I Tried

      Лютер сдался сам себе, рухнув на скамейку в парке с легким раздражением. Он не чувствовал себя собой без обезьяньего тела и не был уверен, как балансировать с новой фигурой. Клаус следовал за ним, худые ноги едва поспевали за широкими шагами брата. Он пританцовывал позади Номера Один, его щеки пылали, когда он пытался отдышаться. Клаус был уверен, что вот-вот умрет. Совершенно уверен в этом. Он так запыхался. Солнце светило на них, а их жизни только что были возвращены им на блюдечке с голубой каемочкой.       — Ты действительно знаешь, как использовать свои мускулы, приятель, — Клаус выдохнул, пытаясь разрядить обстановку. Лютер молча презирал его, кусая внутреннюю часть щеки, нервно дергая ногой.       — Не мог бы ты просто заткнуть свой чёртов рот хотя бы на минуту? — Он закричал, заставив Клауса слегка подпрыгнуть. Четвертый упал на асфальт, подтянув колени к подбородку и крепко обняв их руками.       — Мне жаль, — сказал он тихим, мышиным голосом. — Мне жаль твою жену.       — Слоун.       — Да-да. Э-э... Слоун. Прости, Лютер, — повторил Клаус, кивая.       Он ненавидел такие ситуации. Он ненавидел необходимость проявлять сочувствие и понимание. Он ненавидел делиться с кем-либо своими неприкрытыми, искренними эмоциями. Клаус считал, что поступил правильно, похоронив их глубоко внутри себя еще лет десять назад. Поэтому он ненавидел необходимость выкапывать их, чтобы поделиться травмой. — Я понимаю, через что ты проходишь.       Лютер ударил ладонью по скамейке, издав громкий хлопок, от которого сердце Клауса пропустило удар. Один быстро повернул голову его сторону.       — Нет, нет, Клаус, ты не знаешь, каково это, — лицо Лютера было почти опухшим, изо рта у него вылетали слюни. — Я потерял единственного человека, которого любил больше всего на свете!       Клаус растерялся, копаясь в своих мыслях в поисках ответа. Он ошеломленно уставился на Номера Один. Клаус понимал, знал, каково это. Он чувствовал, что его эмоции вот-вот вырвутся наружу, поэтому крепче сжал себя руками, приподнимаясь.       — Я потерял единственного человека, который когда-либо любил меня в этом чёртовом мире, — Четвертый попытался сказать это как легкое замечание, но боль переливалась через край.       Лютер закатил глаза, вскинув руки в воздух, заставляя Клауса инстинктивно отпрянуть назад.       — Это не то же самое, Клаус, — Лютер стиснул зубы. — Слоун была моей женой.       Бывший Сеанс чуть не задохнулся от давящей боли. Внутри него как будто разрушилось что-то ужасно значимое.       — Я... я... Лютер... — Он попытался взять себя в руки, унять дрожь.       — Нет, Клаус, всё, что ты когда-либо делал, это делал всё, что касалось только тебя, — злобно прорычал он. Эти слова обожгли разум Клауса, как лава, низвергающаяся с вулкана. — Ты идёшь по жизни без забот и без привязанностей. Ты просто не можешь понять, через что я прохожу. Я любил её.       «Лютер сейчас несправедлив», — подумал Клаус. Но он не мог выразить это словами. Он был слишком уязвлен и растерян.       — И ты никогда никого не любил, кроме себя.       — Я пошел за тобой, — голос Клауса был тихим, немного дрожащим от переживаний, его сердце болело. Он так старался. — Никто другой не сделал этого, кроме… я… я последовал за тобой.       Лютер слегка хмыкнул.       — Я должен тебя за это поблагодарить? — он сплюнул. Хотя Клаус изо всех сил старался сказать себе, что Лютер просто огорчен и обижен, убедить себя, что он мог понять, потому что был там, эти слова глубоко задели его. — Потому что ты вернул меня? Конечно. Но ты забрал меня у единственного человека, который сделал меня самым счастливым!       — Лютер… — Клаус попытался. Опять. Тихо и сдавленно, болезненно.       — Нет, Клаус. Я закончил, — отрезал он. Опять. На этот раз громче. — Я покончил с этим. Я покончил с тобой.       Лютер щелкнул пальцем, почти мгновенно остановив такси и оставив Клауса сидеть на холодном асфальте с тяжелым комом в горле. Его заметно трясло, а лицо побледнело больше, чем когда его убил отец. Если это то, что значит быть смертным, то он поклялся, что это стоит смерти. Клаус чувствовал, как все в его теле сжимается и дрожит.       Ему нужно выпить. Или подойдёт что-то более тяжелое.       Ноги Клауса словно парили в воздухе. Он никогда не чувствовал себя более живым, но более мёртвым. Он не мог понять, в чем дело, оставшись один в мире, совершенно. Клаус сглотнул ком в горле и смахнул слезы, катившиеся по его лицу, протирая покрасневшие глаза. Четвертый не позволял себе часто плакать. Его всегда учили, что это проявление слабости, но иногда он ничего не мог с этим поделать. У него было так много болезненных мыслей, пронзающих его разум и сердце. Иногда таких мыслей становится слишком много, от чего слезы текли неконтролируемо. Клаус глубоко вдохнул и провел рукой по своим кудрям, убирая выбившиеся волосы с запыленных глаз.       — Водку, — сказал невозмутимо. — Прямо сейчас.       Бармен скользнул рюмкой по барной стойке. Клаус покачал головой:       — Бутылку.       — Бутылку? — у мужчины был глубокий акцент, от которого у Клауса по спине побежали мурашки.       — Да, — подтвердил, кивнув.       Бутылка водки оказалась в руке Клауса, как будто была создана для того, чтобы поместиться там. Его глаза наполнились радостью, когда он сделал первый глоток. Всё его напряжение ослабло, глаза закрылись, он наслаждался крепостью алкоголя. Жгло сильнее, чем когда у него были его силы, но ему это нравилось. Четвертый поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, прежде чем осторожно отпить еще.       Клаус Харгривз успокоился, впервые за несколько дней.       Выпив полбутылки, он швырнул ёмкость на стойку и испугал бармена.       — И, знаешь что, я действительно устал быть единственным, кто пытается спасти мир. Теперь я знаю, что чувствовал Пятый, — его речь была невнятной, но бармен был поражен тем, как хорошо тот всё еще держится после такого количества выпитой водки.       — Пятый?       — Мой брат, да, Пять, — ответил Клаус. — Мой старший брат, в некотором смысле — номер «один», он постоянно игнорировал меня и мои довольно скоординированные попытки поддержать его. И, позволь мне тебе сказать, моя координация обычно ужасно плохая, — он продолжал, размахивая руками, чтобы попытаться подтвердить свои слова, как будто его пьяного состояния было недостаточно, чтобы доказать нарушение координации. — Даже Диего отталкивал меня, — он запнулся. — О, и моя сестра, которая, как мы всегда думали, будет рядом с любым из нас. Эллисон поддержала нашего брата, когда он дважды чуть не уничтожил мир, — да, — даже она осуждает меня за всё, что я делаю.       Клаус не осознавал, где находится в данный момент, он был полностью поглощён своей тирадой. Четвертый так долго держал это в себе, и ему нужно было просто выплеснуть это наружу. Даже незнакомому человеку. В конце концов, теперь он был скучным, маленьким человечком, еще и смертным.       — Клаус, ты снова пользовался солью для ванн? Клаус, ты под кайфом. Клаус, ты просто жаждешь внимания, — он передразнивал голоса своих сестры и братьев, успокаивая себя, схватился за сердце.       — Мой брат совершил каминг-аут как трансгендерная персона, и все вокруг лоббировали в его поддержку, — бессвязно произнес Клаус, наклоняясь на барную стойку. — Я имею в виду, не пойми меня неправильно, я действительно рад, потому что он заслуживает нашей поддержки, и я очень люблю его, но... но никто никогда не поддерживал меня, — он запнулся. — Я имею в виду, я на самом деле не забочусь о себе, ты знаешь, но это всё равно больно.       Бармен моргнул, просто кивая.       — Моя сестра набросилась на всех, потому что потеряла свою дочь и мужа. Типо… потеряла, потеряла. Мёртвая потеря. И все просто приняли это. Она чуть не убила нас всех, а мы все просто пожали плечами, как будто это ничего не значило, — теперь он говорил почти шепотом.       — Я потерял своего друга... моего... моего... — он оглядел бар, оценивая контингент, и заметил «Pride Wall», аккуратно приколотую к доске. — ...моего парня, — Клаус чуть не заплакал снова. — Я достиг самого трезвого своего состояния за всё время, а меня назвали эгоистом.       Мужчина снова молча моргнул, казалось, ему никакого дела не было до этой исповеди.       — А теперь... теперь меня назвали эгоистом за то, что я пытался помочь брату. Что мне делать, случайный человек? Что мне делать? — Глаза Клауса были прикованы к бармену в ожидании ответа.       — Я не привык быть один…       — Я не знаю, мужик.       — Нет, я тоже, — Клауса бросило в жар, а губы его расплылись в ухмылке. Он начал смеяться, глаза слегка наполнились слезами.       Клаус упал на бар, ударившись лбом о деревянную столешницу и слегка ушибившись. Он не приспособился к этим смертным вещам. Четвертый привык наносить себе раны и мгновенно исцеляться, даже если никогда этого не замечал. Раньше он всегда объяснял это своей зависимостью, что было странно.       И Клаус даже не мог никому сказать об этом всём. Он был совсем один.       — Я знаю, что ты можешь сделать, — знакомый голос раздался позади бывшего Сеанса, заставив тут же вскочить. — Ты можешь перестать жалеть себя, для начала.       — Сукин ты сын, — Клаус рассмеялся, не в силах стереть радость с лица. Пять ухмыльнулся в ответ.       — Привет, брат.       — Привет, мой ангел, — Клаус вскочил и бросился к Пятому, обнимая его. — Из всех наших братьев и сестер я хотел, чтобы ты нашел меня больше, чем кто-либо другой, — он усмехнулся. Пять вздрогнул, прежде чем позволить себе упасть в объятия. Клаус знал, что втайне ему это нравилось. — Кроме Бена, конечно. Нашего Бена.       — Кхм, — Пять высвободился из рук Четвертого, рассмеявшись. — А я-то думал, что мы сблизились из-за твида.       — Я рад, что ты здесь, Пятый, — сказал Клаус, теперь его тон стал серьезным. Он посмотрел на свои руки, которые качались под ним. — Мне нехорошо быть одному.       — Я догадался, — Пятый улыбнулся. Пять не часто давал волю эмоциям, но у него была настоящая слабость к Клаусу. Он мгновенно осознал боль, которую испытал, как только воссоединился со своими братьями и сестрами. За исключением того, что Клаус действительно хорошо скрывал эмоции. Пять очень восхищался этой силой. В то время как Виктор, Диего, Эллисон и Лютер прятали свои травмы и позволяли им поглощать их, заставляя принимать плохие, а иногда и ужасные решения. Клаус же старался изо всех сил, чтобы никто другой не страдал так, как он.       Но Пятый знал, что он тонет.       — Ты не один, Клаус. Я здесь, с тобой, — Захотелось оградить Клауса от всех бед и боли, утешить его. Пять сел, твердо положив свою тонкую руку на дрожащую руку брата, улыбаясь ему.       — Спасибо тебе, маленький братишка, — Клаус инстинктивно обнял Пятого. Сначала тот замер от дискомфорта. Однако ему не потребовалось слишком много времени, чтобы раствориться в теплом прикосновении. Он тоже обнял Клауса. Прошло более пяти десятилетий с тех пор, как Пятый кого-то обнимал. И, если быть до конца честным, ему это нравилось. И ему нравилось, что он обнимал Клауса, который так приятно пах чем-то сладким.       — О чем ты разглагольствовал до того, как я пришел сюда? — спросил, наклонив голову.       — Ох, ты знаешь, о жизни, — Четвертый рассмеялся.       — О наших братьях и сестре, — Пять исправил его.       — Ага, — Клаус вздохнул. — О них тоже.       — Мне жаль, что Лютер наговорил тебе таких вещей, — Пять вздохнул. — Твоя боль реальна, твои чувства значимы. Ты потерял того, кого любил.       — Его звали Дэйв.       — Дэйв, — Пятый кивнул. — Почему бы тебе не рассказать мне о нем?       — Нет, я не хочу тебя утомлять, — грустно сказал Клаус.       — Ты не будешь, — голос Пятого был мягче, чем Клаус когда-либо его слышал. — Иначе я бы не спрашивал.       — О... — Клаус улыбнулся, произнося тихое, — Спасибо, — он почувствовал, как волна эмоций захлестнула его тело, зная, что он может рассказать кому-нибудь о Дэйве. Четвертый начал с того, что рассказал Пять всё о том дне, когда они встретились на поле боя во Вьетнаме. — У Дэйва просто было такое выражение лица, как будто он знал меня. Мы были знакомы всего пять минут, а я чувствовал, что он знает меня лучше, чем кто-либо когда-либо.       Пятый смотрел Клаусу прямо в глаза, что заставляло того чувствовать себя немного неловко, но он знал, что Пять ничего не мог с собой поделать. Это было задумано как утешение. Пятый не встречался взглядом со многими, но сейчас неотрывно смотрел в зелёный омут глаз напротив. Этот контакт что-то значил. — Дэйв научил меня любить, — просто заявил Клаус. — Я имею в виду, у меня было много партнеров до Дэйва — все сексуальные, но он научил меня, что на самом деле означает любовь. Он... он просто хотел быть счастливым. Вот что он мне сказал. И он говорил мне, что я сделал его счастливым. Но мы были в разгаре забытой, обречённой войны, и я знал, что потеряю его, потому что я теряю всех.       Пятый кивнул, внимательно слушая каждое его слово.       — Я думал, что во всем разобрался, пока не появился Дэйв, — задумчиво произнес Клаус. — Я имею в виду… ты должен понять. Ты влюблен в манекен. Ты такой же, как я. Асексуал, я имею в виду.       — Что? Я не… Что? — Пять покачал головой.       — Ни к кому не испытываешь сексуального влечения? — осторожно уточнил Четвертый.       — Нет... я... я думаю... Я не знаю. У меня действительно не было времени разобраться в своей сексуальной ориентации, — Пятый моргнул, смутившись своей неосведомленности. — Полагаю, это делает меня немаркированным. Я все равно не люблю ярлыки.       Клаус кивнул. Он мог это понять.       — Ох, хорошо, — сказал тише. — Извини, я не хотел предполагать. Наверное, я никогда не думал об этом с такой точки зрения. В любом случае, дело не в этом, — он покрутил запястьями, разминая. — Моя панромантическая асексуальность здесь не важна.       — Твоё что? — Пять нахмурился, придвинувшись ближе.       — Это не имеет значения, — отмахнулся Клаус.       — Конечно, это имеет значение. Ты когда-нибудь исследовал это?       — Исследовал что? Мою сексуальность?       — Да.       — Да, я много «исследовал» секс. У меня он часто бывает. Или раньше был. До Дэйва. Секс для меня — это просто секс, лучший вид физической активности. Но я не занимаюсь сексом с людьми, которые меня привлекают. Я действительно не чувствую такого влечения. Не думал, что вообще чувствую влечение, пока не встретил Дейва, а потом закрутился роман. Раньше я просто спал со всеми подряд — независимо от пола. Но как только начал узнавать, что такое влечение и что такое разные виды влечения, мне стало немного лучше.       