я его предъявила, и ты согласился. – Ты загнала меня в угол. – Неправда. Я оставила тебе право выбора – жениться на моих условиях или не жениться вообще. – Первенец будет носить мою фамилию, – утвердительно произнёс Клетус, – а следующим, так и быть, давай, чью хочешь. – Нет. – Алесса… – Все дети, которых я рожу, будут носить мою фамилию, – отчеканила Алесса, глядя ему в глаза, – когда твой вклад в деторождение будет больше, чем ложка семени, которое мужчины разбрасывают направо и налево без каких либо усилий с их стороны, вот тогда и будешь ставить мне условия       Будь они наедине, он бы её ударил. Алесса отступила на шаг для очередного па, чувствуя, как Клетус сжимает её ладонь, кажется, еле сдерживаясь, чтобы не сломать пальцы. Она равнодушно выдержала его разъяренный взгляд и, когда они снова сблизились, наступила ему на ногу, отомстив за свою ладонь. – Это всё из-за него? – Прости? – Пока ты не притащила в свой дом это… Алесса, у нас же всё было хорошо. – У тебя всё было хорошо. У меня всё было плохо, Клетус. Ты не уважаешь меня, ты жесток со мной, ты самодовольный, надутый индюк, которому мама, или папа, или общество внушили, что он ценный дар для любой женщины. И ты ужасен в постели. Просто отвратителен. Секс с тобой – пытка, потому что ты не слушаешь меня и делаешь только то, что хочешь сам. Не знаю, – Алесса скорчила задумчивую гримасу, – может, будь ты первоклассным осеменителем, ты бы заслужил, чтобы мой первенец получил твою фамилию. Но ты никчёмен. Ты ничтожество. Принимай мои условия или катись к матери под юбку.       Она провоцировала его на агрессию. Откровенно и нагло. Прямо как её мать, когда отец спрашивал, где она провела прошлую ночь. Патриция оскорбляла его, унижала, говорила ему, что он не мужчина, а когда он начинал бросаться оскорблениями в ответ, рыдала от притворной обиды, чтобы выставить себя жертвой. Отец чувствовал вину за то, что сорвался, и, чтобы искупить её, дарил Патриции какое-нибудь украшение. Но он никогда не поднимал на неё руку. А Клетус уже бил свою дорогую невесту, и сделает это снова, если его как следует подначить. Пусть разозлится и ударит её здесь, в бальной зале, в доме его родителей, чтобы все увидели, какой он урод.       Клетус выслушал её с каменным лицом. Его истинные чувства выдавала только вздувшаяся вена на шее и рука, опять стиснувшая её пальцы в бессильной злобе. – Я не могу принять такие условия. – Значит, объяви, что свадьбы не будет. – Хочешь выставить меня плохим? – спросил Клетус, удивив Алессу такой проницательностью. – Ты будешь стоять, такая несчастная, брошенная женихом, а я буду злодеем, да? – Хорошо, я сама объявлю, что свадьбы не будет. Если хочешь, я даже объясню всем в этом зале, почему так вышло. – Ты никогда не хотела выходить за меня. Ты хотела меня использовать. – Ты хотя бы знаешь, что от тебя требуется, Клетус, – заметила Алесса, – а вот я понятия не имею, зачем тебе я. Чем я отличаюсь от Селесты? Что во мне особенного? Может быть, ты хочешь моей дружбы? Нет, тебе это не интересно. Любви? Для тебя это слово ничего не значит. Страсти? Тоже нет. Тебе плевать, хочу ли я тебя, настолько же, насколько тебе плевать, хочет ли тебя Селеста. А может быть, всё дело в том, что в детстве ты обожал ломать игрушки, Клетус? А ломать Селесту не интересно и скучно, ведь она уже сломана. Но я – другое дело. С такой игрушкой, как я, играть гораздо веселее. Это вызов – сломать такую игрушку. Если у тебя получится – это будет твоё самое большое достижение за всю твою бесполезную жизнь. Я угадала? – Ты истеричка. – Называй меня, как тебе угодно, – великодушно позволила Алесса, – но признай уже, сейчас ты заинтересован в нашей свадьбе больше, чем я. Мне безразличен Сенат, мне безразлично влияние твоего отца, мне безразличен ты сам. Всё, что я хочу от тебя – твою кровь первых сомниари, которая будет течь в жилах моих детей. Но этого недостаточно, чтобы я согласилась всю жизнь терпеть рядом с собой твою мерзопакостную харю. Так что я снова повторю – соглашайся на мои требования или отменяй свадьбу.       