Госпожа магистр

      У Лиама затекла рука. Так ему показалось сначала, когда он только проснулся и понял, что не чувствует правую руку от локтя до пальцев. Спустя мгновения он заметил, что и ноги он чувствует не очень хорошо. Ниже колена они казались куском мягкой ваты, на которую невозможно встать, не помяв, а мышцы бёдер, напротив, окаменели и мучительно ныли, словно на них положили что-то тяжёлое. Да и всё остальное тело ощущалось обременённым грузом, растягивающим мышцы и давящим на кости. Зато голова была на удивление ясной. Настолько, что, едва проснувшись, Лиам вспомнил вчерашнее празднование во всех его ярких красках.       Он лежал с закрытыми глазами и представлял чудовище в клетке. Красную броню, которая, расколовшись, обнажила костлявое тело с сухой кожей. Торчащие из этого тела острые лириумные шипы. Серое лицо с запавшими глазами. Человеческими глазами, подёрнутыми мутной плёнкой, в которых не было ничего, кроме ярости. Ни единой мысли, никакой иной эмоции. Одна лишь безотчётная жажда убийства. Осквернённый лириум сделал его таким. Незнакомый Лиаму орлейский храмовник не смог сопротивляться настойчивому зову, манящей песне лириума, и тот изуродовал его, извратил его человеческую суть. Принцесса была права, с лириумом надо завязывать. Тот храмовник тоже начал с обычного очищенного, который давали ему в церкви, а потом уверенно, не задавая вопросов, залил в себя эту красную дрянь. Наверное даже радовался первое время обретённой силе и выносливости, а когда увидел, во что превращается, было уже поздно. А если бы у него и было ещё немного времени, вряд ли бы он смог добровольно отказаться от своего яда. Когда Лиама привезли в Тевинтер, лириум занимал все его мысли. Тогда он списал эту одержимость на то, что ему был необходим источник силы, чтобы сбежать и вернуться домой, а когда новообретённая хозяйка сказала, что это зависимость – не поверил ей. Как он мог поверить дочери тевинтерского магистра, купившей его на рынке, напялившей на него ошейник и приложившей к его спине раскалённую печать? Он не поверил бы, даже будь у неё неоспоримые доказательства её слов. Потому что не хотел ей верить, не мог ей верить, не желал слушать то, что она говорит, ведь это было бы предательством. Себя, своих принципов, своей родины, своего ордена. Так ему казалось тогда, но теперь, вспоминая свои ощущения, мысли, поведение, он никак не мог отрицать, что недостаток лириума в организме повлиял на его личность в плохую сторону. Достаточно вспомнить ту глупую истерику, которую он в отчаянии закатил в комнате Эвии. Да, на него много навалилось, но если бы для него было нормально задыхаться смехом и биться в рыданиях – он бы начал это делать ещё на корабле работорговцев. Пока принцесса не дала ему лириум, его настроение менялось по десять раз на дню. Он хотел убить то её, то себя, то соблазнить Эвию, чтобы та достала ему лириум, то переспать с будущим тевинтерским магистром, потому что она красотка. Конечно же, он никогда не отличался каким-то удивительным здравомыслием, но и настолько тупым тоже не был. Он раздолбай, но не дебил. Но после вчерашнего выступления доказать это принцессе будет ещё сложней.       Когда он полез в клетку, его мотивы казались ему относительно логичными. Посмотреть на чудовище, доказать принцессе, что он её достоин, доказать Клетусу, что тот не достоин принцессы, доказать имперскому двору, что ферелденские храмовники – сила, с которой стоит считаться. Но то, что вчера виделось героическим подвигом, в утренних размышлениях обернулось несусветной дуростью. Он оставил Алессу среди недружелюбных имперских лиц и вынудил смотреть, как он идёт на смерть. Потому что хотел, чтобы она мучилась и боялась его потерять. И если бы Создатель не пришёл ему на помощь, она бы осталась одна с их ребёнком, который никогда бы не узнал отца, потому что тот погиб в попытке кому-то что-то доказать, хотя никто от него никаких доказательств не требовал.       Это не должно повториться. Он не может больше принимать глупые сиюминутные решения, ни под влиянием лириума, ни по собственному недомыслию. Если он хочет быть лучшим отцом, чем его собственный, он должен думать в первую очередь о принцессе и ребёнке, о том, что лучше, правильней и безопасней для них. Храмовник, который без дозы лириума срывается в истерику, и в любой момент может не устоять перед пением скверны, которая превратит его в чудовище – небезопасен. Нужно бросать лириум. Сегодня, сейчас, в эту самую секунду. Пока ещё есть время. Принцесса говорила, что без лириума он может умереть быстрее, чем с лириумом. Но он справится, он должен справиться, иначе никак.       