Сны при температуре 718 С°

Окончание торопливой весны началось для Дазая с обширного спектра стремлений и самоощущений. Бросить очередной университет, учёба в котором не доставляла удовольствия; завести большое количество интересных людей и научиться быть самодостаточным; менять себя, а не упрямый мир вокруг; узнать, к чему лежит душа — всё это входило в цели. Среди самоощущений большее место занимало одно единственное — всё будет так, как ему хочется. Неопровержимо и необоснованно. Обычно люди строят планы в таких своих состояниях, они выбирают желаемое, им хочется покорить его, добиться с помощью воли и уверенности в своих силах. Но Дазай давно усвоил, что держаться намеченных планов в его случае — это разочарованно остановиться при первом же падении, невзирая на будущие взлеты. Просто уже не наблюдая их в перспективе. Падение затормаживает, стыдит, заставляет неуверенно примерзнуть к месту и сделать шаг вперёд невозможно из-за мысли о том, что впереди пропасть, поэтому спокойнее будет оставаться на месте, преодолевая неприятное ощущение того, что мир торопливо и слишком уверенно идёт вперед, невзирая на твою медлительность и нужду в перерыве. Нужно не только уметь быстро адаптироваться, но и быть как можно более собранным. Нахождение в этом мире без единой цели нельзя назвать жизнью, это не больше, чем посредственное существование. Без цели не будет процесса, а отсутствие процесса не даст результата. Конечно, можно остаться на биологическом уровне, не нуждаясь ни в самореализации, ни в ином духовном и социальном. Можно позволить себе доживать на самом дне, убедить себя, что там ничего не побеспокоит. Но и это не так удобно. В конечном счёте, стоит помнить, что во всём можно искать утешающие плюсы, когда ты сломлен настолько, что тебе весело большую часть времени, когда есть нечто, что поддержит твоё веселье в стабильном состоянии. Во всём есть хорошее. Даже в том что иногда стимул жить так, как хочется, скоропостижно сворачивает в одно направление — жить хотя бы как-то. Хотя бы жить, а не только существовать, для начала уже неплохо. Именно с этого для него началось лето, как и, пожалуй, для многих других на этом свете, потому было не так обидно. Обидно было в очередной раз не справиться с самим собой и утратить былые ценности, казавшиеся некогда самыми надёжными и верными, но и на это можно закрыть глаза, в конце концов, это всего лишь то, что заперто внутри. Об этом, как правило, не стоит знать окружающим, не принято сваливать на них свои беды. Особенно, когда кажется, что они сомкнулись в удушающий ком посреди горла, который не сглотнуть и не выплюнуть. Дождливый летний вечер, пышущий прохладой не слишком далёкой осени, был согласен с этими открытиями. Равнодушие погоды к чувствам запутавшихся людей ничего не волновало. Осаму с насмешкой называл это естественной жестокостью и стремился равняться на неё, как на что-то более уверенное и надёжное, пусть и отчасти непредсказуемое. Подняв взгляд, что в течение пройденного пути был пугливо опущен в потемневший от влаги асфальт, парень заприметил нужное место встречи, являющееся довольно известным в городе рестораном, совсем близко и замер. Безостановочная толпа людей, одинаковая в том, что никто в ней, кажется, и не думал останавливаться, наверняка восприняла это телодвижение за неуверенность, если, конечно, заметила. Потратив секунду времени, чтобы выбрать где покурить: присев на более незаметное место около уже закрывшейся кофейни или более демонстративной скамейки, окружённой бездомными котами, Дазай остановился на последнем. Как только он сел, лениво потянувшись в карман за помятой пачкой, телефон завибрировал, извещая о новом звонке. Не успев и взглянуть, чтобы удостовериться, Дазай понял, что звонит отец, наверняка злится, ведь последний его звонок пол часа назад сын нарочно проигнорировал. Третий раз звонить этот человек точно не будет, можно больше не испытывать его терпение, стоит ответить сейчас. — Что такое? — максимально небрежным тоном, скрывающим долю недовольства, «приветствовал» Дазай. — Ты где? — холодно, но не без интереса, что в какой-то степени означало успех, спросили на другом конце провода. — Я уже подхожу. — Ты уже опоздал.Тридцать три минуты назад. Можешь не спешить. — Слушаюсь, — сдерживая смешок, отчеканил Осаму и первым повесил трубку. Его отец вряд ли умел говорить не по делу как минимум с сыном. Внимания от него было добиться сложно, парадокс заключался в том, что неудачи и оплошности этот человек в своём чаде замечал отлично, а успехи воспринимал за должное. Неудивительно, что из недолюбленных в детстве детей вырастают те, кто по-прежнему пытаются быть услышанными, разумеется, проверенными методами, не особо заботясь о здоровье, силах и эмоциональном благополучии. Было страшно, повзрослев, стать таким же неприятным человеком, но неосознанное копирование своих родителей, моделей их поведения в определённых ситуациях или даже привычек невозможно исключить полностью. Всё время пока парень неторопливо курил, он наблюдал за ровным строем муравьёв, ползущих по асфальту к определенному месту, вероятнее всего — к стоящему в непосредственной близи дереву. Как и всеми живыми, ими двигали биологические потребности, которые они утоляли для продления жизни. Любопытно, что им не были чужды базовые эмоции— боль, страх и то, что мы называем радостью. Но вряд ли они когда-либо пытались бы противостоять тому, что чувствуют. Потушив окурок о подошву ботинка, Дазай выбросил его в урну и вновь обратил своё внимание на людей. Все вокруг казались одинаковыми, словно, несмотря на различную внешность, внутри всех них была заложена одинаковая программа, о сути которой были осведомлены все, кроме Дазая. Внутри внезапно родилась тревога, лишь она понимала насколько фальшивое спокойствие отражается на лице парня. Ощущение безопасности потерялось. Это было неприятно. Вот бы чувства тоже подчинялись напускному безразличию тела. Вот бы можно было их как-то обмануть самостоятельно. Дазай с силой прикусил губу, мимолётно отметив, что тревога будет расти и дальше и будет не так уж просто её игнорировать, постарался дышать ровно и фиксировал рассеянное внимание на окружающем мире и дыхании одновременно. Люди многим отличались от муравьёв. Одним из различий, безусловно, являлось то, что они обладали более широким ассортиментом чувств, испытывали вторичные эмоции, такие как благодарность, вина, зависть, эмпатия