Они продолжали танцевать, а Клетус смотрел на Алессу и молчал. Она ничуть не жалела о том, что наконец-то высказала ему всё, что накопилось. Она давно этого хотела, но не могла. Злилась, царапала себя, срывалась на храмовника, но не говорила Клетусу прямо и чётко всё, что о нём думает, из-за страха потерять призрачный шанс получить место в Магистериуме. Но теперь она знает, что это не её место. Отец оставил его не ей, а Эвии, и какой бы безумной ни была его последняя воля, она сняла с плеч Алессы груз, который был для неё невыносим. Музыка умолкла, зрители захлопали в ладоши, мать Клетуса объявила о смене партнёров для следующего танца, а сам Клетус, прежде чем отпустить Алессу, в последний раз приник к её уху. – Ты пожалеешь о каждом сказанном слове. Я тебе обещаю.       Он отошёл, на несколько прекрасных мгновений оставив её без пары, и талию Алессы обхватила новая жадная рука. Она подняла взгляд, с дежурной улыбкой глядя сквозь нового партнёра, и сделала первый шаг в такт вновь грянувшей музыке. Может быть, она и пожалеет потом, но сейчас не жалеет ни капли. Ей давно не было так легко. Кажется, будто никогда, даже когда она была маленькой девочкой, а отец был жив и оберегал её от правил и условностей тевинтерского общества. Сейчас это было облегчение человека, который впервые взял судьбу в свою руки. И пусть она пока не решила, чего хочет, зато определилась, чего не хочет, и сказала Клетусу, что либо он играет по её правилам, либо она выходит из игры. Осталось разобраться с поселившимся в ней вторженцем, каким-то чудом зародившимся среди заклинаний, предотвращающих несанкционированное зачатие.       Следующий партнёр поклонился Алессе и произнёс что-то с вопросительной интонацией. Она кивнула, не переспрашивая. Осталось совсем чуть-чуть. Сейчас старшее поколение насмотрится на танцы, ностальгически повздыхает, повспоминает, что они в свои молодые годы танцевали гораздо лучше, и приступит к еде и вину. Патриция уже, наверное, дошла до той степени опьянения, в которой тянет на откровенные разговоры и чистосердечные признания. Осталось только поговорить с ней, объявить дату свадьбы, раз Клетус так и не решился от неё отказаться, и можно, сославшись на плохое самочувствие и усталость, сбежать домой, в кровать. На фокусы с красным лириумом им с храмовником оставаться не то, что не обязательно, а даже и нежелательно. Вообще противопоказано. Алесса бросила короткий взгляд на храмовника. Виктория всё ещё была с ним, он стоял у неё за спиной, потупившись. Он так хорошо навострился притворяться послушным мальчиком, что родные его, наверное, и не узнают, когда он вернётся домой. Каким ребёнком он был? Наверное, наглым, болтливым, вечно лезущим под руку. А может быть наоборот – скромным и тихим, восхищающимся старшими братьями, но подавленным их авторитетом. Ну зачем? Зачем она думает об этом? Чтобы в голову лезли навязчивые мысли о том, каким бы мог быть их общий ребёнок? Это неправильно – травить себе душу несбыточными фантазиями. – Поговорим? – Клетус выдернул её руку из чужой ладони раньше, чем смолкли аплодисменты довольных представлением зрителей. – Мы же уже поговорили, – напомнила Алесса, медленно двинувшись в сторону Виктории,– ты мне ещё угрозу вслед кинул. – Я погорячился, – Клетус развернул её к себе, хватая за плечи, – Алесса, подожди. – А теперь – все в сад! – пьяным голосом возвестила его мать, стуча ложкой по бокалу. – Ты слышал, что мама сказала? – дёрнула плечом Алесса. – Все в сад. Я сказала всё, что хотела, Клетус. Иди в сад, пей, веселись, лапай рабынь за выступающие места. А у меня есть дела поважнее. – Обхаживать своего питомца? – Твоя ревность перешла все грани разумного. Мне нужно поговорить с Патрицией. – О чём? – Это семейные дела. Они имеют отношение только к тем, кто носит фамилию Саверрион.       Клетус кривился и отпустил её. Алесса развернулась и поспешила к подруге. Как же приятно, оказывается, заставлять Клетуса чувствовать себя не в своей тарелке, втыкая в него каждое слово, как иголку. Пусть привыкает, такой будет их семейная жизнь. – Как вы тут? – Терпимо, – ответила Виктория, – но лучше бы его отсюда совсем увести. – Мы скоро уйдём, – пообещала Алесса, – храмовник, не спи.       