Сладкие яблоки Итона

Вместо эпиграфа - http://25.media.tumblr.com/20d63bf19c120ee11aea44438e00c026/tumblr_msvrwtCmYs1rgenebo1_500.jpg – Зрительный зал, – директор Хофф придерживает дверь, и среди успевшей утомить меня напыщенной торжественности старинной английской школы я открываю для себя знакомое местечко, с привычным запахом пыли и длинными рядами кресел. Освещена только сцена, и взгляд сразу устремляется на неё. Мы усаживаемся в конце зала. – Генеральная репетиция, – шепчет директор, – представление будет вечером, после ужина. Я предположил, что вы захотите взглянуть на, так сказать, сам процесс.. – Вы чрезвычайно любезны, – улыбаюсь я. Играют “Ромео и Джульетту”, как и сообщалось в письме. Неожиданный выбор в школе для мальчиков. Не самая моя любимая пьеса, к тому же, в непрофессиональной постановке. История противостояния Монтекки и Капулетти необъяснимо популярна в школах, хотя большинство из этих ребят едва ли успели испытать сколь-нибудь сильные чувства. Но ультимативное “любовь или смерть” вполне в духе подросткового максимализма, а среди любительских постановок встречаются свежие и оригинальные подходы. Не раз в доморощенных спектаклях я находил будущих ярких звёзд. Поэтому с интересом вглядываюсь в лица, любуюсь изяществом мальчишек, одетых в слегка осовремененные костюмы, подчёркивающие прелестные очертания юных тел. Джульеттой за отсутствием девушек выбрали самого красивого и хрупкого – зря, потому что кормилица выглядит куда живее неё и правдоподобней. Ромео поинтересней, я ему совершенно точно верю, а этого добиться – постараться надо. Заслуживает внимания Тибальт, но талант его лежит в области скорее комической и мало востребован в пьесе. – Оставь служить богине чистоты, – вещает Ромео под балконом. – Плат девственницы жалок и невзрачен. Он не к лицу тебе. Сними его. Поверх тёмного камзола влюблённого белеет воротник рубашки, и его острые углы оттачивают приятное, хоть и узкое лицо, едва тронутое загаром. Волосы светлые, и весь он как длинноногий солнечный зайчик – слишком солнечный для своей роли. Такие не кончают с жизнью. – Ромео под любым названьем был бы тем верхом совершенств, какой он есть, – реплика Джульетты. Конечно, для неё он совершенство. Я ловлю и себя на том, что любуюсь им – молодым, цветущим, с ямочками на щеках – у него непременно должна сыскаться пожилая тётушка, растрёпанная леди в широкополой шляпе, просто обожающая его за эти щёчки тискать. Вспоминаю себя в его возрасте – я тоже играл Ромео, безумное было время, безудержное, – и вдруг вдыхаю полной грудью и на мгновение действительно чувствую себя моложе. Время пролетает быстро. Вот мы уже спускаемся к сцене, директор представляет меня актёрам и режиссёру-постановщику. – Даже боюсь спрашивать, как вам понравилась пьеса! – тушуется он. – Благодарю за приглашение, я прекрасно провёл время. Вы молодцы. И столь очаровательную Джульетту нечасто встретишь, – изображаю поклон, Джульетта мне в ответ – книксен, мальчишки смеются. – Это наш Кристиан, – а это Том, Ромео. – Я ваш поклонник, – Том краснеет, протягивая руку для рукопожатия. У него дивная улыбка. – А я - ваш, – слетает у меня с языка, и теперь его щёки горят по-настоящему. Знакомлюсь со всеми. Директор удаляется, а мы болтаем о спектакле, мне рассказывают о жизни театрального клуба – в захудалой средней школе он в лучшем случае именовался бы скромным “кружком”, а вероятнее, отсутствовал бы вовсе, – но в Итоне всё серьёзно, даже если у вас всего лишь клуб выдувателей мыльных пузырей с помощью подручных средств, – и уж тем более, если речь идёт о служителях Мельпомены. Кто-то из мальчишек отмалчивается, разглядывая меня, кто-то, наоборот, тянет на себя внимание, Том умудряется попадать в обе категории попеременно. Я