и сожаление. К счастью или сожалению, этот перечень ощущений был обусловлен только лишь человеческими правилами поведения. Но за счёт них общество людей и было более непонятным и пугающим. Люди могли быть довольно проницаемы и вызывали неприятные ощущения своей беспокойной спешкой. Этот факт Дазай обнаружил давно, поэтому не стал тратить времени на то, чтобы успокаиваться, наблюдая за ними. Он смотрел на пышное дерево рядом со скамейкой, коротко описал его в голове, стараясь захватить как можно больше деталей; на кошек, их окраску и блестящие в полумраке до неприятного внимательные глаза, попытался даже узнать породу по внешнему виду; на стирающуюся краску со скамейки, на которой сидел, трещины и царапины на ней и небольшие надписи влюблённых или лучших друзей. Страшно провалиться в этот дереализующий омут тревоги. Тяжело испытывать это напряжение. Неприятно заглянуть вглубь себя, где постоянный копошащийся беспорядок. В последнее время довольно часто бывает страшно, тяжело и неприятно. Но не стоит сдаваться своему страху, потому что он имеет цель прогрессирования и угнетения разума. Мысли путались и были нерациональными, Дазай не хотел их слушать, но и не мог утихомирить. Забавно, что даже то, что в нашей голове, не всегда нам подвластно, тем более в такие эмоциональные моменты. Человек в полной мере окунется в эту безнадежную панику, когда чувства возымеют над ним вверх. Мы никто без чувств, как ни крути, только трупы ничего не чувствуют. Тогда почему мы такие беспомощные в борьбе с базовой эмоцией? Почему иногда необходимо с ней бороться? Даже окунувшись в страх, можно встать, отряхнуться, глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть, прикинуться перед собой достаточно спокойным и пойти дальше. Примерно так Дазай и поступил, посчитав, что вполне сохранил достоинство, решив, что у него вполне получилось. И мир сейчас пусть и кажется немного ненастоящим и неконтролируемым, но не так внушительно. Осаму пристроился в толпу, окружившую его со всех сторон света, разрушающую надежды о тишине и покое. Голоса, гул машин, голоса в динамиках телефона, яркие вывески, мелькающие фары, красный цвет светофора, слегка моросящий дождь, случайные прикосновения— вроде сильные, а вроде и едва ощущаемые, топот ног, тяжёлое дыхание, ветер, чей-то смех, насмешливые и равнодушные взгляды, громкое и неровное биение сердца, тревога —переполнение пустоты. Все одинаковые и все разные. Все зацикленные и порабощенные. Общество, способное решительно поглотить своей стремительностью. Это общество словно прошлось по Дазаю своим безразличием. Он воображал себе, что, если у окружающего мира есть такая цель, то он одержим неизвестным парнем, соответственно, миру не всё равно. А это значит, что он тоже уязвим и подвластен. По-настоящему свободны те, кому всё равно. Свобода — это полное отсутствие внешнего и внутреннего влияния, отсутствие психических ограничителей и стереотипов, что сводят общество к одному посредственному стаду; свобода — своеобразный идеал, а к «идеалу» почему-то свойственно стремиться. У несовершенного и ограниченного человечества нет какого-либо абсолютного идеала, есть лишь что-то наиболее к нему приближенное. Выходит, из всех них Дазай один из тех, кто наиболее близок к свободе. Ему всё равно. Почти. Не слишком удивительно, что в ресторане общество не поменялось колоссально, оно оставалось примерно таким же. Сменилась лишь локация — стала более приватной, и поменялись звуки — здесь они сочетали в себе более напыщенный смех, звон хрустальных бокалов, негромкий джаз, немного располагающий к себе, и похожие разговоры ни о чем. Беседы об успехах, в которые Дазаю придётся вступить и выжать из себя всё, лишь бы не ударить в грязь лицом слишком глупо. Первым делом парень нашёл взглядом отца —непосредственно владельца заведения, а потом уже без особого интереса оглядел остальных присутствующих. Вокруг мелькали всё те же лица из прошлого: знакомые отца, знакомые знакомых отца, которые хотят влиться в эту степь и укрепить свой социальный статус, и проверенные официанты. Ничего интересного... Дазай непонимающе нахмурился, остановившись взглядом на незнакомой медно-рыжей макушке. Этот парень выделялся на фоне этого общества не столько своей не самой типичной шевелюрой и хрупкостью, сколько его напряжённо - утомленной ауре, казалось, именно неуверенностью от этой фигуры и веяло. Словом, этот неизвестный сразу бросался в глаза. Создавалось впечатление, будто он просто пришёл не туда. Нет, ему явно нечего здесь делать, он даже не пытается соответствовать. Может, новая пассия отца? Наверное, он снова состоит в отношениях, очевидно, несерьёзных и краткосрочных, а этот его парень — новый работник. Такое нередко бывало и, конечно же, являлось секретом. В этом случае отец, с одной стороны, был связан по рукам и ногам, ведь только Осаму знал и, соответственно, мог обнажить тайну, если бы не зависел от денег своего родителя. С другой стороны, сам парень ощущал себя ещё более связанным в отношении к этому, предпочитая не знать о похождениях мужчины, не знать о его личной жизни в целом. — Добрый вечер! — Дазай подошёл ближе к компании, растянул болезненно потрескавшиеся губы в улыбке, внеся в неё максимум располагающего дружелюбия и извиняющийся подтон. — Твой сын так вырос! — захохотал какой-то мужчина, похлопав новоприбывшего по плечу и жестом намекнув, чтобы тот сел. Осаму занял единственное свободное место, коим оказался стул около того самого рыжеволосого парня. Мельком взглянув на него, Дазай отметил, что этот неизвестный довольно молодой, быть может, тоже студент. Поначалу казалось, что он напряжён и сам не понимает где находится, чувствуя себя неловко в пьяной и непредсказуемой стае волков в овечьих шкурах, но, глядя на него на таком расстоянии, Осаму с большей уверенностью сказал бы, что парниша просто максимально вымотан и удручен, и вид его скорее болезненный, чем напряжённый. Залегшие синяки под глазами, острые скулы и впалые щеки, такие же покусанные губы, тонкая кожа, из-за чего виднелись даже сине-зелёные нити вен под глазами и кружево капиллярной сети на веках, едва заметные веснушки, непривычная худоба, которую только подчёркивала чёрная свободная рубашка, и тонкие руки с выступающими извитыми венами. Длинные костлявые пальцы безучастно держали вилку. Дазай случайно столкнулся с глубоким синим, словно бы покрытым коркой льда, взглядом, отдающим