Обещание равенства

      Слово Азира, как сына Императора, и правда как камень тяжёлое. Камнем по голове оглушающее: он обещает стать Зерату не просто другом — стать Зерату братом. Равным.       Голос его дрожит, и он испуганно смотрит на труп человека, который попытался их зарубить мечом, голос его, как и дыхание, прерывается… Это, наверное, первый раз, когда Азир познал смерть. Зерат же в прошлой жизни, когда ещё был просто мальчиком, был собственностью (и учеником) архитектора. Он видел десятки рабов, задавленных неподъёмными плитами, он видел едва ли не больше рабов, забитых плетью за непослушание (за невозможность работать сверх сил человеческих)... Он должен был стать одним из них, и только по счастливой случайности стал учеником архитектора; после чего по почти невозможному случаю стал другом и помощником никому не нужному странному мальчику, после чего… Брат. Свободный, равный.       Дышит Азир тяжело, но хватает меч мёртвого и бросается в сторону лагеря, из которого они ускользнули. Первый порыв Зерата — удержать, не пустить, потому что, если враги даже сюда добрались, сколько их в месте, на которое, если он правильно понимает всё, должна была проводиться атака?.. Но Зерат пока не свободный, не брат и не равный — он станет таким, когда у Азира будут статус, и силы, и власть — поэтому следует за своим господином безропотно, понимая: тот смотрит прямо вперёд, но не видит, _не хочет_ видеть занимающееся в стороне их стоянки зарево, яркое, как будто Солнце сегодня решило проснуться раньше на три часа.       Азир летит в сторону лагеря так, что не оставляет следов на песке — а Зерат лишь молится всем известным и неизвестным ему Богам, что даже выше Бессмертных, чтобы они двое всё-таки опоздали.       К счастью, они и правда опаздывают — как бы Азир не летел вперёд, они оказываются в лагере, когда всё уже закончилось.       Зерату хватает взгляда, чтобы понять: им повезло, что посреди ночи они ускользнули зарисовывать звёзды. Убийц было более чем достаточно, даже много — но, будто этого мало, они точно знали, в какие нужно врываться палатки. Влетали, откинув полог, чтоб не мешался — и резали принцев как камнемедведей в спячке, расслабленных, просыпающихся так медленно, что не понимают, когда их жизнь обрывается…       Сердце у Зерата подскакивает куда-то в горло и норовит выскочить, как и ужин, когда он понимает: в точности так же полог откинут и у их с Азиром палатки.       Азир цепляется за рукоять меча так, что немеют пальцы. Шаг замедляет — но Азир продолжает идти к лагерю. Медленно, слишком медленно для себя-обычного Зерат понимает: в этой палатке мастер Эмре, второй по старшинству и по притязаниям, спит… спал. В этот миг у него наконец появляется смелость — он хватает Азира за руку и шепчет:       — Азир, не надо, ты… Не хочешь этого видеть.       В этот миг их, наверное, слышат — потому что ещё через миг перед ними предстаёт оскал Божества.       Азир очень любил про Ренектона рассказывать: он силён, и горд, и верен, и тренируется с его братьями. Это было восхищение — чистое, искристое восхищение ребёнка, впервые видящего, как плетётся магия. И в таких ежегодных поездках, видя его лишь краем глаза — он вечно крутится вокруг Императора, а на Императора до временам смотреть нельзя даже Азиру, не то что Зерату, — Зерат видел то же: мудрого советника, славного воина.       Сейчас Зерат видит тварь.       Он в крови почти вымытый, но не выглядит раненым. Он должен был охранять Императора — значит, на него убийцы тоже нацелились, значит, покушение готовил кто-то действительно умный и сильный… но всё же способный просчитываться: Император почти не отходит от Ренектона в поездках, а бессмертным не нужно спать. Это надо же: аккуратно вырезали караул, избавились от принцев — и полезли ломать зубы о несбыточное, не рассчитав обстоятельств. Слово Императора останавливает течение рек — особенно когда слово говорится Бессмертным. Ренектон нехорошо скалится, перехватывая свой клинок, будто бы для атаки…       — Стой, Ренектон! — вдруг вскрикивает Азир, который, кажется, соображает сейчас быстрее. — Это младший принц с рабом. Мы… убегали.       Ренектон вглядывается вглядывается маленькими крокодильими глазками несколько мгновений — и, наверное, узнаёт. Знак Солнца на одеяниях, да и они должны были видеть друг друга хотя бы краешком глаза, да и Азир похож на старших братьев… на мёртвых братьев.       — Я вижу принца! — зычно кричит Ренектон так, что слышит, наверное, вся пустыня. Это, наверное, сигнал к тому, чтобы их не искали.       Император, на которого Зерат смотрит впервые в жизни, нарушает их измученное молчание ещё через пять мгновений, вылетая у Ренектона из-за спины, вскрикивает: "сын!", надеждой сияет…       И Азир несётся ему навстречу, бросив меч и всхлипывая счастливо:       — Папа!..       Зерат видит, как чужом, жестоком лице надежда начисто исчезает. Зерат, не скрываясь, смотрит на то, как Азир захлёбывается, говоря, что рад, что отец в порядке, как Азир рассказывает, как они спаслись, как рассказывает о героизме своего раба, как просит для него того, чего не бывает.       Зерат знает ответ задолго до того, как слово Императора падает с императорских уст — тяжёлое, словно камень.       Повелитель Шуримы не знает, что завёл себе страшного врага — в недалёком грядущем способного стать гораздо страшнее того, кто зажёг это зарево.