Лиам пошевелил стопой, ощущая, как в кожу будто впиваются миллиарды иголок и радуясь, что лириумная тварь не переломила ему позвоночник пополам. Лёжа в кровати и не чувствуя собственных конечностей, бросить лириум было бы в разы проще, несомненно, но если выбирать между жизнью беспомощного калеки и быстрой смертью – второе всё же лучше. Но он же не умер, верно? Последнее, что он запомнил – как отрубил чудовищу голову и упал рядом с ним. Дальше только шум и тряска. И вроде бы принцесса, снимающая свои кровавые драгоценности и бархатное платье, но это ему могло и привидеться в предсмертной фантазии. А если он всё же умер, то где он сейчас? У Создателя? В Тени? А там есть какие-то разграничения для тех, кто при жизни вёл себя хорошо, а кто – плохо? И что происходит с теми, кто вёл себя плохо? Вдруг им в ногу целую вечность впиваются иглы?       Лиам распахнул глаза и посмотрел на лепнину на потолке. Гипсовый дракон раззявил на него свою пасть с барельефа, и Лиам понял – он в спальне Алессы. Значит, он и правда видел её перед тем, как отключиться. Нужно поговорить с ней о лириуме и узнать, что ей вчера рассказала Патриция.       Он зашевелил левой рукой, свисающей с кровати, и закинул её на себя. Рука плюхнулась на живот и ударилась о него, как холодная, мягкая лягушка. Лиам принялся разминать руку, сгибая и разгибая пальцы, и потянул к себе правую руку. Она не поддалась. Тогда Лиам повернул голову и увидел Алессу.       Она спала рядом, свернувшись в клубок и схватившись обеими руками за его предплечье. Длинные тёмные волосы разметались по постели и скрыли лицо, уткнувшееся в тыльную сторону ладони. Шёлковая сорочка задралась до талии, обнажив гладкие бёдра и округлые ягодицы. Лиам тут же подумал, что с разговорами можно и повременить, не убегут никуда разговоры эти, и еле повинующейся левой рукой потянулся к заднице принцессы, но она застонала во сне, отпустила его вторую руку и перевернулась на спину, выпрямляя ноги. Солнечный свет упал на заострившиеся черты лица, подчеркнул глубокие тени под глазами и пересохшие губы. Лиам отдёрнул руку, сжал её в кулак и, не дыша, бросил взгляд на простыню под принцессой, почему-то уверенный, что увидит кровь. На белоснежном полотне не оказалось ни единого пятна, и ужас оставил Лиама так же стремительно, как за мгновение до этого сдавил в своих ледяных объятиях. Почему он вдруг решил, что она истекает кровью? Потому что она выглядит так, будто вот-вот умрёт. Она ничего толком не ест, такая бледная, что почти зелёная, и исхудала настолько, что скоро совсем исчезнет. Он с трудом сел на кровати и склонился к принцессе, припав ухом к её груди. Сердце стучало, как обычное человеческое сердце, живот вздымался от глубокого дыхания медленно и размеренно, и Лиам почти успокоился. Но не до конца. Совсем он успокоится, когда принцесса начнёт наконец-то заботиться о себе лично, а не об отцовском наследии, а самое главное – оставит кошмарные мысли об убийстве их нерождённого ребёнка. Она же не сделает этого, она не может быть настолько жестокой, все эти разговоры от отчаяния и безысходности, ей нужно увидеть хоть какой-то просвет, понять, что есть другой выход.       Лиам осторожно отполз от спящей принцессы, опустился на колени перед кроватью, поставил на неё локти и сомкнул ладони. Не лучшее место для молитвы, но вчера же, в клетке с чудовищем, сработало. – Создатель, – пробормотал он шёпотом, – я не умею говорить высоким слогом, как в Песни Света, и я даже не уверен, что ты меня слышишь. В Церкви говорят, что ты нас покинул, но вчера ты явил мне своё благословение, так что, наверное, они там не правы. Они там во многом не правы, как я понял за последнее время. И, может быть, в Церкви тебя и правда нет, но я видел, что ты есть, и я прошу тебя о помощи. Не мне, Алессе. Я понимаю, что скорее всего ты не захочешь ей помогать, она в тебя не верит и вообще из Тевинтера, хотя вроде бы они тут в тебя верят, только Андрасте считают еретичкой… – Что ты делаешь? – раздалось у его лица, и Лиам поднял опущенную голову, открыл глаза и посмотрел на подползшую к краю кровати принцессу. – Молюсь, – ответил он. – Какая-то нескладная молитва. – Зато от сердца.       Принцесса села на кровати и оглядела себя. На её лице отразилось недоумение. Она посмотрела на Лиама, сощурилась и закатила глаза, будто пытаясь что-то вспомнить. – Я что, уснула? – спросила она. – Не знаю, – неуверенно ответил Лиам, удивлённый таким вопросом. Она в своей спальне, в нижнем белье, вполне естественно, что она тут уснула. – Я раздевала тебя, – задумчивым тоном поведала принцесса, – а потом ничего не помню.       Лиам опустил взгляд, убедился, что он абсолютно голый, осмотрелся и обнаружил свою одежду и броню разбросанными по полу. – Нет, ну это уже оскорбительно, – сообщил он, тоже садясь на кровать. – Что? – спросила принцесса, глядя на него нетипичным для неё бессмысленным взглядом. – Ты первая женщина, которая уснула, раздевая меня. – Я подумала, что тебе не стоит спать в доспехах, – продолжила она вспоминать, то ли не поняв, то ли не оценив шутку, – рубаха под нагрудником была вся мокрая, я сняла её, а потом… потом…       Она спустила ноги на пол, продолжая повторять слово “потом”, схватилась за голову, качнулась и начала заваливаться в обратную от кровати сторону. Лиам встрепенулся, подскочил с кровати, в два широких шага обогнул её и поймал принцессу, сжав в объятиях. – Пусти, – она толкнула его ладонью в плечо, – мне надо идти по делам. – По каким делам? – поинтересовался Лиам, крепче перехватывая её талию. – Я должна… – она замерла, уставившись на его грудь, – я должна… – принцесса задрала голову и посмотрела Лиаму в лицо, – что я должна?       