какой-то лёгкой невменяемостью, и ему стало не по себе. Интерес вместе с тем к этой новой персоне лишь возрос. Парниша сдул вьющийся локон волос, падающий на глаза. Из-за нездоровой бледности кожи казалось, будто его восковидное лицо обрамляют пожирающие всполохи огня, и из-за них никто не успеет прочесть его истинное выражение. Но глаз ни в коем случае пожар не коснется, они так и останутся на выжженной площади, как пара самых несокрушимых осколков льда Северно-Ледовитого и продолжат смотреть с таким же холодом и непоколебимостью преданного своим собственным принципам война. — Давно ты вернулся в Японию? — по контексту Дазай понял, что спрашивают его и вновь вернул растерянно исчезнувшую улыбку. — Не так... — А где он был? — внезапно перебил его кто-то. — Учился в Германии? — Там он был два года назад. В последний раз в Америке, — поспешили ответить за спрашиваемого. — И зачем так часто менять место учёбы? Даёт блестящие результаты? Какие результаты могут быть у бесцельного человека? Эфемерного процесса, который выполняет функцию «напоказ», итак по горло. Дазай, привыкший к тому, что отвечают за него, понял, что на этот раз никто не возьмётся утверждать что-либо. Все лица были обращены на него, хотелось не видеть их, спрятаться и отдышаться, но получилось лишь перестать различать из-за легкой тревоги. Окружающие казались врагами, словно все до единого и вправду желали этому парню лишь зла. Все, что он мог— это в напряжении вцепиться ногтями в колено, как он обычно делал это на семейных ужинах с отцом, и продемонстрировать свою манерную улыбку. — Чем плохо то, что я ищу свое дело во многих аспектах? Разносторонние личности нигде не пропадут. Всё это была ложь, вовремя придуманная и ничем не подкрепляемая. Дазай особо и не учился, ни одно место, в которое его отправлял отец, ему не нравилось, потому парень балансировал на грани между отчислением и тем, чтобы как-то выкрутиться; в итоге уходил сам, не выдержав натиска не интересующих его вещей. —Он всё равно унаследует дело отца, к чему ему стараться? — хохотнул кто-то за столом. Его смех мгновенно поддержали, даже отец, сидевший с переплетёнными пальцами на уровне подбородка, слегка усмехнулся. Дазай машинально обнял себя за плечи, позабыв о том, что стоило бы внимательнее следить за языком тела, и благополучно сохранил улыбку, пусть и чувствовал себя так, будто весь ресторан дружно обесценил его попытки делать хоть что-то. Он не просто бездействовал, доля ответственности у него имелась, полученные знания и сейчас хранились в голове, напрасно занимая место наравне с ненужной информацией. Рыжий паренёк, сидящий рядом, единственный не смеялся, продолжая безразлично ковырять пасту вилкой. В его движениях Дазай уловил некую брезгливость и снова внимательно посмотрел на парня, чтобы удостовериться в его самочувствии. Беседа за столом тем временем продолжилась, и, к несчастью, всё о том же Осаму, вряд ли требуя его личного соучастия. — Помнится, неплохие картины рисовал малой в детстве. И рассказы мне его нравились. Может, он творческая личность? Таким людям бессмысленно вертеться в других сферах жизни. — Ему это не нужно, — впервые за несколько прошедших минут вмешался отец. Голос его был непоколебим, говорящий о возможном предназначении юного парня мужчина сразу понял, что не стоит продвигать эту тему. Должно быть, полезно и удобно быть человеком, за которым и остаётся последнее слово. Кто-то ведь должен источать решимость. Жаль только, бесполезно озвучивать свое мнение перед такими людьми. — Действительно, — неловко отводя глаза, изменил свое мнение говорящий. — Надеюсь, у него всё получится наилучшим образом. — Иначе никак, — уверенно поддакнул кто-то. Все остальные как могли старались изобразить иллюзию заботы в сложившейся обстановке. «Весь мир такой приличный после того как растоптал меня,»— подумал Дазай, ощущая, как его губы, замершие в широкой улыбке, начинают дрожать. За столом повисла недолгая пауза. За время этой тишины Дазай успел подумать о том, чем напиться когда вернётся в свою съёмную квартиру, и когда это, наконец, произойдёт. Может, лучше будет убить время в баре? В горле пересохло от одних лишь мыслей об алкоголе, взгляд был прикован к бокалу рядом с правой рукой, сжатой в кулак. В бокале вина было чрезвычайно мало по меркам парня. Тот подавил нервное желание выпить, успокоив себя тем, что впереди ещё есть время длиною в ночь, стресс утопится в гораздо большем количестве алкоголя, а сейчас пусть копится себе в удовольствие. Его рука, благополучно игнорируя желания, метнулась к бокалу с водой, что располагался чуть дальше как менее значимый объект на всеобщем застолье. Все остальные испытывали веселье со вкусом спиртного и лжи, забыв о сожалении и морали, даже рыжеволосый парень пригубил шампанского, которое наверняка болезненно обожгло кровоточащие ранки на губах. Звон хрусталя и смех сливались в странную симфонию, Дазай не понимал что чувствует сам: неприязнь, зависть, дискомфорт или всё сразу. Бокалы с водой этого опьяненного общества оставались нетронутыми, словно были лишними. Дазай тоже чувствовал себя лишним и чужим, он не вписывался сюда в трезвом состоянии, но в пьяном всё было бы ещё хуже. О пагубных привычках этого парня предоставленное общество итак достаточно уведомлено, нужно сохранять лицо, пускай они пьют, пускай сомневаются во всём плохом, что слышали об этом парне, и пусть совесть гложет изнутри только их. Бокалы и бутылки с водой, тем не менее, просто ждали своего времени. Лишними они не были, в отличие от Осаму в них остро нуждались, а его уход вряд ли кого расстроил бы. — Кстати говоря, Накахара, верно? Твой племянник? — услышал Дазай краем уха. — Именно, — коротко ответил женский голос. Осаму узнал в нём Кое, являющуюся достаточно долго правой рукой отца по работе, и с интересом посмотрел в сторону говорящих, быстро сориентировавшись, что говорят они о неизвестном ему парне. — Разве он не учится? — Он бросил учёбу, сейчас временно подрабатывает здесь. — И как же ему жить без образования, особенно с учётом того, что только ты за ним присматриваешь? Таким, как он, лучше иметь опору... — Он знает, что делает. Дальше Дазай уже не слушал, с нескрываемым любопытством наблюдая за казавшимся абсолютно отрешенным от этого мира парнем. — Мой сын... Рассказал мне недавно, что видел твоего племянника в одном...