Он поднял на неё мутный взгляд и послушно поплёлся за Алессой. Они пересекли широкую террасу и спустились по ступенькам на окружённую цветущими кустами поляну, заставленную столами. Освещение здесь было такое же, как в зале, но вместо музыкантов слух гостей услаждало пение птиц в больших, просторных клетках, размещённых среди кустов. Алесса фыркнула, подумав, что это слишком уж банальная метафора её положения, и заняла стул возле Клетуса. Сам он сидел почти в конце хозяйского стола, за своими братьями, их жёнами и подросшими детьми. Храмовник расположился прямо у них за спиной, и жениха опять затрясло от злости. – Пусть он уйдёт. – На два шага назад, – приказала Алесса храмовнику, он отступил, – теперь тебе комфортно, милый? – Нет. – Если он отойдёт дальше – будет некомфортно мне, – она отклонилась, позволяя рабыне поставить перед ней тарелку с горячим, – я же не знаю, когда ты собираешься заставить меня пожалеть о своих словах. Вдруг прямо сейчас. – Чего ты добиваешься? – Ничего, – ответила Алесса, глядя, как в её бокал льётся рубиновая струйка, – если тебя пугает храмовник за спиной, позови своего кунари, я не против. Хотя, тебе-то это ни к чему. Ты в полной безопасности, – она кивнула на пару охранников на террасе и проводила взглядом шныряющих между подавальщиц юрких эльфов, облачённных в кожаную броню, – в кустах, наверное, тоже пара мелких убийц прячется. Сторожат твою господскую задницу. – Ты упрекаешь меня в том, что мой дом хорошо охраняется? – Я бы не упрекала тебя, если бы ранее ты не пытался упрекнуть меня, будто я подозреваю твою семью в злом умысле, раз хочу, чтобы мой телохранитель оставался при мне. Мне кажется, тебе просто не нравится, когда меня есть кому защитить. Клетус вцепился рукой в свой бокал и повернулся к матери, которая поднялась с кресла во главе стола, чтобы провозгласить тост. – Попроси у слуг стакан воды для меня, – повернув голову, приказала Алесса, которой, как и всем, кроме вина ничего не налили. Храмовник кивнул и устремился к эльфийкам, сгрудившимся у стола с чистой посудой и столовыми приборами. – У слуг, – усмехнулся Клетус. – А как я должна была их назвать? – понизила голос Алесса, чтобы не мешать будущей свекрови рассказывать неинтересную историю о том, как она в семнадцать организовала свой первый приём. – Рабами? – Да. Потому что они рабы. – Ну я же не называю тебя публично маменькиным сынком, хотя ты им и являешься, – ответила Алесса, поднимая поставленный перед ней стакан, – почему бы и к рабам не проявить немного уважения? Они его заслуживают гораздо больше, чем ты. Они много работали, чтобы организовать этот вечер, а что в это время делал ты? Трахался?       Ответ Клетуса утонул в гуле голосов гостей, поддержавших наконец-то произнесённый до конца тост. Алесса сделала короткий глоток из стакана и принялась за мясо и запечённые овощи в своей тарелке. После первого же укуса её замутило, и она еле сдержалась, чтобы не выплюнуть обратно на тарелку кусочек нежнейшей телятины в соусе с ярким вкусом эстрагона. Да когда же это кончится. Сейчас же даже не утро. Она прожевала мясо, стараясь не дышать носом, и проглотила его вместе с заполнившей рот мерзкой слюной. – Всё представляешь себя Андрасте, – произнёс Клетус, и храмовник у них за спиной издал чуть слышный смешок, – напомнить тебе, как закончила освободительница рабов? – Мне об этом картины в общем зале Круга ежедневно напоминают, – ответила Алесса, – намекаешь, что меня сожгут на костре? Ты бы, наверное, в первых рядах на площади стоял и в ладоши от радости потные хлопал. – Им не нужно твоё заступничество. Думаешь, Селеста несчастна? – А ты считаешь, она счастлива? – Алесса посмотрела на Клетуса, внутренне радуясь, что можно не пытаться засунуть в себя еду через тошноту, а отвлечься на спор. – Подумай, где бы она была, если бы не моя семья. Сгнила бы в каком-то занюханном ферелденском эльфинаже во время Мора. Я даю ей то, о чём остроухие замарашки, которым повезло жить на свободе в своих выгребных ямах, называемых домами, могут только мечтать. Я одеваю её, украшаю, вкусно кормлю. Она здорова, она в безопасности, ей не нужно работать и думать, где она будет ночевать. Её свободные товарки каждый день раздвигают ноги перед множеством мужчин за десяток медяков, но конечно же они гораздо счастливей, чем Селеста, которая, раздвигая ноги передо мной, получает всё, чего только может хотеть женщина, ты совершенно права, Алесса. – Всё, чего только может хотеть женщина, – повторила за ним Алесса, – а что делать, если женщина хочет больше, чем она может хотеть? – Тогда ей следует поумерить аппетиты. – Прекрасная рекомендация. Если вы хотите больше, чем вкусно есть и красиво одеваться – перестаньте хотеть и будете счастливы даже на положении бесправной рабыни, которую не спрашивают, хочет ли она раздвигать ноги за еду и наряды, – Алесса промочила горло и подняла стакан на уровень глаз, рассматривая его на просвет. – Это то, чего ты ждёшь от меня, Клетус? Чтобы я ничего не хотела, ни о чём не мечтала и довольствовалась тем, что ты можешь купить мне за деньги твоей семьи? Ты сможешь любить что-то настолько пустое и ограниченное? Или это не имеет для тебя никакого значения? – Всё витаешь в облаках, дорогая? – раздалось у неё за спиной. – Такие мужчины, как Клетус или твой отец, не умеют любить таких женщин, как мы с тобой. Да, малыш?       