Он помотал головой и потянул принцессу к кровати, намереваясь уложить её и разобраться во всех вопросах без опасений, что она упадёт и ударится головой, которая, кажется, уже успела где-то пострадать за прошедшую ночь. Принцесса упрямо дёрнулась в другую сторону, отталкивая его руки. – Вспомнила! – победным тоном выкрикнула она и стукнула Лиама кулаком в грудь. – Я должна послать за лекарем. Для тебя. Тебе нужен лекарь. – Да и тебе не помешает, – заметил Лиам, одной рукой потирая место удара, а второй с трудом удерживая рвущуюся на волю принцессу, – женщина, вернись в постель. – У меня нет на это времени. Пусти. – Да как скажешь, – быстро устал спорить Лиам и выпустил принцессу из объятий. Она тут же закачалась, как дерево на ветру, оступилась, схватилась за туалетный столик и повалилась на пол, скинув какую-то банку. Крышка с банки слетела, и на ковёр рассыпалась пудра. – Вы довольны, моя госпожа?       Она растерянно посмотрела на него снизу вверх, и Лиам с ужасом понял, что она собирается расплакаться. Губы задрожали, брови сошлись к переносице, нос сморщился. Лиам засуетился, поднимая принцессу с пола и укладывая в постель. – Ну ты чего, – быстро заговорил он, укутывая её в одеяло – ну упала и упала, с кем не бывает. Не надо тебе сейчас никуда идти, ты устала. Я схожу за завтраком, ты поешь… – Я не хочу есть. – Меня это не волнует! – взвился Лиам. – Ты с голодухи еле ноги передвигаешь! – Со мной всё… – Хватит! – рявкнул Лиам, упёрся коленом в матрас и схватил принцессу за замотанное в одеяло плечо. – Алесса, если ты взрослая женщина, которая сама решает, что ей делать, тогда прекращай морить себя голодом, потому что взрослые люди так не поступают. А если ты маленькая капризная девочка, которая топает ногами и распускает сопли из-за ерунды, то твоё мнение меня не интересует. Я запихну в тебя еду, хочешь ты того или нет.       Узкая ладонь высунулась из-под одеяла и схватила его за запястье, убирая руку с плеча. Лиам почувствовал покалывание и вибрацию от заклинания и приготовился заорать от боли во всём его и так измученном теле. Но принцесса отпустила его руку и ещё сильнее насупилась, сверля его взглядом запавших глаз на осунувшемся лице. – Не кричи на меня. – Я принесу завтрак, – Лиам встал с постели, собирая с пола свою одежду, – и не пытайся сбежать, я знаю, где ты живёшь.       Он быстро напялил исподнее и всё ещё мокрую рубаху, молясь, чтобы его не шарахнули заклинанием, и почти выбежал из спальни принцессы, прихрамывая от боли в мышцах. Завернул в свою комнату, переоделся в чистую тунику, пригладил волосы, поморщившись от того, какие они липкие от пота и грязи, и отправился на кухню, ругая себя за несдержанность. Действительно, чего он закричал. На любимую женщину. На беременную любимую женщину, которая явно не в себе. После вчерашнего у кого угодно нервы сдадут, не каждый день увидишь явление Создателя народу.       Коротко стриженный загорелый мужик с руками мясника, служивший в доме принцессы поваром, при виде Лиама прекратил вытирать полотенцем чисто вымытые, остро наточенные ножи и, сощурившись, уставился на хозяйскую игрушку, ожидая, что та скажет. Лиам замешкался, не зная, как сформулировать, чего ему надо. Принцесса сама раздавала все бытовые распоряжения, если он сейчас начнёт приказывать слугам от её лица – это вызовет вопросы. Положение спасла Эвия, которую Лиам не сразу заметил в углу, где она чистила картошку над тазом с водой. – Госпоже что-то нужно? – Да! – радостно закивал он, переходя на тевин. – Завтрак в постель. Такой, чтобы можно было засунуть его в человека насильно. Это шутка, – пояснил он на испуганный взгляд поднявшейся с табуретки Эвии, – и ванную, наверное, надо подготовить, а то госпожа вчера запылилась изрядно. – Я всё сделаю. – И воду сама натаскаешь?.       Эвия молча обогнула его и вышла из кухни. Лиам пошёл за ней, чтобы посмотреть, как она своими тонкими ручками будет набирать воду из колодца и тащить полные вёдра до очага, но Эвия вышла к воротам, жестами объяснила что-то охране, и один из парней, охраняющих поместье, тот, который помогал Лиаму крушить принцессины камелии, направился к колодцу. Проходя мимо Лиама, охранник похлопал его по плечу. – Здорово тебя вчера отделали. Уличные воры напали? – В смысле? – уточнил Лиам, последовав за ним.       