так сказать, престранном месте, — произнёс мужчина, не беспокоясь о том, что его может услышать основная часть компании, которая на этот момент обсуждала что-то гораздо менее интересное. Кое словно бы растерялась, но слегка улыбнулась, явно не понимая, что ей говорить в такой ситуации. Скорее всего она была осведомлена о похождениях этого парня. Дазай попытался понять, беспокоит ли её образ жизни подопечного и что именно подразумевалось под этим «странным местом». — А ваш сын что там забыл? — вдруг подал голос парень, названный Накахарой. Говорил он громко и явно не ощущал стыда, а под конец вопроса повернул голову и бесстрашно посмотрел прямо на мужчину. Между беседующими повисла неловкая пауза, нарушил которую прыснувшийся со смеху Дазай. Все остальные тоже стихли, внимательно прислушавшись к происходящему. — Как вас зовут? Простите, прослушал из-за отсутствия интереса. Как знать, вдруг ваш сын был… знаком со мной? Дазай плотно прикрыл рот ладонью, не сумев сдержать новый приступ смеха. Наконец-то здесь стало интересно даже тому, кто не потребил что-то, немилосердно разрушающее клетки головного мозга. Седые брови растерянного мужчины взмыли вверх, из-за чего появилась смешная гармошка из морщин на лбу, кожные покровы от щёк до шеи налились кровью. Разрываемый внутренним смехом парень так и не разобрал: переживал мужчина стыд или гнев, но, скорее всего, — всё сразу. Случайно брошенный взгляд Осаму на отца уловил быстро и прилично скрывшуюся полуулыбку последнего, что стало последним фактом подтверждения связи между ним и этим наглым и бесстрашным Накахарой. Отцу нравятся безбашенные? Интересное открытие. Не дожидаясь ответа ошеломленного сноба, рыжеволосый парень невозмутимо встал из-за стола, резанув слух присутствующих неприятно и громко скользнувшим по паркету стулом, и, не особо торопясь, и, очевидно, ничуть не раскаиваясь, направился в сторону терассы. Дазай, наконец, взял себя в руки, прижал кулак к губам и также приподнял брови вверх, скопировав большинство. Выражение лица его говорило в унисон с остальным обществом одно единственное: «Какой кошмар». Тишину быстро разбавил иссохший мужчина в чёрной атласной рубашке с принтом из золотых узоров. Он и начал разливать по бокалам вино и весело о чём-то говорить, словно совсем не ориентировался в сложившейся ситуации. Впрочем, благодаря ему остальные постепенно расслабились, оставив осадок от ситуации до лучшего времени. Внешность чересчур активного мужчины привлекла внимание Дазая, который без труда узнал в этом человеке завсегдатая одного нелегального бара, имеющего доступ к большому ассортименту наркотических средств. Ему точно было не больше тридцати, Осаму буквально несколько минут назад слышал об этом от этого же мужчины, но выглядел он гораздо старше своих лет. Даже деньги не помогли ему выглядеть лучше, наверное, из-за того что тот даже не пытался выглядеть иначе, забросив себя со своим телом на десятый план, или, быть может, всё тратил на зависимости. Если бы не его вполне дорогая одежда, то все бы видели в нем безвольного овоща, потерявшего связь с внешним миром. Странно, разве при своем образе жизни он мог сохранить денежный достаток? Может, уже обанкротился? Или промышляет чем-то в том же баре, хотя ему вряд ли бы доверились. Часть общества, без особого труда калечащая другую её часть, нередко придерживается такой политики— распространять, не смея потреблять. Этот мужчина подстегивал всеобщее веселье, бутылка вина уже доходила до всё ещё полного бокала Дазая и тот напрягся, будто на него направляли дуло заряженного оружия. Витавший в помещении аромат спиртного, который вряд ли кто чувствовал так же явно, как сдерживающий себя парень, ударил в нос с новой силой, звук разливающегося алкогольного напитка казался даже более громким, чем чужой хохот. Осаму рефлекторно сглотнул вмиг скопившуюся слюну. На ум пришла мысль о том, что, возможно, этот человек заставит осушить этот нетронутый бокал, что немного напугало. Парень поспешно поднялся с места и под всеобщее веселье, к счастью, не замечающее его, вышел на террасу, совсем забыв о том, кто ещё там находился. Благо, там действительно стоял лишь Накахара, опираясь локтями о перила и скучающе куря какую-то электронную сигарету. Пристроившись рядом, но не слишком близко, Дазай достал свою уже заканчивающуюся пачку, вдыхая химозный аромат, исходящий от того, что курил рыжеволосый. Требовалось срочно отвлечься на что-то более любопытное. — Обычные чем не угодили? — не зная, как лучше завязать разговор, с безобидной насмешкой спросил Дазай. — И обычные курю. — Не глядя на подошедшего, коротко ответил Накахара. Он явно не настроен говорить или внимательно слушать. Как ни странно, такие люди только подстегивают интерес, их внимание недоступнее, а потому больше ценится. — Повышаете риск тяжёлых заболеваний в несколько раз. — Не вижу смысла слушать нравоучения человека, от которого перегаром несёт за версту. Дазай улыбнулся в разы дружелюбнее в ответ на колкое замечание и незаметно принюхался, но так и не почуял ничего, кроме ставшего едва уловимым запаха своей сигареты и ещё менее ощущаемой собеседника. — Расслабьтесь, ваш отец вряд ли учуял, в таком-то сборище. На самом деле Осаму отчасти для этого и опоздал— чтобы другие присутствующие немного напились и были не в состоянии заметить его собственное похмелье. — Меня мало волнуют его замечания, — деланно фыркнул он. Осуждения окружающих, даже тех, кто из самого близкого круга, не сравнятся с осуждением и непринятием самого себя. Имеет ли смысл слушать от других то, что ты и сам прекрасно знаешь? — Он много неприятного вам обо мне говорил? Оттого вы так враждебно настроены? – спросил Дазай, даже себе не желая признавать, что спрашивает так завуалировано о том, насколько отец им недоволен на данный период. — Совсем ничего не говорил. К слову, я и сам не спрашивал. Я знаю от Кое, что вы его сын, — скучающе подперев щеку кулаком, отвечал парень. Дазай воспринял его настрой за самую искреннюю незаинтересованность. Это немного покоробило, но он не подал виду. Ну и ладно. Кому это нужно, в действительности? Докурив, парень уже собрался уйти, не ощущая внимания со стороны собеседника и уже даже не надеясь на него, как вдруг тот продолжил беседу сам: —Любите создавать из себя поддельную личность, вызывающую интерес? Тогда вам придётся полюбить и то, что потом вы утратите свою ценность. Может, тайное и не становится явным абсолютно всегда, и ложь не всегда вскрывается, но фальшь