Клетус махнул вино из бокала Алессы и, не ответив, принялся закидывать еду в рот в таком темпе, чтобы он ни на секунду не оставался свободным. Алесса села на стуле вполоборота и посмотрела на мать снизу вверх. Храмовник в сторонке пытался слиться с пейзажем, но из-за роста и разворота плеч получалось плохо. Все остальные члены семьи Клетуса отвлеклись от рассказа хозяйки вечера о том, как она устала объяснять рабыне, что скатерти должны быть накрахмалены до хруста, и повернули головы к Патриции. – Беата, милая, – обратилась она к матери Клетуса, – чудесный вечер, сказочное вино, а этот соус… это мята? – Это эстрагон, – подсказала Алесса. – Да, это эстрагон, – оживилась свекровь, – семейный рецепт моей любезной прабабушки. Алесса, потом обязательно запиши… – Она обязательно запишет, ведь она так хочет быть самой лучшей женой для твоего сына, – заверила Патриция, – но сейчас, если вы не против, я хотела бы ненадолго украсть мою дочь, чтобы побеседовать с ней наедине. – Поговорите в моём кабинете, – предложил отец семейства, – я попрошу охрану вас проводить. – Не стоит, я знаю дорогу, – ответила Патриция, и будущий свёкор на секунду отвёл взгляд.       Алесса поднялась, следуя за матерью к террасе. Патриция уверённо шла вперёд, держа в руке бокал и, очевидно, правда знала, куда идти. Храмовник неслышно шёл за ними. – Ты и с ним спала? –спросила Алесса, когда они свернули в длинный, плохо освещённый коридор. – О таком предупреждать надо. Вдруг он родил Клетуса от тебя, а значит, мы единокровные брат и сестра, и нам никак нельзя жениться. – Ты такая шутница, милая.       Мать толкнула тяжёлую дверь. Храмовник попытался зайти с ними в кабинет, но Алесса покачала головой, и он остался за дверью. Им с матерью правда нужно пообщаться без свидетелей. Даже учитывая, что храмовник в курсе всех дел Алессы, это всё равно будет очень личная беседа.       В кабинете было прохладно и темно. Патриция щелчком пальцев зажгла пару свечей в медных подсвечниках, стоящих на подоконнике. Вот обязательно выпендриваться с этими щелчками? Ей же даже рукой шевелить не обязательно. – Удивлена, что ты первая ко мне подошла, – произнесла Алесса, осматриваясь в кабинете, обставленной тяжёлой дубовой мебелью. Здесь было очень чисто, ни единой пылинки. Эвия и другие две служанки очень старались держать дом в порядке, но в кабинете отца всё равно успевала скопиться пыль на книжных полках. А тут как будто только что убрались. Патриция допила вино, поставила бокал на широкий стол. прошла к книжному шкафу, вынула пару книг, вытащила из-за них полупустую тёмную бутыль, плеснула в бокал коричневую жидкость и опустилась в обитое кожей хозяйское кресло. – Я весь вечер наблюдала за тобой, – сообщила Патриция, – и,судя по тому, как ты зла, ты очень хочешь поговорить со мной о чём-то, что тебя невыносимо гнетёт. Точно не хочешь выпить? – Нет. – Как люди поймут, когда им начинать судачить о твоей беременности, если ты совсем не пьёшь?       Алесса опустилась на стул напротив матери, сдёрнув висящий на запястье бархатный мешочек и положив его на разделяющий их стол. Наблюдала она. Что она ещё видела, кроме того, что они ругались с Клетусом? Видела ли она, как Алесса давилась телятиной? Да какая разница, это к Патриции вообще отношения не имеет. Алесса развязала тесёмки и вытащила свёрнутые в несколько раз листы. Развернула и протянула их матери. – Что это?       Патриция ещё только тянула руку к бумагам, а Алесса уже видела в её глазах растерянность. Мать выхватила завещание из её рук, и через мгновение оно вспыхнуло в её руках, превращаясь в горсть серого пепла. – Давно нужно было это сделать, – произнесла она, отряхивая руки, – где ты его взяла?       