сборник драбблов по stray kids

Феликс тянет ногу ввысь и чулок под синими сполохами прожекторов отливает густо-фиолетовым. Улыбка, неразличимая с трибун, но от этого не менее острозубая, всё равно осыпает публику довольством эквилибриста, зудит жизнелюбием. Ручка огромного зонта, похожая на красно-белую карамельную трость, чуть поскрипывает под крепкими сухими пальцами своей гладкой поверхностью. Ноги отточенным профессиональным движением оплетают леденец и шатер переворачивается вверх тормашками, заставляя сердце мокрой птичкой ухнуть в горло, а волосы повиснуть кремовыми завитками на макушке. Зал рукоплещет и попискивает, музыка ударяет по барабанным перепонкам с новой силой, вышибая рассудок и подхватывая худое тело за клубнично-пломбирные полосатые чулки, цепляясь за полупрозрачную сетчатую маечку и оплетая извечно напряжённые запястья хриплым потрескиванием. Сердце всё ещё трепещет в гортани, качая сладкую кровь с удвоенным усердием, когда Ликс повисает на согнутой в колене ноге и выгибается, чтобы помахать кучке растерянно-восхищенных младшеклассников. Красные сумасшедшие тени гудят на веках шиммером и плачут бликами в свете софитов. Пряный, тёплый у вершины купола воздух трещит запахом свежих лимонных пирогов, газировки и контрастно холодного песка на арене. Челка липнет ко лбу, грудь вздымается, поедая лимонный флёр, а публика взрывается аплодисментами и улюлюканьем со стороны детей. Феликс уже стоит на ручке зонта, отставив одну руку в сторону, а другой зацепившись за карамельную трость. Он постепенно спускается к земле, прыгает за метр до полного приземления, успевает оббежать зрителей по краю арены, задыхаясь делает колесо и убегает. За сценой его целуют в волосы, дергают за лямки маечки — именно маечки, а не майки, потому что Феликс носит штанишки, кофточки, тапочки и беретики, — всовывают в пальцы стакан (восхитительно-королевскую чашку со смущенными пионами без ручки) наполненный сверхгорячим американо с ирисками по рецепту улыбчивого конферансье и отступают вбок, открывая взгляду раскладной стул со стёганым ватным одеялом на пластмассовом сидении. Ликс рушится на него, ловит одобрительный взгляд Ким Сынмина, твердо пролезший над очками с фиалковыми стёклами, уходящего на сцену в блестящем чешуёй розовом жакете и завлекающего публику. Чонин — пятнадцатилетка с блестками в уголках лисьих глаз и иногда стертыми до кровавых корочек ладонями — подбегает, показывая в рисунках выученную за полчаса тему по биологии, называет отделы позвоночника, по которому нельзя позвонить, гудит как кофеварка на плитке, пока эквилибрист допивает горько-сладкое из чу́дной чашки-безручки и кивает в ответ. Рядом проходит выступающий следующим Минхо с теннисной ракеткой, лысым ковриком и сверкнувшим то ли рыцарским, то ли султанским мечом-кинжалом из крепкого тупого пластика. Волосы, мерцающие рыжим огнем на макушке Человека-пластилина чуть ли не потрескивают, жадно съедая и обугливая темноту прохода к сцене. Пламя колышется под дыханием сквозняка, губы же наоборот недвижими и нейтрально сосредоточены. У Хо острые глаза — намного острее, чем пластиковый клинок для его горла. Феликс пару минут смотрит как тот располагается на полысевшем, немного выцветшем и уставшем коврике пред публикой, как гнёт ногу за голову в вертикальном шпагате на пробу, раззадориваясь после разминки, скрытой вдалеке от взглядов публики, за ширмой и зонтом со сверкающим клубничными тенями веснушчатым эквилибристом. Чонин после шести с половиной минут болтовни уходит за шиммерным спреем для тела и вместо него неуловимо появляется Хёнджин, садится на пыльный пол, умещается на блестящую чулочную коленку щекой и тихо смотрит на выгнувшегося с кошачьей грацией под ломательным углом Минхо. Он однажды признался, что мечтал быть дрессировщиком, но слишком любит свободу и играть своим телом, а не кнутом у спин больших полосатых кошек. — Ты спал? — руки чудесно гудят теплом отдыха, бегло путаются в мелких кислотных косичках. За ушами зудит детская тоска по прежним шёлковым локонам, похожим на розовое золото в нитях. Теперь они спутаны с вырвиглазными нитками и передушены ими же до недалёкого конца тура. Хёнджин внизу нечленораздельно мычит, разнеженно хмурясь, после набирая в рот кислород и гоняя из одной щеки в другую. Эта детская привычка была в некоторой степени умилительна. — У Чонина поразительная зрительная память, ты знал? — вопросом на вопрос, удобно и безответно. Так удобнее. Синтетика под щекой гудит натруженными суставами и Хёнджину почему-то очень хочется мандаринового желе. В копчик упирается край шершавого полосатого матраса, со спящим Со. Он уже выступил и прячется здесь от врубленных на всю обогревателей — начало апреля как-никак, а половина труппы жуткие мерзляки, что не относится к Чанбину, которого частенько используют как один из обогревателей, облепляя и обволакивая мускулистое тело руками и ногами. От Бина слышится сопение с присвистом, ладонь под пухлой щекой, на нижнюю половину тела накинут пустой пододеяльник. Возвращается блестящий пайетками Сынмин — стягивает публичную улыбку, листает заученный наизусть сценарий, делает пару глотков воды и присаживается рядом с силачом. Пора смывать спрей с блестками, начинающими стягивать кожу, поэтому Ликс заботливо хлопает расслабившегося прямо на его колене Хвана. Хёнджин недовольно бурчит, встаёт, кряхтя как старик, и мажет взглядом по расслабившейся фигуре Сынмина, откинувшегося спиной на бок дремлющего Чанбина. За границей шатра — весенняя прохлада, подкрепляющаяся вечерним ветром. Сверчков не слышно из-за громыхающей на арене музыки, но они обязательно будут петь чуть позже когда шатёр затихнет, выпустив из себя последних посетителей. Лёгкая одежда не помогает спрятаться от понизившейся температуры и воздушный гимнаст спешит к одному из трейлеров, в котором горит жёлтый свет и задернута светлая занавеска, показывающая лишь силуэты находящихся внутри. Стеклянные мармеладки блестят кислятиной. Чонин прячет хрустяще-апельсиновую сладость на языке, ждет пока растает и слушает выдуманные истории о седых тиграх и змеях-искусителях. У рядом сидящего Хана хрустят щёки — наелся персиковых леденцов и слушает про укратителей. Старые, кое-где грязные обои цвета маргарина истоптаны мухами и исписаны восковыми мелками. Маленькие ноги бегают неподалёку — сынок клоунессы научился твердо стоять на ножках и прытко скачет по вечерам, пока его мать зашивает чужие костюмы и заклеивает ссадины. — Венди-нуна, вам нужна помощь? — у Феликса свободные руки, у женщины - гора работы, поэтому он тут же принимается за помощь. скоро приходит Хёнджин — балуется с маленьким Джиуном, а после уводит спать. Джиуни засыпает только с Хваном, Чонином или мамой под боком, обязательно держась за ладонь и прижимая к своей груди. Бин на своеобразной кухне состредоточенно чистит картошку — молчаливо оперевшийся о него дремлющий Сынмин, кажется, совсем не доставляет никакого дискомфорта атлету. Ким постоянно дремлет.