всё же чувствуется. Все склонны ко лжи, пусть и не все теряют жизнь на постоянное враньё, мозг каждого помнит лживый бред, за который человеку приходилось держаться когда-то. То есть, другие это чувствуют. Они знают вашу ложь, просто разрешают себе в неё кратковременно влюбиться, и эта "любовь", прямо как и ваша поддельная оболочка — ничто иное, как временное помрачение сознания. Безусловно, незабываемое, но абсолютно несерьезное. «Говорит так, будто читает меня как открытую книгу», — подумал Осаму. Такие люди были весьма неприятны ему. Обычно он начинал смеяться в таких ситуациях, но этот парень явно уличил бы в смехе типичную защитную реакцию. Требовалось поддержать разговор с попытками обернуть всё в другую сторону. В сторону того, кто всё это начал, разумеется. Недаром говорят, что хорошо смеётся последний. — С чего вы решили, что я люблю всё это? — Тогда зачем прятаться у всех на виду? — Каким образом я утрачу ценность? «Мало говорит, так ещё и отвечает вопросом на вопрос. Глупый ход,»— всё также не глядя на оппонента, подумал было Чуя. Кажется, он тоже впал в эту ''влюблённость'', то есть, временное помрачение. И как отыграться? Парень нахмурился от последней мысли. Нет, ни за что. Может, для Осаму всё вокруг — собственная, ему лишь понятная игра, которой он сейчас с удовольствием упивается, но Чуя явно не тот, кто попадётся в эти коварные сети. Он будет сильнее. Попытается, насколько сможет. Нужно лишь вооружиться уверенностью в том, что он достаточно себя знает и искренне верит, что каждый индивидуален лишь тогда, когда настоящий. Хорошо смеются победители. — Фальшивый человек — оболочка, внутри которой пустота. Рано или поздно его показные эмоции покажутся подозрительными. Либо ты просто наскучишь. Думаю, ты больше боишься последнего? — импульсивный переход на «ты» остался за Накахарой, который и сам не заметил отчего так заговорил. — Нет на известном нам свете абсолютно бесстрашных людей. Конечно, я тоже чего-то боюсь. Но мне не требуется общение так остро, как ты считаешь. Я не боюсь одиночества, но согласен с тем, что тяжело прожить только лишь в одиночестве. Интересно, он говорит правду? В каком месте он говорил честно? — Тогда почему ты всем лжёшь? — Так будет проще. Лицемерные обладают большим успехом. Когда лжёшь другим, ты также лжёшь и себе, соответственно, теряешь истинного себя. Такие, как ты, боятся этого. И теряются однажды тоже. Однажды ты вдруг решаешь, что настоящего тебя никогда и не было. Всё вокруг меняется, а ты стоишь на месте, самый хладнокровный наблюдатель. Никто не понимает, как я держусь, как справляюсь, но я и не справляюсь. Однако же, лучше, когда другие видят меня сильным и способным к самоконтролю, не так ли? — Искренние люди приятнее, — теряя былой запал, произнёс Чуя и совсем тихо спросил, намекая на последние слова Дазая: — Да и кому лучше? — Искренние не всегда так приятны и чистосердечны, ты чересчур наивен. Даже я иногда верю, что именно такой, как все думают, притом, что каждый видит меня по-разному. Проще говоря, я — это всё и ничего одновременно. Каждый может стать таким же, формула тех, кого ты зовёшь отчаявшимися лжецами, на самом деле довольно весела при применении и быстро вызывает привыкание. Тебя затягивает в эту степь настолько, что ты порой даже перебарщиваешь. Наверное, я и правда утратил свою истинную личность, логично, что границы моего подсознания уже подстерты. Тем не менее, я не жалею. В этом мире никому не было и никогда не будет дела до твоей истины. Это нормально, так сейчас у всех. Зачем тебе люди, которые не увидят малейших деталей? Зачем тебе люди, которые будут их видеть? Способны ли они помочь, если не способны полноценно понять? — К чему эти крайности? Будь проще. Никто не способен понять тебя полностью. Только ты сам. — Не ты ли считаешь, что нет никого более легкомысленного и бесталантного, чем лжец? — Я ошибался. — Нет. Просто людям свойственно менять своё мнение. Это нормально. Ни я, ни ты не в силах знать в чем действительно ошибка. Все люди пусты. Не имеет значения, притворны их чувства и личность или же искренняя. Внутри нас всё равно неизменная пустота. Наполняй её лживыми чувствами, глупыми разговорами, играй с ней, прячься, обманывай её сколько угодно. Но что будет, если принять её? Это будет спуском на дно или исцелением? — Меня интересует кое-что, — Дазай легкомысленно откинул бычок сигареты в декоративный пруд, окружённый садом, под террасой, продрогшими от холода или волнения руками достал уже третью сигарету и протянул в сторону Накахары, молчаливо требуя огонька. Тот достал зажигалку, крепко сжатую в кулаке, что находилась всё это время в кармане брюк, и раскрыл ладонь прямо перед лицом собеседника. Он точно знал, что Дазай скажет что-то неприятное. Как минимум сам Чуя не расценит слова этого парня за что-то самое безобидное. Тот с лёгкой беззлобной полуулыбкой, наверняка пропитанной всё той же фальшью, взял зажигалку, и спустя почти минуту, растянувшуюся для Чуи в мучительное ожидание неизвестного, не сказал ничего. Накахара сделал безучастный вид и для себя решил, что проиграл. Ведь искренний он показал бы любопытство, а не спрятал его на глубину души, переживая молчаливое недовольство. Он обнаружил, что вполне гармонично, когда попытки переиграть противника любыми способами— это то, за что держится такой человек, как сын Дазая старшего. Странно, несмотря на недовольство и недоверие, Накахара почему-то чувствовал себя вполне комфортно рядом с новым знакомым. Каким образом? Осаму ведь точно ему неприятен. Люди, словам которых ты не можешь верить, ложь которых не можешь уличить в совершенстве, люди, которые заставляют тебя погрузиться в растерянность и переживать когнитивный диссонанс, не могут быть приятны. По всей видимости, могут, но точно не должны. Через какое-то время Осаму без тени улыбки произнёс, будто просто хотел добить: — Мне интересно, с чего ты решил, что действительно "настоящий"? Любопытно, сойдутся ли наши мировоззрения когда-либо. Поймёшь ли ты, что никогда ничего не понимал в основах человечества и не способен понять в идеале? Примешь ли ты эту неуверенность, её хладнокровное присутствие, растеряешься ли впоследствии, будешь ли напуган, какие действия предпримешь... Забегая вперёд, могу вкинуть предложение на такой случай: просто утверждай для себя, что жизнь — это игра, и в этой игре необязательно быть таким серьёзным, нет необходимости быть