Алесса замерла на стуле, безмолвно открывая рот в ярости на себя саму. Она так много думала о том, что мать хочет убить её, но ни на секунду не задумалась о том, что, увидев настоящее завещание, она тут же его уничтожит. После этого акта мгновенного сожжения, она уже не сомневалась, что завещание настоящее. – Мама… ты… – Ты нашла его в кабинете Макса? – Да, но… – И где он его прятал? – В тайнике в полу под шкафом, – пробормотала Алесса, всё ещё не в силах поверить, что пепел на столе – это всё, что осталось от отцовского завещания. – Он обещал, что уничтожит его, – сообщила Патриция и глотнула из бокала, – но мужчинам ни одного серьёзного дела доверить нельзя. Они все безответственные лжецы. – Это ты его убила? – не стала тянуть Алесса кота за хвост. Нужно покончить со всеми вопросами здесь и сейчас, во что бы то ни стало. – Сердечный приступ его убил. – Как и отца, да? – язвительно поинтересовалась Алесса. – У тебя есть на этот счёт сомнения? – Есть. – Я не убивала твоего дорогого папочку, – тоже поддала язвительности в тон Патриция, – я зашла в его кабинет и обнаружила его лежащим лицом в пол. Бездыханным и уже остывшим. Залезла в его стол и нашла завещание, которое он, очевидно, и не думал прятать от жены и дочери, которых он решил оставить без всего в пользу ублюдка от остроухой шалавы. Я отдала указание рабу оповестить Сенат о смерти магистра Саверриона, а сама отправилась в Круг, чтобы обсудить свою неприятную находку с Первым Чародеем и близким другом твоего папаши. И выяснилось, что он обо всём знал. Он помог мне подделать завещание, экземпляр, который я нашла в столе, я уничтожила. Максимилиан обещал уничтожить свой. – Зачем все эти сложности, мама? – Алесса устало потёрла лоб. – Сенат бы не принял это завещание. Ты бы легко оспорила его, тебе бы даже не пришлось выставлять моего отца сумасшедшим, все бы и так подумали, что он спятил. Даже если бы члены Сената, которые сплошь не мои поклонники, обрадовались бы возможности оставить меня без наследства, оно бы отошло тебе. – Мне от твоего отца ничего не нужно. И я не для того родила ему дочь, чтобы он опозорил её перед Сенатом, предпочтя ей эльфийского бастарда. – Так ты заботилась обо мне, – усмехнулась Алесса. – Да, я заботилась о тебе, – Патриция встала и упёрлась руками в стол. Тонкие, длинные пальцы мелко подрагивали, – я носила тебя в себе девять месяцев, жирела, покрывалась коричневыми пятнами, хромала, от того, что мои кости разошлись в стороны и причиняли мне боль, рожала тебя двенадцать часов, слушая, как рвётся моя промежность, пока твой отец заседал в Сенате, обсуждая свои достижения в изучении Тени. Я потратила на тебя слишком много, так что да, Регина, я забочусь о своих вложениях. – Да, похоже, моё рождение – самое мерзкое, что с тобой случалось, – огрызнулась Алесса, внутренне съёжившись от обрисованных перспектив, – а ведь ты с Клавдием трахаешься. – Зато я всегда знаю, что происходит в Магистериуме. А ты знаешь? – Не знаю. И мне всё равно. Я туда больше не стремлюсь. – Да? – удивилась Патриция, возвращаясь в кресло. – И почему же? – Потому что мне там делать нечего, – ответила Алесса, – мы с Сенатом не можем дать друг другу ничего полезного. Они там слишком консервативные и закосневшие… но и я не лучше. Я тоже ограниченная, только с другой стороны. Если сейчас дать мне власть и позволить менять мир по своему усмотрению, я дам свободу всем и каждому, но не сумею построить общество, в котором каждый будет ощущать себя свободным. Потому что я сама пока не свободна, и я не знаю, как быть свободной так, чтобы никому не навредить. Наверное, для радикальных изменений в Тевинтере, в Сенате должны заседать те, кто это уже понял. Может быть, стоит для начала выбрать туда тех, кто не будет шептаться за твоей спиной и обсуждать твоё поведение. Если такие люди существуют, то они явно гораздо свободней от условностей, чем я. – Это… – Патриция подлила себе в стакан, – не то, что я ожидала услышать. Жизнь без отца идёт тебе на пользу, милая. – Могла бы и поддержать трогательный момент, мама. – Если ты не хочешь в Сенат, то зачем носишься с этим тюфяком? – Затем, что мне нужны наследники. – Его наследники. – Нет, – Алесса покачала головой, – я поставила ему условие. Наши дети будут носить фамилию Саверрион. – И он согласился? – вскинула бровь Патриция. – Сначала нет, потом да, потом частично, потом