осторожно поглядываю на него, и Том с нарастающим удовольствием втягивается в эту игру в гляделки. Когда режиссёр распускает наше собрание – проветриться немного перед спектаклем, мой белокурый Ромео, порозовевший от своей наглости, всё ещё в камзоле и кружевных манжетах, интересуется, видел ли я уже школу и не нужно ли мне её показать. – Я бывал здесь. Но если вы хотите показать мне что-то особенное, буду признателен. Он нагоняет меня на лестнице. Вместо бархатного камзола на Томе синий свитер и форменные тёмные брюки в мелкую полоску, волосы растрёпаны от спешного переодевания. – Идёмте, сэр, – говорит он застенчиво, скрывая радость в уголках губ. Нелепые для его возраста кудряшки подпрыгивают в такт шагам, когда он спускается по широким ступеням. – Сколько тебе лет, Том? – Сем… Восемнадцать, сэр. – Не обязательно каждый раз говорить “сэр”. Я не твой преподаватель. – Хорошо. Улыбается, робко, но ярко. Чересчур ангельский у него вид. Такие почти всегда уже испорчены, думаю я, выходя за ним на свежий воздух. За чванливым фасадом английских школ, как и под покровами сутан, по неясным причинам порок чувствует себя весьма вольготно. Ещё бы – места тут хоть отбавляй. Пока идёшь от одного здания к другому, сбросишь пару фунтов. Итонцы, как вороны, все сплошь в длинных чёрных сюртуках, смотрятся карикатурно на жизнерадостной зелени лужаек. Кто-то оглядывается на меня, кажется, узнавая, и я поскорей отвожу взгляд, прикидываясь самым заурядным местным тьютором, чему изрядно способствует небрежность в моём облике. Я задумываюсь о том, сколь мало между мной и Томом общего. Он вскормлен в этой колыбели всего английского, образцовый розовощёкий сынок богатых, респектабельных родителей (или им здорово пришлось экономить, чтобы отправить чадо сюда), а во мне живёт всё тот же ирландский чужак, простой мальчишка со смешным выговором, всю жизнь вынужденный доказывать кому-то неведомому, что он достоин – но уже вовсе не хочет – быть англичанином. – Вы знаете, я обожаю ваши фильмы! – восклицает Том, прерывая мои размышления. – Правда? – Да, благодаря вам я стал играть в театре, читать Шекспира... и полюбил его. – Это очень лестно. Куда мы, кстати, направляемся? – В библиотеку, – ответил он и смутился. Решил, что я не хочу в библиотеку. Да с ним я бы пошёл даже на кафедру математики, а худшего кошмара, чем эта дьявольская наука, не случалось в моей школьной жизни. – Я не большой любитель долгих пеших экскурсий, если честно. Покажи мне какое-нибудь место, где ты любишь бывать, особенное место, которого нет в рекламных проспектах. – Ох. Конечно. – Лучше, если там не будет толпы народу. – Да, там никто не бывает. Но… придётся подниматься по лестнице. – Что ж, пусть будет лестница. Три, пять, семь – да сколько же их там? – пролётов, – и я готов просить свои слова обратно. Стоило догадаться, если есть хорошее место, где никто не бывает, туда наверняка трудно добраться! Не то чтобы я не поддерживаю себя в форме, но тут у кого угодно голова закружится и в висках застучит. Том идёт впереди, и утомительный подъём для меня скрашивает симпатичный вид мальчишеской задницы, так замечательно облегаемой брюками при каждом шаге. Мы оказываемся на площадке, которая в фильме о “Гарри Поттере” могла бы служить совятней – из небольших высоких окошек в каменной кладке открывается отличный вид на окрестные луга – всё подстрижено, как по линеечке. Даже деревья стоят по стойке “смирно” и растут точно в отведённом им объёме. – Я прихожу сюда иногда. Здесь хорошо думается и можно побыть одному. Том опускается на край окна. Не скрываясь, рассматриваю его – длинного, но отнюдь не нескладного, завораживающая мягкость скользит в каждом движении – он откидывает голову, покачиваясь на месте, ерошит пятернёй