лучшим и победителем всё равно никому не выйти. Просто улыбайся, убеди себя, что ложь — это тоже эмоция, и она действительно искренняя, правильная и приятная. Представь, будто «ложь» и «правда» поменялись местами. Накахару удивило лишь то, что Дазай не посмеялся, как делал это обычно. Чуя ощущал себя запутавшимся. Обманутым. Единственным неправильным и глупым. Пусть эти слова Осаму скорее всего звучали искренне, но всё же шли врозь с собственным мнением Чуи. Что более неясно — почему Дазай подкинул ''совет'', если ему всё равно? Можно ли считать, что он тоже чувствует что-то вроде «комфорта»? Пожалуй, они объединились от того, что были более менее непонятны и интересны друг другу, чем все другие, оставшиеся под бутылкой. — Возможно, когда-то я пойму о чем ты говоришь, пойму притворщиков и посочувствую. Но не сейчас. Я уверен в себе, это и значит, что я — это я. — Твоё «я»— податливый пластилин в руках безжалостного общества. И мне не нужно сочувствие. Мне хорошо, — Дазай криво усмехнулся, глядя на свои дрожащие руки. — Я вижу. Ты находишь в своём состоянии пользу, кстати, такую же наигранную, как и ты. Тебя это спасает, а меня никак не касается. Прохладный ветер пробирался под кожу, вызывая неуютные чувства, которые только начали сводится к примерному нулю. Осаму понял, что не хочет так просто прерывать общение. Было интересно насколько Накахара с его тараканами в голове может раскрыться и какие его слабые стороны ещё можно будет обнаружить. Он явно морит себя голодом, чувствует, что обделён вниманием и представляет из себя недоверчивого, озлобленного и вместе с тем наивного ребёнка-максималиста, который хорошо видит людей, но мало понимает чего от них ждать наверняка. Он тоже хочет хорошего отношения окружающих, наплевав на собственную благосклонность к самому себе. На город, обрамленный летом, которое словно притворялось осенью, медленно опускалась ночь. Общество внутри этого ресторана хохотало и звучало весьма зловеще, а внизу наконец-то убавлялось, словно это было два разных и чем-то похожих мира. — Может, прогуляемся? — предложил Дазай, уже зная куда пойдёт и что возможность отказа не может прикинуть даже примерно. — Я дорого стою, — усмехнувшись, ответил Накахара. — Даже для прогулки? — Особенно для такого дерьма как прогулки с пустой болтовнёй, тем более с таким болваном в придачу. — В таком случае...Что там по оплате? У меня не особо много денег, но это только сейчас, правда! — с широкой улыбкой произнёс Дазай, подозревая, что парень ещё и просто подшучивает над ним, а не только пытается избавиться. Накахаре делать всё равно нечего, с этим несуразным на вид человеком уж точно веселее. — Да у тебя только чокнутый папаша при деньгах, достойный пиджак, уже заляпанный чем-то, и лохматая башка с ебучими тараканами в ней. — А ещё сердце. Его обычно хотят украсть, но ты можешь взять за плату. Довольно оригинальное начало. — Твоё глупое сердце мне и даром не нужно. Оплатишь выпивкой, — поняв шутку, безразлично фыркнул Накахара. А за оригинальным началом часто следует самый банальный конец. Ром с колой, заказанный в баре, где был лучший разливной алкоголь, наверное, во всем городе, как когда-то решил для себя Дазай, не особо развязал Чуе язык на начальном этапе общения. Дазай хотел узнать его худшего. Почувствовать, что они оба живы. Но о себе новый знакомый выдал лишь полное имя и возраст, в основном слушал Дазая или говорил на посторонние темы. Такие люди, в общении занимающие позицию наблюдателя, Дазаю не нравились, пусть он также говорил о себе только то, что было вполне безопасно. Пусть рассказывал он много, но был в состоянии анализировать сказанное и то, насколько можно было это раскрыть. Иногда поведать о себе — это потерять главную защиту, поэтому в твоих же интересах быть бдительным. Чуя может иметь много проблем, как и много причин, чтобы не говорить о них вслух, потому как-то явно давить на него Дазай не стал, этот парень ему всё же импонировал. Но по каким-то вещам, о которых Чуя говорил особо пылко, можно было догадаться, что с ним происходит, что он переживал и какие его ценности лживые, пусть и самые истинные и уверенные на первый взгляд. Он высказывал своё мнение, очень хорошо понимая и принимая, что оно может быть неверным. Хотя, быть может и такое, что это является одним из признаков его неуверенности в себе. — Деньги — это всё, — мимолетно глянув на Дазая, говорил он. — Ни один человек не в силах выжить без денег, без достаточного их количества. Конечно, у всех разная нужда. Но те, кому едва ли хватает денег, те, кто постоянно ходят по краю или ограничивают себя в чём-то, находятся на том же уровне, где абсолютные нищие. — И что же, они не достойны жизни? — Я не говорил такого. Они достойны жизни, ровно как и жалости. Но я бы предпочёл смерть, а не барахтаться на неудобном уровне жизни между нищетой и достатком. — Тем не менее иначе никак. Я бы сказал так: деньги — это не про стабильность. И не про чувства. Это просто бумажки... Чуя рассмеялся, откинув голову назад. — Этими «бумажками» можно жить так, как хочешь, купить любое чувство— уважение или гнев. И чувства тоже не про стабильность. Стабильность невозможно удержать на протяжении всей жизни. Но, если один беднеет, другой явно забирает себе все. Это то, что я называю «стабильностью» и подобным мне можно метаться между ее удобствами. — И как тогда уважать себя? — Главное чтобы тебя уважали. Важнее то, что думают обо мне другие, а не то, что думаю о себе сам я. Эта жизнь напоказ и нельзя облажаться, тебе ли не знать? — И всё же, это напоминает мне рабское существование... У тебя не возникало ощущения, будто твоя жизнь не имеет ни капли свободы? — Невозможно быть свободным в мире, где жизнь тебе дарят без твоего ведома, причём это тот самый издевательский вид подарка, который дарят, чтобы отнять. Все это знают, просто позволяют себе забыть. — И часто у тебя забирали подарки? — А вот здесь стабильно — ещё ни разу. — Выходит, настолько этим ухажерам было тебя жаль. А вот жизнь не щадит никого. Довольная улыбка Чуи дрогнула, словно треснувший элемент каменного изваяния, вот-вот готовый исчезнуть на весь остаток ночи. Но он вдруг улыбнулся ещё шире и довольнее, во взгляде промелькнуло непоколебимое слепое чувство победы. — Да. Потому что именно я так захотел. Такие гордые дети, как ты, Дазай Осаму, никогда не узнают, какого это — идти по своим же костям, чтобы в итоге заполучить хоть