снова нет. Но ему придётся согласиться, или я одарю своей фамилией не только своих детей, но и кого-то из длинной очереди лаэтан, мечтающих породниться с потомками сомниари. – Как расчётливо. Но что мешает Клетусу дать обещание, а потом его не сдержать? – Я планирую девять месяцев не только жиреть и покрываться пигментными пятнами, но и разузнать о своей новой семье что-то, что они тщательно скрывают от Сената, например. У всех есть тайны. – Так вот откуда это внезапное сочувствие к опальной матушке, – фыркнула Патриция, – сдвинула собственные границы дозволенного и начала терпимее относиться к чужим. – Да, – согласилась Алесса, – но есть вещи, которые я, наверное, никогда не пойму. Например, твоё пренебрежение мной. Чем я заслужила твою нелюбовь, мама? – А чем я заслужила твою? Ты с самого детства больше тянулась к отцу. – Серьёзно? – тут же вспылила Алесса. – Ты обвиняешь меня в том, что я в детстве тянулась к одному родителю больше, чем к другому? Мама, из нас двоих я ребёнок! А ты моя мать! Ты взрослая! – Я не была взрослой! – Патриция снова подскочила с кресла, держа в трясущихся руках бокал. – Когда твой возлюбленный отец пришёл просить у моих родителей моей руки, мне было шестнадцать, Регина! Я не хотела замуж! Ни за него, ни за кого-либо другого! Но он настаивал, а мои родители были счастливы породниться с Сайласом Саверрионом, молодым, подающим огромные надежды магистром! Они сказали, что если я отвергну его, они откажутся от меня, и я могу идти на все четыре стороны. Сейчас я знаю, что они лгали, кто же откажется от племенной коровы, которую можно выгодно продать, но тогда я была совсем юной девчонкой, и я испугалась. Я тряслась от ужаса всю подготовку к свадьбе, всю церемонию, банкет. А когда твой отец вошёл в нашу супружескую спальню, чтобы исполнить свой супружеский долг, мне показалось, что я потеряю сознание от страха. Твои бабка с дедом – люди старых правил, так что я и думать не смела о том, чтобы сбегать из Круга к кавалерам из нижнего города. Я мало знала о том, что произойдёт в первую брачную ночь, но это не должно было быть так больно и грубо. Твой отец клялся моим родителям, что любит меня и позаботится обо мне, но если бы он в самом деле хоть немного любил меня, он бы услышал, как я рыдаю под ним от боли и прошу перестать. – Мам… – Я не договорила! – Патриция опять повысила голос. – Он приходил ко мне ещё несколько раз. И прекратил это делать только тогда, когда стало ясно, что я беременна. И я сказала ему, что он больше никогда не появится в моей спальне, иначе я убью его и развею его пепел в саду. Я уже тогда была весьма талантлива, и твой отец решил не проверять, действительно ли я способна осуществить свою угрозу. Я выносила и родила тебя. Выполнила свой долг, Регина. Я знаю, что такое долг, можешь не сомневаться. Когда тебя дали мне в руки, я даже забыла вдруг, как тяжело ты мне далась, и как сильно я ненавижу мужчину, от которого я тебя родила. Лекарь говорил, что ты очень крупная, и, наверное, так оно и было, выталкивать тебя из себя оказалось сущим мучением, но когда я впервые глянула на тебя, ты показалась мне такой маленькой, беззащитной и чудесной. Я подумала, что, может быть, мои мучения стоили того, чтобы ты появилась на свет. Но с первых же дней ты начала проявлять характер. Ты не хотела брать мою грудь, и твой отец нашёл кормилицу. Когда я брала тебя на руки, ты орала так, будто тебя резали. Когда ты начала улыбаться, ты улыбалась отцу, а мне снова доставались слёзы и крик. Когда ты пошла, ты принялась ходить за ним хвостом. Твоим первым словом было “папа”, и Сайлас таял от умиления и не мог нарадоваться на свою маленькую принцессу. Вы обожали друг друга, а я в вашей семье была чужой. Ты росла и отдалялась от меня, а он души в тебе не чаял и баловал так, как никто никогда не баловал меня. – Мне жаль, – произнесла Алесса, когда Патриция, закончив, отошла к окну, глядя на висящие над садом фонарики. В носу свербило от подступающих слёз, и Алесса вдохнула, собираясь с силами, чтобы голос не дрожал, – мне правда жаль, что отец так ужасно поступил с тобой. Я понимаю, что для тебя он был плохим мужем, и ты имеешь право ненавидеть его. Но, мама, я ни в чём перед тобой не виновата. Так вышло, что мы с тобой знали разного Сайласа Саверриона, и я запомнила его любящим отцом. Он был таким для меня. И мне