волосы, нервно поглаживает пальцами слегка растянутый ворот свитера. Мне кажется, мальчишка понимает мои взгляды, чувствует кожей, этим нежным румянцем и пушком на щеках, догадывается о моих намерениях, но не бежит, не стремится заговорить меня, словно… ждёт, словно приглашает. Сажусь рядом, плечом к плечу, впрочем, тут и не развернёшься. Обнимаю его, вдыхаю его запах – тёплый, щемяще-приятный, как у котёнка, – преодолеваю оцепенение и последовавшее за ним смущение мальчишки, касаясь губами его виска. Мне кажется, я слышу, как учащается его пульс, кровь живей струится по венам и устремляется к паху – или всё это происходит со мной? Том закрывает глаза, подставляя свои розовые губы, и я с готовностью пробую их вкус – вкус нашего обоюдного грехопадения, чувствую лёгкую руку на своём бедре, эти робкие поглаживания заводят меня на два счёта. Встаю и тяну его на себя, сжимаю в ладонях упругую задницу. В брюках у Тома тоже тесно и горячо, он хочет меня, – глупости, в этом возрасте встанет на кого угодно, – но мне льстит его реакция. Мои руки забираются к нему под свитер, нащупывают крепкие мышцы – вот это я понимаю, юноша по греческому канону всесторонне прекрасный. Тащу свитер вверх, обнимаю стройную талию, пока Том выпутывается из рукавов. Он становится на вид ещё тоньше – вот кому надо было играть Джульетту! – целую его жадно, зажигаю своей страстью. Свитер летит на пол, а я уже тереблю пуговицы на его рубашке. – Подождите, – от души краснея, шепчет он, – я сам. Нас наказывают за порчу одежды. А что будет, если они узнают, для чего ты её расстёгиваешь... Я в курсе – в таком случае его исключат. Он уже не ребёнок и отвечает за свои действия, так что этого прекрасного юного принца выставят отсюда и вернут домой, где он посмотрит в глаза маме и папе. Какие у него тонкие пальчики. – Оставь, – не даю ему снять рубашку совсем. – Ещё замёрзнешь. Том усмехается, словно иронизируя над моей заботой. Его губы слегка обветрены, а язычок отвечает на мои ласки с увлечённым любопытством, и сам Том извивается, как своенравная кошка, в моих руках, то прижимаясь, то изображая сопротивление. – Ты дразнишь меня, мальчишка? Давлю ему на плечи, Том опускается на колени и без колебаний расстёгивает на мне брюки, подтверждая догадки на его счёт. Кто-то уже научил его этому. Хотя сосёт он не слишком умело, вид раскрасневшегося бледного личика в обрамлении нежных кудряшек компенсирует все неудобства. Через пару минут я с неохотой останавливаю его. Хочу, чтобы эта фея ещё поскакала на моём члене. Том вновь обвивается руками вокруг меня. Бог мой, этот ангел совратит даже святого. Осторожно касаюсь его нежных, припухших губ, успокаиваю, обводя их языком. – Твой рот прекрасен, но этого мало, – ресницы Тома взлетают вверх, в глазах я впервые вижу сомнение. Он в замешательстве, должно быть, думал, что всё кончится минетом. Подхватываю его под мышками и усаживаю на оконную плиту. На внешнем её краю камни нагреты солнцем, но здесь довольно прохладно, даю ему свою куртку. Моё внимание притягивают тёмные пятнышки сосков, просвечивающие сквозь полы рубашки. Я развожу их в стороны и приникаю к одному, щекочу языком, чувствуя, как напрягается его пресс под моей ладонью. Расстёгиваю его брюки и стаскиваю их совсем, а затем и серые хлопковые трусы, оставляя Тома в одних носках. Он гибок, как обезьянка – без труда задираю ему ноги, приподнимая ягодицы. Волосы в паху у него совсем светлые, мягкие, и в их окружении потемневший от возбуждения член выглядит восхитительно-непристойно. – Сэр, – шепчет Том, когда я потираю пальцем его дырочку, – может, не надо? Я просил не звать меня сэром, но выговорить “Кеннет” ему ещё труднее. Рассудительный тон до того забавляет меня, что я смеюсь. Облизываю два пальца и ввожу