Охранник, не оборачиваясь, указал на свою шею. Лиам поднял руку, и ладонь коснулась кожи, покрытой щетиной. Принцесса не надела ошейник обратно. Забыла, наверное, что в её состоянии совсем не удивительно. А вот раздеть его не забыла. Это знак. – Ага. Воры, – подтвердил он, – из нижних районов, от голода совсем с ума посходили. Ты знал, что во время осады Денерима орлейскими войсками, горожане съели все кожаные ремни и ботинки? И кошек. Только мабари не тронули. – Почему? – Зима была. Без мабари Денерим быстрее вымер бы от холода, чем от голода. Оттуда все эти мифы, что ферелденцы совокупляются с мабари. На самом деле, дальше объятий всю ночь не заходит. – Речь всё ещё о мабари? – Завали.       Охранник усмехнулся, откинул крышку колодца, петли которой издали мучительный скрип. Ворот тоже заскрипел под тяжестью наполненного водой ведра. Лиам прислонился к колодцу, глядя, как наматывается верёвка, раздражая слух шершавым трением. – Когда отец принц… госпожи был жив, ты был в этом доме рабом? – Да. – Ты вроде местный, – заметил Лиам, – я думал, люди – по рождению свободные граждане Тевинтера. – Так и есть. – Но есть исключения? – Верно, – подтвердил охранник, переливая воду в ведро, стоящее у колодца. – Не заставляй меня спрашивать прямо, – взмолился Лиам. – Что, неловко? – До крайности, – согласился Лиам, но всё же решился задать очевидный вопрос. – Почему ты был рабом? – Я родом из нижнего города, – ответил охранник, опуская ведро в колодец за новой порцией воды, – когда мне было восемь, родители отдали меня в школу, где тренировали бойцов для сражений на арене. Продали, точнее. Не знаю, сколько они выручили, но, надеюсь, этого хватило, чтобы вырастить двух моих младших сестёр. – Продали? – переспросил Лиам, уже пожалев, что завязал этот разговор. – Родители? За деньги? В рабство? – А ты смышлёный. – Хотя чему я удивляюсь, – заметил Лиам, – мой папаша меня в храмовники сплавил. И даже денег не взял. Я думаю, он сам Церкви приплатил, чтобы меня увезли с глаз долой. А тут ты как оказался? – В одном из боёв на арене меня ранили. В ногу, – охранник вытянул ведро, поставил его возле колодца, и отвёл край своей юбки из кожаных ремней, такой же как у Лиама, показывая ему длинный, широкий, выпуклый шрам на бедре. – Мне было семнадцать, лекарь решил, что раз я молод, всё быстро заживёт, и не уделил ране должного внимания. Она загноилась. Лекаря выпороли, он тоже был рабом, хозяин послал за целителем-магом, но тот выставил огромный счёт за лечение и сказал, что не гарантирует, что ногу не придётся отнять. Хозяин решил, что выгодней будет отправить меня на последний бой, пока я ещё как-то стою на ногах, и сорвать большой куш на ставках, когда я потерплю поражение. Я уже был известен, не проиграл ни одного боя, на меня многие ставили. – То есть, после твоего поражения, все поставленные на тебя деньги отошли бы твоему хозяину? – Да. Но накануне боя к нему пришла госпожа Саверрион. Старшая, – уточнил охранник, хотя Лиаму уточнение не требовалось, – и выкупила меня за какую-то баснословную сумму. Наняла целителя, выходила меня, поставила на ноги. – А потом уложила на лопатки, – подколол Лиам. – Для этого она меня и купила, – не смутился охранник. – И какая она… ну… ты понял… – Своеобразная, – ответил охранник, задирая короткий рукав рубахи под нагрудником. Лиам увидел почти незаметные белые следы от застарелых ожогов на плече. – Но мне даже нравилось. Повторюсь, мне было семнадцать, вчера я стоял на пороге смерти, а сегодня красивая женщина, искушённая в постельных делах, купила меня, чтобы развлечься. Если бы она захотела сжечь меня дотла, я бы умер со счастливой улыбкой на лице. – Исчерпывающее описание, – кивнул Лиам, почему-то ничуть не удивлённый, что Патриция Саверрион настолько запала в душу трепетному юнцу, что спустя годы он с нежностью вспоминает об оставленных ею ранах, – а почему ты ворота теперь охраняешь? – Я довольно быстро ей наскучил. Как и все остальные. Она часто меняла любовников, – пояснил охранник, – да и сейчас, наверное, меняет. А может и перестала, мне всегда казалось, что она делает это в пику господину Сайласу, а теперь его нет. Он очень сильно её ревновал, а она будто нарочно его провоцировала. Мне кажется, она его ненавидела. – А было за что? – заинтересовался Лиам. – Ну, за ним тоже грехи водились, – поделился охранник, – была тут девчонка остроухая, господин Сайлас с ней, бывало, уединялся. А потом она пропала. – Давно это было? – навострил уши Лиам. – Давно. Госпоже Патриции тогда было примерно столько же, сколько молодой госпоже сейчас. – И как остроухую девчонку звали, ты конечно же не помнишь? – Нет. – Подожди, – вспомнил Лиам, – молодая госпожа сказала, что ей достались рабы отца. Почему ты тут? – Так я не договорил. Я думал, что госпожа Патриция перепродаст меня, как и других надоевших рабов. Но… – охранник запнулся и посмотрел в сторону, словно смутившись, – может быть, я выдаю желаемое за действительное, но мне всегда казалось, что ко мне она относится по-особенному. Она меня писать научила. Заставляла читать. Я до сих пор люблю читать.       