что-то. Учись вести хитрую борьбу, иначе действительно увязнешь. Расставлять приоритеты правильно— это выбирать себя, изначально бросив ради других. Деньги? Бред. Ему нужно внимание. — Бытует мнение, что о деньгах переживают лишь те, кому постоянно их не хватает. Но разве будет кому-то достаточно денег абсолютно всегда? Деньги могут стать зависимостью. Зависимость имеет свойство прогрессировать, потребность в её утолении возрастать; однажды самые противные и крепкие сигареты будут скуриваться как воздух, а заработок потребует идти по головам незнакомых тебе людей или близких. Во всём нужно видеть грань, но всё чаще кажется, что золотая середина — это утопичная иллюзия. Не существует середин в нынешнее время. Либо всё, либо ничего. С этим я соглашусь. — Но, я думаю, зависимость… все-таки другое,— с сомнением прищурив глаза, выдал Чуя и вновь потянулся к заканчивающейся бутылке. — Но ведь все зависят от денег. — Ты как всегда всё перевернул. — Нет, это ты противоречишь своим словам. И противоречивости в этом парне не меньше, чем в самом Дазае. — Ты знаешь, почему от пива люди полнеют? — в темно-синих, подобно небу за окном, глазах вдруг вспыхнул слишком очевидный интерес. Разговоры о еде, калорийности и прочем Дазая мало интересовали, но приоткрывали открытую рану в ментальном состоянии Накахары. — Немного... — Очевидно, что он калориен. Поэтому люди зачастую и не закусывают, итак насыщаясь. Ожирение идёт по женскому типу у мужчины, а эстерогены, содержащиеся в нем, повышают норму женских гормонов, что может привести к серьёзным проблемам. Дазай согласно кивнул, хотя не понимал, почему тогда существуют иссохшие алкоголики. От того, что особо не едят? Осаму попытался вспомнить, как давно ел сам и что, вообще, он съел, но у него это не вышло, возможно от того, что он уже достаточно опьянел. В таком состоянии нормальны провалы в памяти и торможение раздумий. Чуя разговаривал всё меньше, а когда говорил, то его речь было всё труднее разобрать. Он явно пьянел в разы быстрее и внушительнее, можно было сослаться на пустой желудок, но ведь Дазай тоже давно нормально не питался. Неужели выработалась толерантность? Это начало алкогольной зависимости? Осаму стал типичным алкоголиком, его уже почти не берет? От этой мысли стало запредельно смешно. Он не верил, что с ним может такое случиться, ведь был вполне адекватным и сохранял баланс. Он мог устраивать алко-марафоны, но не называл это обычными запоями, ведь достаточно легко отходил от них, и продолжительность этих марафонов не составляла дольше трех дней. Но даже если это и возможно... Чуя, говоривший невпопад и, наконец, потянувшийся за чем-то съестным, пусть это и были не самые сытные чипсы, подобрал наиболее правильные слова для выдвижения итога мозгового штурма Дазая: — Либо быстренько сгорел и было весело, либо медленно и мучительно тлеешь. Лучше ведь первое, правда? — Несомненно... — Меня раздражает эта музыка... Нет, мне, кажется, плохо не только из-за неё. Осаму наклонил голову, дабы заглянуть в опущенные в стол глаза непутёвого «собутыльника», и утвердился в том, что скоро он будет совсем никакой. — Что? — взгляд Чуи запоздало поймал темно-карий взгляд, приблизившийся запредельно близко. Ему стало смешно просто без причины и он пьяно улыбнулся. Красивый. — Почаще улыбайся… — усмехнувшись, произнёс Дазай, и, опомнившись, на всякий случай вкинул, дабы Чуя не расценил эти слова за какой-то нелепый подкат: — Тошно от твоей унылой рожи. В ответ Чуя рассмеялся, его более трезвый оппонент усомнился в том, что этот парень что-то понимает хотя бы как-то. Не слишком парадоксально, но красивое может причинять боль. Нужно же как-то платить этой красоте за само её покорное существование. Красивое также может страдать изнутри и гнить, оставаясь красивым снаружи. Не всё красивое предаётся постоянному огорчению, и всё равно красота постепенно тает под гнётом времени и чувств, если она ими, к несчастью, наделена. Лучше бы всё красивое этой беспощадной планеты не имело чувств, чтобы дольше оставаться прекрасным. Лучше бы оставалось холодным, неприкосновенным и злым. Лучше бы люди попробовали сильнее беречь друг друга. — Давай жить вместе. Ты говорил, тебе некуда податься, кроме места, в которое ты не хочешь возвращаться. — Что? Совсем спятил? — без единой эмоции «удивился» Чуя. — Я не с теми помыслами, о которых ты подумал. Это дело выгоды. Сам посуди, тебе жильё и деньги, а мне — твоё присутствие. Больше никто никому ничего не должен. Никакой любви, минимум ценностей. Каждый может делать то, что хочет. Мы просто живём вместе и бережём друг друга, когда этого хотим, только и всего. — Забота без любви? Что делать, если привяжемся? Мне это как-то совсем ни к чему, тем более, когда это будешь ты. — Разве не интересно попробовать заботиться, не перешагивая определённую грань? Да и не нужны мы друг другу, ты верно подметил. — Зачем, ты можешь мне сказать? — Всё лучше, чем быть одному, — лишь завуалировано выдал Дазай. — Однажды ты встретишь человека, который убедит тебя в обратном. Видимо, это буду я. Иногда лучшим выходом является как раз одиночество. И разве люди, которых пугает одиночество, на самом деле не боятся самих себя? — Ни за что. Я не боюсь одиночества. Но оно мне неприятно, особенно после... В последнее время. — ... Секрет? Дазай фыркнул сигаретным дымом, обесценив то, что, скорее всего, приносило ему много боли: — Человек, от которого я хотел взять и заботу и любовь сразу, не мог ответить взаимностью. Забавно: я был к этому готов, но убивался по нему так, будто не будет больше в этом огромном мире таких, как он. Обычно я получал все, чего хотел, пусть меня и могли ругать за капризы, я добивался всего любыми способами. Я и подумать не мог, что не смогу добиться какого-то человека. Но он был умен, стоит отдать должное, никогда не вёлся на мои глупые и наивные попытки собственнически оставить подле себя. Спустя месяц после того, как он отверг меня, мне пришло от него приглашение на свадьбу. Я не мог не пойти, но он не знал, что я там был. Просто было интересно, стоит ли невеста того. Она красивая, но ничего необычного. Чем я хуже? Тем, что мужчина? Я интереснее и, вообще, ему же было весело, я уверен, что тоже ему нравился. Я любил его дольше. В разы сильнее. Именно я был первым. Тогда почему..? Не важно, — придя в себя, Дазай снова непринуждённо улыбнулся. — Пустяки. — Выходит, —мрачно подытожил Чуя, — я нужен