в него кончик одного. – Ты такой прелестный цветочек, у меня просто нет шансов тебя не сорвать. Не бойся, будет не очень больно. Потерпи. Он ложится на спину и закусывает губу. Ощущения в его анусе не самые приятные, я стараюсь хотя бы добавить побольше слюны, пусть она и никудышна в качестве смазки. Разве я мог знать и подготовиться? Мысль о том, чтобы запастись любрикантом перед посещением Итона, представляется мне цинично-дальновидной. – Уже лучше, а? – пальцы теперь скользят свободнее, развожу их внутри, вызывая в нём неконтролируемую дрожь. Я делаю это не столько ради него, но чтобы не кончить, едва проникнув внутрь, от того, насколько он узкий. Глаза Тома выглядят влажными, но он не говорит ни слова, цепляясь за гладкую поверхность камня. Представляю, что за шикарный вид открылся бы тому, кто сумел заглянуть в окошко башни. Вскрикивает, когда я вхожу в него, ловлю взлетевшие ко мне руки и мягко прижимаю к камню. – Тише, сладкий, тише, ещё немного. Том дрожит, и я принимаюсь целовать его зажмуренные веки, ресницы, мокрые от слёз. Терпеливо жду, пока он привыкнет и перестанет жалобно сводить брови. Какой же славный. Даже его пот отдаёт не солью, а чем-то сладким, будто карамелькой. На пробу медленно отклоняюсь назад, давая мальчику почувствовать себя почти свободным. Слегка покачиваю бёдрами, чтобы он мог как следует ощутить меня, осознать, что происходит. Он кажется куклой в моих руках - о, я очень хочу играть с ним. Подхватываю его ноги под коленками и развожу ещё шире, притягивая Тома ближе к себе. Такая гладкая кожа. Яблоки в карамели. Целую поверх носка его лодыжку, не обращая внимание на пыль на белой ткани. В голове уже шумит, а он смотрит пристально и жадно, не стесняясь своей позы. Его попка сжимается вокруг моего члена, и это так хорошо, что я теряю всякий контроль. Когда я врываюсь в него раз за разом, должно быть, слишком быстро и жёстко, Том не прекращает постанывать, но остановиться не просит. Его кудри мотает туда-сюда в безумном танце. Снова добавляю слюны. – Тебе нравится? – спрашиваю, нависнув над ним, проникнув в его сокровенную тесноту как можно глубже. – Да, – признаются бесстыдно-розовые губы. – Маленькая потаскушка, – я улыбаюсь. – Вам тоже... – О да. Заставляю его слезть с окна и разворачиваю спиной, чтобы много не воображал. Поглаживаю молочно-белые ягодицы и, не удержавшись, шлёпаю пару раз – в ответ раздаётся полувздох-полустон, такой сладкий, что добавляю ещё несколько ударов. Ох, малыш, где ты этого понабрался? Я бы не прочь побыть твоим наставником. Очень строгим наставником… Он быстро понимает, как надо подмахивать, приноравливается к моему темпу, широко разводит чуть согнутые ноги. Талантлив, чертовски талантлив. За это я с каждым толчком сжимаю его член, – он бархатной тяжестью ощущается в ладони, – подкарауливая момент, когда Том больше не сможет сдержаться. Мой славный, сладкий мальчик… Я балансирую на самой грани, наслаждаясь его горячей, тесной задницей, так гостеприимно принимающей меня, – но стоит ему в очередной раз повести бёдрами навстречу, и все мои попытки отсрочить неизбежное капитулируют ко всем чертям. Ускоряю движения, перед тем как излиться в него, и слышу, как Том всхлипывает, его потряхивает вместе со мной. Потом я буду оттирать подкладку куртки от белых потёков, но сейчас я не вижу их, прижимаю его к себе, желая продлить наше кратковременное единение. Что за вопиющее преступление всех мыслимых приличий и законов, какой восторг и блаженство обладания. Я словно дерзкий варвар-норманн, ступил на англо-саксонскую землю и сжёг дотла первую приглянувшуюся деревушку. Том, уже снова одетый, полулежит спиной на моей груди, рассматриваю торчащие во все стороны завитушки его волос. Мы оба приятно утомлены и оглушены