Лиам смотрел на поникшего охранника и почти слышал, как в своих мыслях тот добавляет: “И госпожу Патрицию до сих пор люблю”. Вот как бывает – что одному злобная ведьма и ночной кошмар, то другому – любовь всей жизни, оставившая следы на теле и в душе. – В общем, я не знаю, о чём они с господином Сайласом договорились, – продолжил охранник, – но я перешёл к нему и вот уже пятнадцать лет сторожу ворота. – Почему ты не вернулся к семье, когда госпожа Алесса всех отпустила? – Потому что не хочу. – Да, – согласился Лиам, – я тоже не хочу. А чего не уехал подальше отсюда? – Зачем? Люди везде одинаковые. – Вы ещё не набрали воду? – гневно спросил снизу тонкий голосок на тевине. Лиам и охранник опустили головы и увидели нервно теребящую косу Эвию. – Как ты так подкралась? – удивился Лиам и схватил наполненное ведро. Охранник наполнил второе и закрутил лебёдку, чтобы набрать ещё одно. – Я не подкрадывалась, – возразила Эвия и пошла обратно к дому. Лиам взял по ведру в каждую руку и последовал за ней.       Через несколько минут он притащил ещё пару вёдер, и Эвия сказала, что этого достаточно. Лиам не стал ждать, пока вода согреется, и отправился проведать принцессу, по дороге до её спальни размышляя о том, какие они всё-таки загадочные и неоднозначные личности – эти женщины семьи Саверрион. Полные сюрпризов, тайн и какого-то рокового обаяния, сводящего с ума каждого мужчину, попавшего под его воздействие.       Его роковая женщина сидела на кровати, там же, где он её оставил. Всё ещё завёрнутая в одеяло. На прикроватной тумбочке стоял поднос, на котором расположилась чашка с овсяной кашей, тарелка с нарезанными фруктами и сыром и так любимый принцессой отвратительный чай. Всё нетронутое. Принцесса смотрела перед собой в одну точку и к еде приступать не собиралась. Лиам сел рядом с ней на кровать, взял в руки миску с уже остывшей кашей и зачерпнул ей ложкой. – Давай, принцесса, ложечку за маму…       Она повернула к нему голову, и по её взгляду он понял, что выбрал не самую удачную мотивацию. – Ложечку за процветание Империи? – предложил он. – За место в Сенате? За деток здоровеньких? – Исчезни, – процедила принцесса. – Теперь я с тобой навсегда, – обрадовал Лиам и ткнул ложкой ей в губы, – открывай рот, грифон идёт на посадку.       Она не моргая смотрела на него, плотно сжав губы, как будто назло. Ну ладно, он правда провинился перед ней вчера, когда самовольно полез в клетку, но это же не повод вести себя, как маленький ребёнок. – Алесса, серьёзно, открой рот.       Она помотала головой, и у Лиама закончилось всякое желание её уговаривать. Он отставил миску, глубоко вздохнул, сжал кулаки, разминая пальцы и резко схватил принцессу за нос, перекрывая воздух. Она непроизвольно открыла рот. – Я тебе эту ложку засуну в ж… – прогнусавила она, глядя, как каша стремительно приближается к ней. Лиам ловко запихнул кашу ей в рот, отпустил нос и легонько стукнул принцессу по подбородку тыльной стороной ладони. – Умница. Теперь жуй. – Я убью тебя, – пригрозила принцесса, проглотив кашу. – Хорошо, – согласился Лиам, зачерпывая новую ложку. – Нет, я по-настоящему тебя убью. – Договорились, – Лиам снова потянулся рукой к её носу. Принцесса отпрянула, – поешь, а потом убивай меня как хочешь. – Меня тошнит. – Постарайся не дышать, когда еда во рту. – Это всё из-за тебя. – Ты совершенно права. – Ты мне всю жизнь испоганил. – Мне жаль, прости. – Я тебя ненавижу. – Я на это даже не обижусь, потому что знаю, что это неправда. Я сегодня узрел своё будущее, принцесса, – сообщил он и, воспользовавшись секундным замешательством, сунул ей в рот ещё одну ложку каши. – оно явилось мне во всей своей трагичной красоте. – Что? – Я видел человека, – Лиам протянул Алессе дольку мандарина. Она послушно взяла её губами из его рук, – влюблённого в женщину, чьё сердце холодно, как камень. Она жестока и безразлична к чужим страданиям, но он помнит её другой и всё ещё любит свои воспоминания. Я боюсь, что меня ждёт то же самое. Если мы с тобой отсюда не уедем. – Не хочу ничего об этом слышать. – Почему? – Лиам подсунул ей дольку яблока. – Потому что я никуда не поеду. И я устала всем это объяснять. – Всем? – Виктория вчера сказала, что если я не уеду, Тевинтер меня сломает, и я стану образцовым имперским магистром, – принцесса взяла миску и принялась наворачивать кашу. – И в чём она не права? – Посмотрим ещё, кто кого сломает, – с набитым ртом ответила принцесса и запихнула следом за кашей сыр, – Архонт милостивый, я думала, я никогда больше нормально не поем. Эта штука внутри мне желудок наизнанку выворачивает. – Но сейчас тебе лучше? – осторожно поинтересовался Лиам, глядя, как она давится едой. Алесса кивнула и припала к чашке с чаем. – Хорошо. Я боялся, ты умрёшь. – Я тоже боялась, – она отставила кружку, – вчера. Когда ты меня чуть не прикончил. – Я тебя… что? – Ты меня чуть не убил. И её, – принцесса указала на живот. – Её? – Я зову эту штуку фасолиной. – Как мило, – расплылся в улыбке Лиам. – Нет! – возразила принцесса. – Не мило! Совсем не мило! Эта штука… – Ребёнок. – Эта штука каким-то образом