Обещание равенства

      Слово Императора, каким бы монолитным оно ни казалось, на практике рассыпается в ладонях не хуже чем словесные кружева, больше похожие на песок.       Зерат ждёт — день, два, неделю, месяц, Зерат верит и ждёт до последнего — а потом узнаёт, что не имел права даже мечтать.       А потом узнаёт — даже в глазах Азира, самого лучшего, самого славного, самого правильного, того, за кого он столько грехов принял на душу, что Солнце однажды дотла сожжёт, кажется — для Азира, наедине называвшего его другом и братом… он всё ещё просто раб.       Это ломает его сильней и больней, чем любые тайные знания. Это уничтожает его право быть Зератом и возвращает его в состояние мальчика, только теперь юноши… так Зерату поначалу кажется.       А потом Зерат смотрит в зеркало и щурится нехорошо. Он раб, на котором царской крови по локоть. Он уже на порядок умнее, чем те, кто попытался уничтожить весь правящий род, потому что не откусывал больше, чем мог проглотить… Пока не научился кусаться по-настоящему. Он убил самого Императора — и не сможет, что ли, поставить на колени второго, которого отец почитал за недалёкого и неспособного властвовать?       Зерат знает, как Азир себя ведёт и как учится. Зерат знает, что может его заинтересовать, а что — отпугнуть. Умеет правильно подавать людей, умеет находить правильные слова, и с авторитетом его не сравнятся Бессмертные даже…       Зерат помогает ему усвоить уроки жизни — только неправильные. Зерат ведёт его к миру, где он прослывёт тираном, медленно, шаг за шагом… Тиран из Азира выходит славный, почти безгрешный, но так даже лучше — тем удивительней будет чувство свободы, когда ярма не останется. Тем станет неожиданно-легче, когда упадёт балласт.       Зерат следит за приготовлением к церемонии Вознесения глазами шпионов, глазами подкупленных, глазами тем, кому он просто и безыскусно угрожает. Зерат знает, что каждый из вовлечённых совершает одну или множество крошечных, почти незаметных оплошностей — и никто кроме него не видит, что из этих оплошностей возникает узор, отвратительно-страшный. Это Вознесение ни за что не закончится так, как Азиру надо…       Но даже за миг до триумфа Азир, его Азир, мягкий, восторженный мальчишка, зачитывавшийся под боком книгами о приключениях и знаниях, разрушить триумф в состоянии. Злоба внутри становится недоумением. Затем — жалостью. После — отчаянием. Они в эти годы оба много учились и много работали… Только Азир работал на счастье Зерата, а Зерат — хозяйского счастья против. Если бы Азир хоть намекнул, что им выгодно работать в одном направлении… Он не был бы Азиром, конечно. Но как же было бы славно!..       Слово Императора на самом деле крепко как камень и похоже на камень — вот только на этом камне для Азира начертана эпитафия.       Церемония начинается.