Сладкие яблоки Итона

Утро встречает меня обычными звуками – шаги и голоса мальчишек в коридоре, громкий топот ног и вдогонку возглас нашего камердинера мистера Франсиса: “Осторожнее, мистер Стерджисс!”, шумная возня толстяка Питерса в соседней комнате – он вечно куда-то закинет свои носки и потом оправдывается, что их воруют мыши. У нас нет мышей, Питерс. Клади носки в одно и то же место, и не будешь опаздывать на завтрак. Я лежу с закрытыми глазами, чувствуя, как солнечные лучи нагревают мне щёку с правой стороны лица. Такое изнеженное начало дня не в моих правилах – обычно я встаю сразу же, просыпаюсь без будильника, за несколько минут до того, как звонит колокол и мистер Франсис в своих тяжёлых ботинках начинает ходить по коридору и густым голосом провозглашать “Подъём!”, подгоняя нас быстрее одеваться к завтраку. Да, фамилия у этого грузного джентльмена, как у слуги в “Генрихе IV”, и мы не раз подшучивали на ним соответствующим образом, облегчая свою совесть тем, что так предписал нам классик. Сегодняшнее утро выбивается из заведённого распорядка – я всё ещё как будто сплю, моё тело невесомо, а мысли возвращаются к событиям вчерашнего дня. Думал, ни за что не смогу заснуть, столько мыслей, эмоций кружилось во мне, но перегруженное сознание отключилось, едва я лёг в постель. Спектакль прошёл хорошо. Отец не смог приехать, но мама была, и ей очень понравилось, а она всё же в этом разбирается. Перед спектаклем я сходил в душевую – на моё счастье она оказалась пуста, у спортивных клубов есть свои при раздевалках. К счастью – потому что никто не видел моего лица, я не смог бы ничего скрыть, как и не прикоснуться невольно к заднему проходу, где мышцы неприятно саднили. Позже у себя в комнате я использовал крем для рук, и с ним стало немного легче. В голове у меня было что-то вроде нежного суфле вместо мозга, поэтому пришлось положиться на то, что я в совершенстве выучил свою роль и мог вспомнить реплики в любом состоянии. Самым сложным испытанием стало не думать о мужчине, который сидел в зале и смотрел мою игру. Мужчине, с которым… Мне кажется, играл я вчера хуже, чем мог бы, но и не слишком ужасно, так как другие ничего не заметили. После спектакля нас поздравляли, говорили всякие речи, наши надумали собраться у кого-нибудь, а я больше всего хотел остаться один. Мне нужно было отдохнуть и побыть наедине с собой, с новым собой, потому что я чувствовал себя совершенно иначе. Ощущения этого утра тоже воспринимались как иллюзорно-неизведанные. Шум в коридоре звучал отголоском другой реальности, а моя комната превратилась в хрупкий оплот нового мира. Даже неуклюжий второкурсник Питерс, – я решил присматривать за ним, поскольку он нуждался в друге, в таком друге, с которым его начнут замечать, – сейчас стал кем-то чужим и далёким. Могу ли я опекать его теперь, и что, если он узнает? “Никто не может узнать”, – подсказал здравый смысл голосом Кеннета. С Робом Шакли я делал много всяких запретных вещей, и никто не узнал. Но что-то случилось со мной вчера, и я должен разобраться, что именно. Сегодня воскресенье, и у меня нет никаких занятий, кроме тренировки и вечернего организационного собрания с младшекурсниками. Интересно, какое занятие их Капитан мог бы провести теперь – “О влиянии творчества Шекспира и итонского театра на личную жизнь” или “Как потерять девственность с мужчиной, практические советы”. Я криво улыбаюсь, мои щёки горят, а член дёргается под одеялом. Газеты писали про Брану всякое: что он ухлёстывает за каждой юбкой, что у него были связи с мужчинами – про Оливье тоже много ходило подобных слухов. Если ты на вершине – про тебя говорят, и чем злее слух, тем заметнее твой успех. Однокурсники, к примеру, утверждают, что я выскочка и подлиза. Претендовать на должность Капитана не круто, а страсть к учёбе, подобная моей, вызывает самые дурные подозрения. Быть нелюдимым ботаном не страшно само по себе, но из-за этого можно запросто прослыть педиком, а язвительнее травли, чем эта, я не видел. Мне повезло, я играю в регби, не избегаю компаний, пародирую лекторов – всё это, а может, что-то ещё делает меня в чужих глазах слегка чудаковатым, но не более. Когда я думаю о том, что случилось в моём байроническом приюте в башне, пульс стучит в висках и мысли путаются. У меня нет слов, чтобы сказать об этом даже самому себе, я не мог бы вообразить такое в реальности, хотя и видел во сне его Бенедикта – светловолосого, прекрасного, он водил меня по улочкам Мессины, таким солнечным, словно пропитанным мёдом, а потом прижимал к белой каменной стене в крошечном дворике и шептал на ухо слова своей любви. После этих снов я кончал, едва прикоснувшись к себе. Становится жарко, и я откидываю одеяло. На мне только трусы, внушительный бугорок на них вызывает самые горячие ассоциации. Я помню каждое прикосновение больших, лёгких рук на своём теле, губы Кеннета, обжигающие мой рот, солёный, горьковатый вкус его члена, – господи, я дрожу сейчас при мысли, что сосал ему, – делал это кому-то, кроме старины Роба, да ещё и кому-то столь мало, по правде говоря, мне знакомому… Я помню дискомфорт и сопротивление мышц, когда он входил в меня, – я ведь мог остановить всё это, не обязан был позволять ему делать, что взбредёт в голову. Моя рука медленно приходит в движение: скользит по бедру, приподнимает резинку трусов и проникает внутрь. Вот так же он