попала под воздействие заклинания, которое я наложила на нас с тобой. И когда ты полез развлекать почтенную тевинтерскую публику самоубийством, она взбесилась. Я думала, я её рожу прямо там вместе с внутренними органами. – Но с ней же всё хорошо? – заволновался Лиам. – Явно лучше, чем со мной. Когда в следующий раз будешь тянуть из меня магию, бери столько, сколько необходимо, а не присасывайся, как клещ. – Надо всё-таки за лекарем послать, – Лиам встал с кровати, – принцесса, никто не трогает твою магию. Всё твоё при тебе. У меня своей магии полно. Видела, как я вчера эту тварь уделал? Силой молитвы. А ты в Создателя не веришь. – Силой молитвы? – прошипела принцесса. – Ты уделал? – Ну не прям один я, – Лиам попятился к двери, – с божьей помощью. – Я тебе сейчас покажу божью помощь, – в руке принцессы вспыхнул свет от заклинания. Лиам стиснул зубы от резкой боли в раскалившемся клейме на спине, но через секунду боль уступила уже знакомому чувству лёгкости и покоя. Алесса вскрикнула и схватилась за живот, заклинание рассеялось, и Лиам подскочил к ней. – Что? Где болит? – Ну что, узрел Создателя, придурок? – прохрипела Алесса. – Можешь начинать на меня молиться, потому что это я вчера спасла твою бесполезную тупую задницу. – Но я же видел свет… – Я тоже, уж поверь. У меня аж искры из глаз сыпались. – Я всё ещё не понимаю, что произошло. – Позволь мне объяснить, – едко отозвалась Алесса и выпрямилась, садясь на кровати ровно, – когда эта штука у меня внутри начала отзываться на каждый удар, который ты получал по своей пустой голове, я догадалась, что могу использовать ритуал, который нас связал, чтобы передать тебе магию. У меня получилось. А ты, вместо того, чтобы взять столько, сколько нужно, высосал меня досуха. А потом то, что тебе не пригодилось, сбросил на меня обратно. Это было больно. – Я же не знал. – Конечно ты не знал, ты же кретин. – Всё выглядело, как явление Создателя! – возмутился Лиам. – Свет этот, лириум в крошки разлетался! Как ты это объяснишь? – Это обычное заклинание рассеивания, тысячекратно усиленное магией тевинтерского потомка первых сомниари. – Ладно, в этом есть логика, – согласился Лиам, – но как я должен был об этом догадаться, если я никогда такого не видел? Я не хотел тебе навредить, принцесса, ты же сама знаешь. Кстати, если тебе было так плохо, почему на меня это никак не повлияло? – Не знаю, – Алесса пожала плечами, – наверное, фасолина как-то повлияла на баланс заклинания, и оно работает теперь не так, как должно. – Почему всё так сложно? – Лиам сел на кровать. – Потому что магия – это точная наука, в которой необходимо учитывать все переменные.       Лиам упал на подушку и захрапел, изобразив, что уснул на скучной лекции. В дверь спальни постучали. – Войдите, – разрешила принцесса, закутавшись в одеяло.       Пара охранников вошли в спальню и принялись наполнять бадью за ширмой горячей водой из вёдер. Принцесса допивала свой чай, Лиам скромно занял место на краю кровати, думая о том, что даже если вчера ему не явился Создатель, это вовсе не значит, что Создателя не существует. Охранники наполнили ванну, оставили рядом с ней ведро с холодной водой и откланялись. Через минуту в спальне появилась Эвия. – Вам нужна помощь, госпожа? – Нет, спасибо, можешь идти.       Эвия забрала поднос с посудой и покинула спальню. Лиам встал, решив, что ему тоже лучше уйти и не злить принцессу хотя бы ближайший час. Пусть посидит в ванне, отдохнёт, успокоится… – Помойся, от тебя воняет.       Лиам остановился у двери, вздохнул и повернулся к сидящей на кровати принцессе. – Я как раз это и собирался сделать. – Вода здесь. – Я холодной помоюсь. – Ладно, – она закрыла глаза, – сформулирую по-другому. Я не хочу, чтобы ты уходил. – Так бы сразу и сказала, – Лиам отошёл от двери, – ругаться больше не будешь? – Не могу обещать. – Не страшно, – он приблизился к принцессе и поцеловал её в висок, – я и сам уходить не хочу, если честно. – Иди первый. Я лучше подожду, пока вода остынет. – Зачем? – удивился Лиам и начал стаскивать тунику. – Есть такой народный метод избавления от беременности, – пояснила принцесса, – лезешь в горячую воду, от этого открывается кровотечение, и всё. Не хочу истечь кровью в собственной ванне.       