Пять старался не отставать и успевать анализировать полученную новую информацию. Клаусу нравился секс, понял. Но он ни к кому не испытывал сексуального влечения. Верно. И он любил людей, независимо от их гендерной идентичности, понял. Пять мало что знал о сексуальности, но знал достаточно. Он провел десятилетия, читая брошенные книги в библиотеках будущего.       Ему казалось это увлекательным.       — Правда в том, что я не люблю быть один. Со мной всегда был кто-то рядом, — проговорил, склонив голову. — Когда были детьми, мы поддерживали друг друга. А потом у меня появился Бен. Потом Дейв. А теперь? У меня никого нет.       Пятый моргнул, внимательно вслушиваясь в то, что говорил Клаус.       — У меня всё было хорошо, — Клаус вздрогнул, сделав глубокий вдох. — В первый раз у меня всё было хорошо. Отец был добр ко мне, и я был трезв. У меня всё было хорошо, — он что-то бормотал, а руки вновь задрожали. — Я потерял всё, когда умер Дэйв, а потом и Бен тоже умер — снова — и я чувствовал себя таким потерянным. А потом я нашел свою маму, но она тоже оказалась мертва. А потом папа был добр ко мне и...       Пятый хотел вмешаться и сказать, что гордится им, но он не хотел прерывать искренний монолог. Казалось, Клаусу это было нужно. Бессвязная, еще пьяная речь продолжалась.       — А потом мы сблизились. Я имею в виду — ты и я. Совсем как в детстве. У нас двоих всегда были проблемы с отцом, и мне это нравилось. А потом Бен умер, и я вернул его обратно. А потом я потерял тебя.       Пятый почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце больно сжалось. Не в силах придумать, что сказать в ответ, он замер.       — У Лютера, Диего и Эллисон было свое дерьмо, и они никогда не заботились обо мне. Они никогда не признают этого сейчас, но не смерть Бена подтолкнула нас к краю пропасти, а потеря тебя.       Клаус даже не думал о том, что говорил сейчас, а его глаза были устремлены исключительно в пол.       — Я знаю, что ты застрял в апокалипсисе, старел и развлекался с манекеном, но мы думали, что ты умер, и это разрушило Академию Амбрелла, — после недолгой паузы он продолжил. — Это сломало меня, по крайней мере, потому что я не мог найти тебя. Не мог до тебя дотянуться. Я думал, что ты мертв, и я, блять, не мог найти тебя.       Пятый всё был в оцепенении.       — В любом случае, остальное ты знаешь, так что я сейчас остановлюсь. — Пять резко наклонился вперед, отбросив свой обычно суровый вид и обхватив Клауса руками, крепко прижимая к себе.       — Ох… — Клаус растворился в теплых и таких нужных объятиях, утыкаясь носом в шею, вдыхая приятный запах одеколона. — Я знал, что ты любишь меня, — гордо хихикнул Клаус, выдохнув куда-то за ушко.       Пятый покачал головой, слегка рассмеявшись, прежде чем оттолкнуть его. Клаус смягчился, восприняв это как взаимный ответ, потому что знал, что это лучшее, что он получит.       — Мы должны найти остальных наших братьев и сестру, — Пятый перестал улыбаться, снова став серьезным. Клаус вздохнул, закатив глаза.       — А-а, ладно. Но я сяду за руль.       — Абсолютно нет, — Пятый выхватил ключи из рук Клауса.       — Хорошо, — не сердито прошипел, как кот, — Но я выбираю музыку.       — Опять же, абсолютно нет, — Пять медленно побрел прочь из бара.       — Хорошо, — Клаус опустил руки в небольшой саркастической истерике, которая на самом деле не была саркастической, и последовал за своим маленьким братом.