обхватывал пальцами мой член, сжимал крепко, властно, что не оставалось ни малейших сомнений, что он имеет на это право, что должно быть именно так и не иначе. Представляю себе его пальцы и не спеша поглаживаю ствол, отмечая, как он крепнет и наливается. Я никогда не был достаточно уверенным в себе, не считал, что какая-то часть жизненных благ должна достаться мне просто потому, что я хочу её заполучить, что другие люди обязаны что-то чувствовать по отношению ко мне – любить, принимать мои правила игры, следовать за мной, но эти вопросы меня волновали, и я искал на них ответа у философов и жизнеописателей великих людей. Искал и не мог определить, какая сила скрывается внутри одних и почему недоступна другим. Меня поразило это ощущение, когда он трахал меня (“трахал” – это слово колкое, шершавое, как пара острых камешков на языке, и я заставляю себя повторить его несколько раз, нужно смотреть правде в глаза, произошедшее между нами не было светской беседой). Сейчас я могу рассуждать об этом, тогда же только улавливал, чтобы сохранить в памяти, свои эмоции, всего себя – таким, как никогда раньше. Мной словно овладел паралич, подчиняющая магия его взгляда, которым он раздевал меня, – ужасно стыдно, – он был чужой, он улыбался, он хотел меня. Жгущая изнутри боль вызвала во мне страх, но хватило пары минут, чтобы я словно отделился от неё, и взгляд Кеннета оказался хорошим анестетиком. Я думал не о дискомфорте, а о том, что безумно хочу всё, что бы он ни сделал, чтобы он продолжал ласкать меня, пусть даже это будет больно. Возможно, я нуждался именно в непривычных мне страхе и боли, они служили подтверждением реальности происходящего. Мне не хочется верить, что секс – это только игра гормонов и истинного притяжения между людьми не существует. Мой член напряжён, я стаскиваю трусы и достаю всё тот же крем для рук с ромашкой, чтобы не натереть кожу, глажу яички, воображая, что Кен сейчас наблюдает за мной, его взгляд щекочет нервы, заставляет меня волноваться. Ради него я замедляюсь, и ощущения становятся невероятно острыми. Почему он выделил именно меня? Почему хотел заняться со мной сексом? Было ли ему всё равно? Тянусь рукой ниже и касаюсь отверстия ануса. Оно ещё немного воспалено, я осторожно вставляю два пальца, пытаясь повторить движения мужчины, но мне неудобно, тогда я переворачиваюсь на бок, приподнимая колени. Член горит в ладони, я почти готов. Сжимаю губы и вновь проникаю внутрь, понятия не имея, что делать и к чему всё это вообще… Мне жарко, душно в постели, и я беспомощен в своей попытке достичь удовольствия. Из-за недостатка ощущений проталкиваю третий палец, скольжу ладонью по члену, чувствуя подступающую дрожь и вновь воображая, что это его рука повелевает мной, и она решает, когда мне сорваться. О боже... Я выплёскиваюсь в эту властную руку, вздрагиваю всем телом, как от удара молнией, удерживая пальцы внутри, словно это физическое упражнение, которое я непременно должен выполнить без ошибок. Мне стыдно, мне горячо, мне плохо от того, что так хорошо. Весь перепачкиваюсь в сперме, пока достаю платок, чтобы вытереть руки, и потом без сил падаю обратно в кровать, пряча вспотевшее лицо в подушку. Минуты текут, как вязкие капли, сердце неохотно замедляет темп ударов. Гул в голове быстро сменяется образом Браны, и я прогоняю его, потому что уже невозможно, хватит, не хочу, чтобы он видел меня жалким, но он смотрит, нависает тяжёлой, плотной тенью и вновь как будто касается своими тёплыми ладонями, я уже больше не могу сопротивляться и впускаю его, позволяю завладеть мной полностью – до кончиков пальцев и крошечных сосудов в них. Я думаю о том, что случилось вчера. Вспоминаю первые прикосновения мужчины – это вкрадчивое убеждение, что всё хорошо, мне нечего бояться, он знает, чего я хочу и чего хочет он сам, и так уж вышло, что для этого он должен целовать меня и лишать одежды. Всё дело в нём? Кеннет сделал это со мной или я всегда был... таким? Во всяком случае, мне в голову не приходило мастурбировать подобным образом. Я целовался с Кейт, симпатичной девчонкой, и это было приятно. Мне определённо нравились красивые девушки. А с Робертом всё вышло настолько спонтанно, что я не задумывался над этим всерьёз. Он сам обозначил наши обжимания как “весёлый эксперимент”, и я не стал ничего добавлять. Поиски себя, что такого, у всех бывает. Ну да, немного затянулись... Кеннет не спрашивал – он знал, что я не откажу. И мне оставалось только ему поверить, как в глубоком детстве веришь взрослым, когда он прижал меня к себе и поцеловал, и его язык был у меня во рту. Мне хотелось… всего, чего-то безумного, дерзкого, что вдруг в один миг стало возможным, и я метался от паники к восторгу, еле успевая отвечать на его ласки, вставлять хоть пару своих междометий в его порывистый любовный монолог. Унизительно ли то, что он со мной сделал? Мне некому рассказать, не с кем выговориться - и некому помочь мне с оценкой. Я словно в вакууме собственных иллюзий, между любопытством и гордостью, как Сциллой и Харибдой, и кто направит мой парус? В конце концов, волевым усилием сдёргиваю себя с кровати и иду одеваться. В кармане брюк нахожу визитку, обвожу пальцем по краю картонный прямоугольник и бережно вкладываю между страницами в томик стихов. Не знаю, решусь ли я позвонить и что скажу. “Добрый день, мы с вами встречались в башне… Хотите ещё раз?”