жаль, что тебе было больно от того, что я тянусь к нему сильнее, чем к тебе, но я не делала ничего плохого. Я была ребёнком, который любит своего отца, это не преступление. Наверное, я действительно не должна требовать понимания и любви от юной девушки, которую против воли выдали замуж и изнасиловали в первую брачную ночь. Но ты больше не та девушка. Ты взрослая женщина. Так, может, хватит уже лелеять свою обиду, ревность, зависть, или что тебя заставляет быть такой холодной со мной. Отец больше не стоит между нами. Мой детский эгоизм и подростковый максимализм тоже. Я не понимаю твой образ жизни, но я была не права, оскорбляя тебя за него, прошу, прости меня. – Зачем тебе моё прощение, Регина? – спросила Патриция, глядя в окно. – Можешь не прощать, – пошла на попятный Алесса, – я просто надеялась, что тебе станет чуть легче от того, что я раскаиваюсь в тех моментах, когда намеренно причиняла тебе боль. Я была глупа и жестока. Но в своё оправдание скажу – это у меня от тебя.       В сумраке она увидела, как Патриция улыбнулась уголком губ, но её лицо тут же приняло привычное равнодушное выражение. Мать снова села напротив Алессы. – В подружки ко мне набиваешься? – Скорее, в союзники, – поправила Алесса, – я хочу распутать этот клубок идиотских обстоятельств, который навертел при жизни Сайлас Саверрион. Мне интересно, что ты знаешь. Почему он оставил всё Эвии? – Не имею понятия. – Почему ты не убила её, когда узнала о завещании? – Регина, дорогая, – Патриция отпила из бокала и склонилась к столу, опираясь на локти, – я не убийца. Я никого в своей жизни пальцем не тронула. – Ой ли? А что же случилось с моим кавалером из нижнего города? – Я дала ему денег, – невозмутимо ответила Патриция, – очень много денег. А взамен потребовала, чтобы он исчез из жизни моей дочери так, словно его никогда не существовало. Не скрою, я сказала, что если он и его семья не уедут, я сожгу их хибару. Но я бы так не поступила. – Он взял деньги? – растерянно спросила Алесса. – Им же надо было на что-то обживаться на новом месте. – Ладно, – Алесса помотала головой, – а что насчёт отца и Первого Чародея? – Если бы их убила я, от них бы осталось это – Патриция указала на кучку пепла, – я думаю, это совпадение. Они оба умерли от сердечного приступа. Или инсульта. Не помню. – Но это могло быть результатом магического вмешательства? – Могло, – подтвердила Патриция, – но чтобы выдать магическое убийство за инфаркт так, чтобы никто из посланных Сенатом экспертов не заметил подлога, нужно быть… не знаю… сомниари? – Сомниари? – переспросила Алесса. – И…что… есть идеи, кто бы это мог быть? – Нет. – Прекрасно, – Алесса встала со стула, – это тупик. Тупой тупик. – Это к лучшему, Регина. Завещание уничтожено, живи и радуйся. – Сложно жить и радоваться, когда перед тобой маячит твоя остроухая сестра. Кстати… – вспомнила Алесса, – ты же говорила Максимилиану, что девчонка должна исчезнуть. – Если бы её убил он, я бы не расстроилась, – пожала плечами Патриция, – ты что, подслушивала? – Ага, – соврала Алесса, подходя к двери. – И всё-таки, почему ты так исхудала?– спросила мать, нагоняя её у выхода. – И на банкете ничего не съела. – Аппетита нет. Слишком много нервничаю. – Ну-ну.       Патриция глухо застучала каблуками по устланному ковром коридору. Алесса посмотрела на храмовника, прислонившегося к стене и разглядывающего картину, изображающую Минратос с высоты птичьего полёта. Точнее, с одной из башен, висящих над городом. Выглядел храмовник свежо. Минратос пока ещё тоже. – Как ты? – спросила она. – Гораздо лучше. А ты? – Гораздо лучше. Как ни странно. – О чём вы говорили? – Дома расскажу, – Алесса заспешила обратно в сад, – сейчас расправлюсь с оставшимся обязательством, и валим отсюда.       Дойдя до выхода в сад, она поняла, что опоздала. Они с матерью слишком долго разговаривали. Гости переместились обратно в бальную залу, а эльфы убирали со столов грязную посуду и меняли приборы перед подачей десерта. – Проклятье, – буркнула Алесса, – нужно найти Клетуса. Стой тут. – Я пойду с тобой, – прошептал храмовник, – я Клетусу не доверяю. – Там красный лириум. – Да почему он красный?       Алесса махнула рукой и направилась к остальным гостям. По бальной зале прошёл какой-то встревоженный гул, и, когда она переступила порог залы, его причина открылась ей во всей красе.       