свершившимся, влажная от пота рубашка холодит спину. Часть моего семени осталась в нём, и эта мысль приятно щекочет самолюбие и превращает меня в сентиментального болвана. – Скажи… Всему виной волшебный облик кумира, или я действительно тебе нравлюсь? – Нравитесь. Хотя я и не мог даже подумать, что познакомлюсь с вами… вот так. – Прости. Прости мне мою несдержанность. Впрочем, не могу сказать, что в этом не было твоей вины, – не упускаю возможности поддеть его. – Моей? – изумляется Том. – Конечно. Только слепой мог пройти мимо. Хмыкает, а я глажу его по волосам. – Обожаю твои кудряшки. – Отец хочет, чтобы я их остриг. Слишком длинные. – Что за ерунда. – Он считает, я должен быть похож на джентльмена. Даже если валяю дурака на сцене. – Это его слова про дурака? – Да. – Забудь. Главное, чтоб на себя был похож. И играл хорошо – а у тебя здорово получается. – Правда? – Правда. Когда далёкий колокол возвещает о времени ужина, мы обмениваемся печальными взглядами. Я ещё раз притягиваю Тома в поцелуй, накидываю куртку и, вспомнив кое-что, роюсь в карманах. Достаю слегка помятую визитку. – Возьми. Позвони мне, когда захочешь. Будет ужасно жаль, если я тебя больше не увижу! Ты ведь собираешься стать актёром? – Не знаю ещё. Вернее, я хотел бы, – признаётся он, – но получится ли у меня? И отец против. – Скажи, пусть засунет подальше мнение о том, что тебе стоит делать, а что нет. Я хотел бы добавить ещё пару крепких слов, Том останавливает меня. – Они с мамой в разводе. Но другого отца у меня нет. Я смотрю на него – всё так же слегка взъерошенного, с грустными глазами и длинными нервными пальцами – и вспоминаю гремящие в ушах насмешки одноклассников и то чувство беспомощного, абсолютного отчаяния, с которым тогда я не знал способов справиться. – Прости. Подходящих слов в голову не приходит, да и толку от них. Нашёлся, тоже, кладезь житейской мудрости. Пусть я и кумир Тома, но сфера моего влияния лежит в иной плоскости, и посягать на авторитет отца у меня нет никакого права. Мы спускаемся вниз и как ни в чём не бывало ныряем в длинную галерею, где нас уже могут увидеть. Тенью на лице юноши лежит грусть, неясная ему самому, - нужно время, чтобы он переварил сегодняшний день. Замечаю, что мне труднее подавлять желание прикоснуться к нему теперь, когда я уже изучил его тело на ощупь и знаю, как он может быть послушен моим ладоням. Я должен бы испытывать мстительное удовольствие от того, что сделал - не с ним, со всей этой чопорностью, авторитарной классовой системой, неизменно диктующей свои правила, от которых меня трясёт, но сейчас мне откровенно всё равно (разве что послужит приятной компенсацией, если вдруг вызовут на сцену и попросят “несколько слов”). Нет, я думаю о том, что не пожалею о полутора часах после ужина, потому что смогу полюбоваться на моего мальчика. Желаю ему удачи в спектакле. ---- Через пару месяцев в моём доме раздаётся звонок в дверь. На пороге стоит Том, жизнерадостно-солнечный несмотря на пасмурное небо, его волосы коротко подстрижены. – Чёрт бы тебя побрал за этот немыслимо благообразный вид! – Я могу уйти, если тебе не нравится. Молча затаскиваю его в дом. Том всего на два дня, и мы не вылезаем из постели. Он нашёл у меня пьесы Уайльда и читает по ролям, ужасно забавно всё перевирая. Я впитываю взглядом каждый дюйм его прекрасного тела и невзначай ласкаю, чтобы он начал сбиваться. Кажется, теперь я никогда не смогу поставить Уайльда. Потому что с беспрестанным стояком работать невозможно. =============================== – Скажи, что поедешь к девушке. – Тогда мама потребует знакомства с ней! А если я в роли девушки привезу небритого мужчину под сорок, которого она на днях видела по тв, мама лишится чувств. И то, что ты – “звезда”, меня не спасёт…