Лиам бы конечно предпочёл услышать: "Не хочу потерять нашего с тобой ребёнка", но и такой аргумент его немного успокоил. А то с этой голодовкой ему начало казаться, что принцессе на свою жизнь совсем плевать. Он разделся, бросил тунику на ширму, разбавил воду до терпимой температуры, залез в ванну и посмотрел на себя. Руки и ноги были покрыты мелкими ссадинами, но в целом он выглядел так, будто после вчерашнего самоубийственного сражения лекарь ему не требуется. – Если это был не Создатель, почему на мне раны зажили? – А что, Создатель широко известен своими целительскими навыками? – отозвалась Алесса с кровати. – Ну… нет… – Ещё вопросы? – Ты знала, что охранник на воротах влюблён в твою мать? Тот, который помоложе. – спросил Лиам, намыливая голову. – Нет, не знала. – Она его у устроителя боёв выкупила. Говорит, вылечила, выходила, научила читать и писать. – Ого. – Вот и я так подумал. Ого, у Патриции Саверрион когда-то было доброе сердце. Для тевинтерки. Ещё этот мужик рассказал, что у твоего отца вроде как была любовница среди служанок. Эльфийка, – Лиам понизил голос, – мать Эвии, очевидно. А потом она исчезла. Я думаю, твой отец куда-то её увёз, когда она забеременела. А Патриция наверняка догадывалась и об их связи, и о бастарде. Неудивительно, что она возненавидела мужа. Такой удар по самолюбию. Принцесса, ты меня слушаешь? Она ничего не ответила, и, прислушавшись, Лиам услышал короткий всхлип. Он ругнулся про себя, ополоснул волосы, встал в бадье на колени, высунулся из-за ширмы и увидел принцессу, давящуюся слезами на кровати. – Алесса, я не успеваю за твоими сменами настроения, – пожаловался он, – я обещаю, что вытерплю все девять месяцев, или сколько там, но, пожалуйста, притормози хоть немного.       Она подняла на него гневный взгляд, и Лиам незамедлительно спрятался за ширмой, слушая, как она вылезает из-под одеяла и топает босыми ногами по мягкому ковру. Принцесса зашла за ширму и присела на борт бадьи напротив Лиама, вытирая руками заплаканное лицо. Лиам представил, как утаскивает её в воду, и мокрая сорочка облепляет тело, и начал по миллиметру придвигаться к принцессе. – Я знаю, почему мама возненавидела отца, – глухо произнесла она, и Лиам прекратил свои поползновения, – она сама мне вчера рассказала. Дело не в Эвии или ещё ком-то. Дело только в нём. В папе.       Её лицо скривилось, предвещая новую порцию слёз, но принцесса тряхнула головой, потёрла ладонями щёки и продолжила: – Он попросил её руки у родителей. Она не хотела замуж, но он настаивал, и они настаивали… и она сдалась, потому что ей было всего шестнадцать, и она не привыкла перечить родителям. И в их первую ночь он поступил с ней, как… – слёзы потекли по щекам, – как… как Клетус. Пришёл и взял от испуганной шестнадцатилетней девочки то, что хотел.       Она расплакалась, спрятав лицо в ладонях, а Лиам подтянул колени к груди и замер, не зная, какими словами её утешить. Но точно не теми, которые сейчас вертелись в его голове, о том, что произошедшее с её матерью, вообще-то, нормально. Это же то, что происходит с большинством женщин. Они выходят замуж и выполняют супружеский долг, даже если сами от этого не в восторге. Поэтому это и называется долгом. Его мать, наверное, тоже троих сыновей родила не потому что папаша был добрым, чутким и никогда не выпускал её из постели не удовлетворив полностью. Мама. Её безликий силуэт опять возник у Лиама в мыслях, напоминая, как она стояла молчаливой тенью, когда отец увозил его из дома. А что она могла, если отец, как и Сайлас Саверрион, приходил к своей жене и брал от неё, что хотел. Мысли замелькали в голове Лиама, рисуя образы, растревоживая чувства. Вечно испуганная Эвия с глазами в пол, незаконнорожденная дочь имперского магистра, не знающая своих корней. Алесса с рассечённой губой, над которой склонился брызжущий слюной Клетус, оскорблённый её строптивостью. Белокурая Виктория с бокалом вина тревожно озирается, прежде чем коснуться ладонью с заклинанием щеки раба. Патриция Саверрион со сладким голоском и холодным змеиным взглядом. И снова Патриция. Или Алесса. Юная девушка, красивая и хрупкая, со страхом, застывшим в бездонных карих глазах, следит за чужим приближением, пряча беззащитную наготу под пеленой густых, длинных тёмно-каштановых волос. – Твой отец поступил жестоко, – произнёс Лиам, глядя на воду. – Я знаю. – Нельзя причинять боль тому, кого ты любишь. – Я знаю! – повторила Алесса с таким отчаянием в голосе, что оно отдалось у Лиама в груди болезненным спазмом. Он поднял голову, посмотрел на её заплаканное лицо и еле сдержал горькую улыбку, когда она трогательно шмыгнула носом. – Я знаю, – опять повторила она, – мне жаль маму. И я понимаю её. Я бы сама возненавидела того, кто поступил со мной так жестоко. И, наверное, раз я её понимаю, я тоже должна ненавидеть папу, но я не могу. – Ты не должна. – Он никогда так со мной не поступал, – продолжила она, будто не услышав, – он был хорошим отцом. Он заботился обо мне, обучал меня. Качал меня на руках, читал сказки перед сном, даже пел песни. Он всегда находил время на меня, отвечал на все мои вопросы и никогда не смеялся даже над самыми глупыми. Мирился с моим характером, терпел мои подростковые выступления, всегда был на моей стороне. Никогда ни в чём меня не ограничивал, никогда не говорил, что я на что-то не способна. У меня в голове не укладывается, как тот же самый человек мог насиловать мою мать, будто её чувства совсем ничего для него не значили! – Тот охранник сказал, что Сайлас очень ревновал Патрицию, – осторожно заметил Лиам, – наверное, он любил её. Но когда увидел, к чему их брак привела его собственническая любовь, решил, что с дочерью построит