Обещание равенства

      — А потом, — Азир беспомощно на него оглядывается, — великий воитель Га’Рен собрал своих воинов и отправился в поход для того, чтобы принести Императору голову варварского короля и даровать Шуриме своими победами новые земли. Чего он не знал…       — Так это того, что варвары были настолько варварами, что у их племени был не вождь, а вождиня. Сейчас у них трое детей. Если я не ошибаюсь, среднюю их дочь мне сватают в жёны — и ты пока что не отказал ни прямо, ни не-прямо, папа. Потому что Га’Рен сослужил тебе добрую службу и укрепил победу, которую твой отец выпустил из пальцев, и даже Императорам положенно быть благодарными… Однако, пока я не потерял мысль, — поднимает палец наследник, — недавние новости пересказывать — это не сказки.       — Не сказки! — топая ножкой, вторит за ним сестра, хищно вскакивая с кровати. Зерат не слышит, но чувствует с помощью множества лет бок о бок, как горько Азир вздыхает. Как поворачивается в попытке получить помощь чувствует тоже — поэтому заблаговременно утыкается в свиток, пряча насмешливую улыбку.       — Я тебе говорил.       Зерат действительно говорил: если с девчонкой, которой нет ещё и пяти, это выгорит — то с Бел’Нефом, которого, в отличие от самого Азира в его года, уже обучают политике, подобное не прокатит.       — И ты, безусловно, был прав, — всё же позволяет себе признаться Азир, прикрывая глаза, зелёные, словно сочные травы. "Сначала я должен был успокоить младшую".       — А вы бы какую сказку нам рассказали, дядя? — внезапно девочка спрашивает. Глаза у неё азировы: такие же яркие и такие же жадные, как у его хозяина, когда он был другом, а не хозяином. Глаза из времён, когда он ещё не заставлял себя улыбаться под этим взглядом.       Сейчас он себя почти что не заставляет.       — Я рассказал бы вам о том, что сказки — это часто то, что когда-то было историей, просто истёрлось за поколения из смертной памяти, оставшись обрывками недосказанностей. Я рассказал бы вам: в давние времена, когда ещё не все города великой Шуримы склоняли голову перед Солнцем, род, который стал после родом, который после стал вашим, был в страшном упадке. Но одна из его дочерей, которая даже не знала, что она его дочь, возвысилась. Не по праву рождения, но по праву силы: никто не владел клинком, которым владела она. Тем более как она. И её заметили. Знатная госпожа, дочь северного наместника. В мёртвой библиотеке Векауры, рассказывал мне бессмертный, были гимны, воспевавшие её красоту… И хулившие её кровожадность. И она приручила ту, что стала потом королевой-воином: щедрой платой, нежными словами, полными яда. И она заставила женщину, что была горда как бессмертная до того, как стала бессмертной, путать день и ночь, и лево и право…       — А потом, — подхватывает Бел’Неф, — солнце покарало надменную красавицу за то, что она предала ту, кто ей доверился. Потому что солнце было на её стороне. И она, говорят, до сих пор прячется в пустыне, изувеченная, ставшая бессмертной, недостойной бессмертия — а имя Сетаки, королевы-воителя, будет вечно воспеваться в легендах. Насус мне рассказал, а потом прибавил: нужно быть аккуратнее, но предателей никогда не ждёт хороший конец. Дядя Зерат, ты бы точно хотел рассказывать сказки о том, что такое предательство?       У Бел’Нефа глаза материнские: отражение голубого неба на глади чистой воды. Глаза женщины, которую должны были выдать за самого не имеющего смысла наследника царской крови — и которая, несмотря на это, умудрилась остаться Императрицей, когда курс её наречённого на брачном рынке стал высок и немного выше, чем полуденное солнце. Глаза одной из самых умных женщин Империи — и, как пару раз видел Зерат, её отца.       Иногда ему кажется: если кто-то и поймёт однажды, о чём именно он размышляет — то именно этот мальчик. Азир верит ему больше жизни, Насус слеп, остальным… недосуг вглядываться в грязь. Если кто-то и прикажет палачу выбить из него правдивые признания по мере сил — этот мальчик.       Иногда, когда он смотрит так, — как будто на ценного, на уважаемого, на выше-чем-равного, — Зерат почти что хочет признаться.       Зерат закрывает глаза, гоня наваждение.       — На деле — нет, так я бы читал морали. А сказку бы я рассказал о… послушниках.       — О послушниках? — уточняет принц, хмурясь.       — О послушниках, — улыбается Зерат. — О царях и императорах обычно слагают легенды; сказкам же, которые рассказывают простые люди, нужно что-то меньше царя, так что это будущие жрецы. И первый — дитя одного из тех, кто восславлял солнце ещё при твоём деде, а второй…       Зерат прикусывает язык, и вовремя; если бы он обронил, как хотелось, "раб", даже Азир не постеснялся бы, пожалуй, назначить ему тростниковых палок.       — А второй — дитя, взятое за успехи из жалости. Первый не знал, что такое носить на себе плохой лён — второй же был благодарен судьбе за любое, даже самое крохотное, подаяние…       — И они стали врагами? — живо интересуется принц.       — Нет, — осеняет Зерата, — эти двое стали друзьями. Это сложно: понимать друг друга, когда ваши жизни такие разные, будто вас воспитывали в разных мирах. И почти невозможно не презирать друг друга, когда так принято; когда даже ваши учителя говорят, что место одного — пред императорскими очами, а удел другого — лишь не роптать и кланяться. Но они узнали вовремя, — они были друг с другом похожи, они были друг другу равны, — и это связало их, как они сами будут связывать потом перед солнцем клятвами…       Зерат не открывает глаза, чтобы не видеть лица Азира. Зерату самому не хочется вспоминать о том, что такие сказки не кончаются правильно.       — А я бы придумал такую сказку, — Азир вдруг подаёт голос. — О бесстрашном герое, который сражается, охраняя слабых, и ведёт его… ведёт его голос. Голос того, кто его спас от страшного. Голос того, кого он потерял. И потом он встречает… врага. Которого он чувствует сердцем, которого он знает как тыльную сторону знакомой ладони, но почему — не понять. Они встречаются на поле брани, и только. Их войска восславляют их, но они предпочитают не слова, но сражаться. А потом другой всё же отдаёт отчаянный приказ — и герой слышит Голос. И…       Азир запинается на полуслове, потому что сам не представляет, что должно произойти дальше.       Но, на самом деле, ему и не надо: что наследник его, что дочь его, обнимая друг друга, тихонько спят.       — Ну ты и сказочник, — тихонько смеётся Зерат своим магическим голосом (по-иному его Азиру не описать). ***       — Ну я и сказочник, — тускло роняет бессмертный-сокол, оценивая взглядом развалины.