Обещание равенства

      — Я за тебя убью, — Зерат неслышно шепчет в чужие тёмные волосы, украдкой вдыхая их запах. Он не вправе касаться их, только если это не связано с его непосредственными обязанностями: мыть, причёсывать, умаслять. Слова “право” в его лексиконе в принципе быть не должно было, — как и слова “лексикон”, — но Азир незаметно и осторожно, шаг за шагом, капля за каплей расширяет его понимание.       Он похож на сухую глину, а Азир — на умелого гончара. Его руки тверды, но нежны, его взгляд ласков и внимателен, он боится неправильных движений и навредить, и улыбка его — драгоценнейшая из наград. Зерат сам не знает, как чувствовал бы себя кувшин, оживи он под полными мастерства и любви руками — но, наверное, как он сам.       Он обнажен душою перед хозяином как свиток исписанной и выскобленной когда-то кем-то рассеянным кожи. Да, он скорее чист, чем нечист: все мысли в нём рождались урывками, всю свою личность до знакомства с Азиром он утаскивал из мудрых трактатов, решительный и осторожный, как уже однорукий вор, которому грядущий предел — отрубленная голова. Теперь же в том, чем он желает быть, что он есть, нет больше преступления. Теперь — когда слова и мысли с ним и в него записывают заботливыми руками.       И… он похож на влюблённого. Но он знает не хуже — и даже лучше — многих живших спокойно: Шурима не услышит ни слов любви, ни молитв. Её язык есть алое на песке и марши, грозящие запустением; приказы, писаные кровью, свободной ли, несвободной. Азир обязан был принять этот язык по наследству, впитать с отцовским благословением и с молоком кормилиц — но, к счастью, он не такой. А Зерат… Зерат должен был быть нем, обязан был быть лишь только линией от буквы в словах Шуримы, кинутой Смерти костью — но… он и сам не такой.       Его дорога в мир уже была проторена кровью.       Азира — нет. И он за то любим учителями, пусть они того при нём не показывают, царицею, пусть на людях она холодна, и старшими братьями… Они все знают: боги создали Азира для мира, не для войны. И Зерат знает: пока на месте хоть один из четверых старших принцев, Азиру светит тихий храм в Бессмертными забытом городе, где можно быть жрецом и учёным. Ронять слова утешения, неслышные, как шорох песка, но дорогие, как жемчуг, лечить несправедливые раны и наблюдать за невозможностью и неисчислимостью звёзд.       Азир, конечно, стоит всего. Да только вот покуда старшие принцы живы, цена его невелика. Но это не проклятье, а благословение. Ведь, значит, Зерат для него стоит столько же, ведь, значит, что их в маленьком мире навеки будет мир, который не уничтожат, но…       Зерат охотно верил бы в лучшее, только знает: худшее не меньше возможно. И заклинает всю Шуриму, выдыхая в родные тёмные волосы: кто б ни пошёл войной на мир, который Азир с ним постороит — что ж, Зерат будет готов.       ***       — Азир! Азир, я тебя уничтожу! — воет на тысячи голосов, кричит на мили окрест, думает так громко, что будто бы въяве, что слышно по тонкой, незримо тянущей их навстречу связи почти обезумевший, но до безумия же сильный баккай. Тварь, что была когда-то, — в прошлой жизни, три с лишним тысячи лет назад, — рабом по имени Зерат, давно забывшим обещания.       Азир зеркально отвечает лютой ненавистью, пусть клялся одиноко в вечной нежности перед звёздами и богами.