совсем другие отношения. Проведёт работу над ошибками. – Или всё дело в том, что любить дочь гораздо проще, чем женщину, которую ты забрал из отчего дома против её воли, – резко ответила Алесса, – дочь можно воспитать своей идеальной, безусловно обожающей тебя копией. Ко взрослому человеку, которого уже воспитал кто-то другой, искать подход тяжело. Проще сломать. – Да, мне очень тяжело искать подход к женщине, которую воспитал твой отец, – согласился Лиам, – но я стараюсь, как видишь. А вот тебе вопрос на засыпку, принцесса – будет ли так искать к тебе подход Клетус? – Это уже не имеет значения, – ответила Алесса и зачерпнула ладонями воду, ополаскивая лицо, – ты всё проспал, Клетус впал в немилость. – То есть? – Я расторгла помолвку. Вчера, перед толпой свидетелей. – Правда? – спросил Лиам, не веря своему счастью. – Совсем расторгла? Это ведь не какая-то беременная выходка, типа “я такая эмоциональная сегодня, поэтому бросила жениха, а завтра я пожалею и пойду звать его обратно”? – Нет. После того, как он без какого-либо стеснения сообщил, что испортит мне жизнь, и попытался тебя убить, я поняла, что нам с ним не по пути. – Ты за меня волновалась, – заулыбался Лиам. – Я волновалась за тысячу золотых, которые я на тебя потратила. – Деньги – пыль, принцесса, ты же знаешь. Тебе нужен я. – Да, – подтвердила Алесса, и, не вставая с бортика, стянула сорочку. Потом перекинула ноги и ступила в бадью, – ты мне очень нужен, чтобы потереть спину.       Лиам засмотрелся, как она опускается в воду, спиной к нему. Даже несмотря на то, что принцесса основательно отощала за время своей голодовки, всё равно, как только у него перед лицом оказалась её задница, он тут же забыл обо всех своих и принцессиных бедах, и сомкнул ладони на её талии, подтягивая её к себе вплотную. – Вода уже остыла, грею тебя, чтобы ты не замёрзла, – пояснил он Алессе, бросившей на него взгляд через плечо. – Ага, – ответила она и привалилась спиной к его груди.       Намылив губку, Лиам осторожно провёл ею по плечу, лаская покрывшуюся мурашками кожу. – Три сильнее. – Тебе в ферелденскую баню надо, – сообщил Лиам и принялся яростно тереть принцесскину спину, – там тебя и натрут и выпорят. – Тебе солгали, это была не баня. – Тебе бы там понравилось, принцесса, – Лиам прильнул губами к её уху, – давай уедем в Ферелден, купим землю. Я построю дом и баню. Раз в неделю я буду её топить и хлестать тебя берёзовым веником. – Что за дикарский обычай? – Отхожу тебя, как следует, – продолжил он, – ты будешь лежать на лавке, вся распаренная, разморенная, – он отложил губку на бортик и ладонями начал намыливать грудь, дразня пальцами твёрдые соски, – я поставлю тебя на колени, ты обопрёшься на локти, и я оты… – Это вы такое в банный день в Круге практиковали? – перебила его принцесса. – Били друг друга веником и трахали на лавке? – Ты романтик, любимая, – Лиам отпустил её грудь. – А женщин-то хоть звали? – продолжила глумиться принцесса. – Нет, довольствовались крепкой рукой боевого товарища, – буркнул Лиам и вылез из бадьи, капая водой на пол, – вот и соблазняй тебя. – Прости, – принцесса схватила его за руку, – я просто… все эти разговоры про отъезд меня злят. Я не хочу сейчас это обсуждать. И секса я сейчас тоже не хочу. Меня постоянно тошнит, у меня ноет грудь, я хочу спать, а когда я не хочу спать, я хочу есть, но меня тошнит, поэтому я не хочу есть. И мне хочется то поцеловать тебя, то отгрызть тебе ногу. И съесть. А потом тошнить твоей ногой. Пожалуйста, вытащи меня отсюда и отнеси в постель, пока я снова не расплакалась. – Я тебя боюсь, – признался Лиам, подавая принцессе руку и помогая выбраться из бадьи. – Я тоже себя боюсь, – согласилась Алесса и подняла руки, позволяя обтереть себя полотенцем, – но я надеюсь, это всё из-за того, что меня вчера магией шарахнуло, и скоро я успокоюсь.       Через секунды принцесса нырнула под одеяло, и Лиам прилёг рядом, наблюдая, как она колотит подушку, взбивает её, сминает, сворачивает, пытаясь улечься поудобней. Наконец, она успокоилась, улеглась и придвинулась поближе к нему. На его запястье сжалась ладонь. – Надо послать за лекарем для тебя, – пробормотала принцесса в подушку и отрубилась столь стремительно, что Лиам даже не успел ответить, что прекрасно себя чувствует.       Слушая её спокойное дыхание, он лежал и думал о том, что всё вроде бы неплохо складывается. Она послала Клетуса, сказала, что не хочет говорить об отъезде сейчас, а это значит, что она может захотеть поговорить об отъезде потом. А ещё она называет их ребёнка фасолиной. Не будет же женщина давать такое милое прозвище тому, что собирается убить? Она оставит ребёнка, конечно же оставит, как иначе. И пусть она хоть до самых родов будет такой уязвимой, растерянной и смешной – это ничего. Он будет рядом, будет стараться становиться лучше, будет защищать её. За всеми этими слезами и откровениями он совсем забыл поговорить с ней о лириуме. Вот с этого и начнёт, когда она проснётся.