Покрывало со сцены исчезло, и стало очевидно, что оно скрывало клетку. Огромную, широкую, высокую клетку, в которой томился узник, опутанный цепями. Они сковывали его руки и ноги, тянулись к прутьям, сдавливали грудную клетку или… что-то другое. Это был не человек. Это была тварь, покрытая красным лириумом, который щетинился острыми кристаллами на теле, отдалённо напоминающем человеческое. – …его поймали на границе Орлея и Неварры, – донеслась до Алессы речь отца Клетуса, – обратите внимание, как плоть и лириум слились в единое целое, сделав его неуязвимым к физическому воздействию. Изучив его и получив представление о том, каким образом красный лириум воздействует на человеческое тело, и по какому принципу он создаёт свою уникальную структуру, замещая собой живой организм, мы сможем начать разработку абсолютно нового типа брони. – Которая будет расти прямо на солдате, – прокомментировала Алесса. Подошедший Клетус бросил на неё недовольный взгляд, – ты правда не знал, что у вас дома вот такое обитает? – Принцесса, – прохрипел у неё над ухом храмовник, – его доспех.       Алесса посмотрела на чудовище в клетке, и увидела, что один из красных шипов пробивается из куска металла с символикой андрастианских храмовников. Нагрудник был вмят в лириум, который разрастался вокруг него, и до Алессы дошло, что обмотанная вокруг ног твари тряпка, еле прикрывающая колени, – тоже часть храмовничьего обмундирования. Это храмовник, который так сильно оброс осквернённым лириумом, что доспех стал ему мал. – Это храмовник, – произнесла она, – андрастианский храмовник.       Лиам над её ухом гортанно забулькал, будто его сейчас вырвет, а Клетус посмотрел на Алессу взглядом, в котором читалось обещание подкинуть ей проблем. Он поднял руку. – А кто сильнее? – спросил он так громко, что все гости, заворожённые видом жуткого чудовища, повернули головы к нему. – Храмовник на обычном лириуме или храмовник на осквернённом? – Разумеется, храмовник на осквернённом лириуме сильнее, – ответил его отец. – У меня есть некоторые сомнения на этот счёт, – возразил Клетус, – эта лириумная тварь огромная и неповоротливая. Я видел, как тренируется храмовник Алессы. Он гораздо быстрей, и ловкости ему не занимать.       Гости заинтересованно зашушукались, косясь в сторону Алессы. Она посмотрела на Клетуса и покачала головой. Он ухмыльнулся. – Я бы посмотрел на их битву. Алесса, тебе самой не интересно, кто победит? – Не интересно, – процедила Алесса. – Мне интересно! – крикнул один из гостей. – Давайте узнаем! – поддакнул другой. – О да! – захлопала в ладоши мать Клетуса, стоящая возле своего растерянного мужа, который к такому повороту был не готов. – Битва! Битва! – Битва! Битва! – начала скандировать толпа, и Алесса замерла, глядя на Клетуса, который беззвучно повторял за гостями, смотря прямо ей в глаза. Храмовник выступил вперёд, и люди перед ними расступились в стороны. – А ну стоять, – зашипела Алесса, – ты туда не пойдёшь. – Прошу, снимите ошейник, госпожа.       Она сжала руки в кулаки, глядя, как по его виску стекает пот. Да это же форменное самоубийство, эта тварь его размажет. Но гости продолжали скандировать и требовать зрелища. Она протянула руки, храмовник наклонился, и в её ладонь упал кожаный ремешок. – Это ещё зачем? – спросил Клетус. – Чтобы уравнять шансы, – пояснила Алесса. Не ему, а разом умолкшим гостям, – чары на ошейнике могут повлиять на храмовничьи умения. Вы же хотите увидеть честный бой, в котором оба участника продемонстрируют, что они могут?       Гости одобрительно захлопали, и Лиам под аплодисменты пошёл к клетке. Он шагал уверенно, высоко подняв голову, но Алесса знала, что ему сейчас очень плохо. Как он будет сражаться? Зачем его туда понесло? Пока он не вылез вперёд, они ещё могли сбежать с минимумом позора, но если бы она начала его гнать домой, как мамаша, когда он выразил явное желание повеселить гостей… – Меч достать не забудь, – напомнил ему Клетус. – С мечом каждый дурак может, – ответил храмовник под радостный смех, но, прежде чем войти в клетку, всё же вынул меч из ножен на поясе.       Решётка со скрежетом закрылась. Цепи на чудовище засветились и со звоном, показавшимся Алессе оглушающим, рухнули на пол. Тварь шевельнулась, медленно выходя из транса, в который его погрузили имперские чародеи, встала на шипастые ноги и заревела.