тебе как замена? — Нет, я ведь знаю, что никто не сможет его заменить. Я просто понял, что если так сложно добиться любви, то, наверное, может быть лишь одна забота на философском уровне. Забавный ведь эксперимент. — Обречённый на крах, — обесценивающе хмыкнули в ответ. — А мне это на кой? — Ты ведь тоже не знаешь что тебе нужно, кроме, конечно, денег. Мы можем поднабраться опыта и выгоды, хотя, конечно, не исключено, что в какой-то момент наших свободных и странных отношений всё пойдёт по наклонной, в результате чего неутешительным итогом будет являться лишь деградация. — А почему... Знаешь, я, впрочем, не против, потому что ты отчасти интересен, пусть по большей степени безумно бесишь, но разве тебе не приходила на ум мысль — просто дальше искать нужного человека? — Я не могу ликвидировать шанс того, что снова разобьюсь о разочарование. Потому я решил, что если и найду, причем даже если и взаимно, то на этот раз уже я буду избегать и отвергать этого человека. Только он пострадает от этих чувств, меня они коснутся минимально. — Как по-детски. — Что именно? Желать справедливости? — Здесь речь не о справедливости, а о расправе. Ты поступаешь назло тому, чего для тебя уже нет. Даже не просто мстишь. Как бы то ни было, просто знай, что тому человеку, который тебя отверг, вероятнее всего, уже нет до этого дела. Кстати говоря, какова его судьба сейчас? Дазай мысленно корил себя за то, что об этом говорит, но почему-то совсем не мог остановиться, ощущая и стыд и желание говорить, лишь бы уже кому-то высказаться, чтобы выкопать эту мёртвую ношу в душе. Он не хотел жалости, ему требовалось именно говорить. Открывающийся то и дело рот и всё тело в целом не желали слушать нетрезвый разум. — Ты прав, ему все равно. Он погиб от несчастного случая. Жена с ребёнком остались одни, но я бы сказал, что они хотя бы есть друг у друга. Когда я решился с ней увидеться, знаешь, что она сказала? Что умерла бы тоже, если бы не дите. Я вкусил в этом лицемерие. Он полюбил её лицемерие? А ты говоришь, что чёртова искренность движет миром… Мне было неприятно её страдание, но она заслужила. Правда ведь, что на чужом несчастье счастья не построишь? Дазай говорил, посмеиваясь, и всё же в том как он прищуривал глаза в попытке спрятать и удержать спрятанные на глубине души эмоции, было ясно, что ему больно. И обидно. Он страдал рядом с любимым человеком, он страдал, когда его не стало, он только и делал, что страдал. Может, «справедливость» и коснулась его, грубо говоря, карма настигла невинную женщину, но и Дазай страдал от этого снова. Вряд ли ему было легче от того, что любовь, что оставалась для него безответной, теперь не достанется никому. Пожалуй, он эгоистично и наивно считал, что ему больнее, чем той женщине. Но в чем виновен тот мужчина, что полюбил её, в чем виновата эта женщина, принявшая и полюбившая в ответ, в чем виноват сам Дазай, оставшийся ни с чем? Такое просто случается. С этим ничего не поделаешь. Судьба относится одинаково ко всем— богатым и нищим, лживым и искренним; всё не может быть лишь таким, как тебе этого хочется. — Никто из вас не заслужил такой утраты, — лишь сказал Чуя, нагнетаемый неловкой атмосферой. Спиртное разжигало эмпатию, слишком утрировало сопереживание к окружающему миру. И без того довольно чувственный парень не мог сохранить защитную маску равнодушия. — Тем не менее, я вынужден страдать в его отсутствие. — Его не утешат твои терзания. И эти страдания являются лишь наказанием себя за то, в чем ты не виновен. — Думаю... Я больше никого не полюблю, чтобы не испытать эту боль снова. Мне больше не будет больно. Хотя бы не из-за людей... Я приложу все усилия. — После такой травмы тебе и стараться не надо. Ты уже не сможешь довериться людям, даже если внезапно того захочешь. Но и бояться их не стоит, хотя мне ли об этом говорить... На ум пришла мысль: возможно, Дазай считал, что единственный, кто заслужил такого страдания — это он сам. Пусть он и ненавидел ту женщину и считал, что она совершенно ни к месту, но, если бы предоставился выбор о том, кого стоит убрать из этой истории, Дазай бы выбрал себя, как единственного лишнего. Он действительно выглядел человеком ни к месту. Настолько верил в то, что лишний во всём этом громадном мире, что правда им стал. Назвать ли его жертвой? Стоит помнить, что жертвы тоже не так просты, однажды они могут стать страшнее тех, кто их довёл до такого состояния. Иногда им просто приходится такими стать. Дазай любит говорить, что ничего на самом деле не боится и он самодостаточен, но Чуя ещё не слышал от него, что этот парень не чувствует ответственности. При всём своём образе жизни Осаму не говорил о том, что он полностью "свободен" и не имеет каких-либо границ. Как он и полагал, у него они просто размыты. «Он хочет быть нужным, но, мне кажется, именно это его и пугает», — рассеянно подумал Накахара. — Дазай, что бы ты выбрал— быть номером «один» или «два»? Осаму не раздумывал над ответом слишком долго. Он считал, что никогда не может быть достаточно уверенным и всегда есть вероятность ошибиться, но его речь, голос и интонация были построены так спокойно и рассудительно, гармонируя с кажущейся уверенной улыбкой, будто этот человек просто не имел свойства ошибаться. Наверное, он был не против коверкать и подчинять себе разум других, но вместе с тем искренне сочувствовал бы им. До чего же странный человек… — Принято полагать, что быть нужным — это однозначно хорошо, по-настоящему необходимо. Кто-то делает это целью своей жизни, кто-то стремится стать номером «один». Но лучше быть номером «два», первое место занимает больше внимания, требует больше ответственности, а я ненавижу ответственность, пусть ею и не обделён, как, пожалуй, было бы приятнее. Я не хочу чтобы на меня равнялись, как обычно равняются на первых, ведь я не считаю себя достаточно хорошим человеком. А ещё, первые зачастую очень одиноки. И я не в числе тех, кто на самом деле никому не нужен, и, в принципе, благодарен, ведь это значит, что у меня кто-то есть. Но также это значит, что у кого-то есть я. А это большая, может даже, самая главная ответственность в нашем существовании. И моя нужность скорее является обязательством. То есть, я «должен», а не просто лишь «нужен». — Ты знаешь об ответственности, но не ценишь свою жизнь. Словно живёшь не ради себя, не своей жизнью. — Мне незачем жить ради себя. Такое у меня ощущение. Просто так вышло, что жить — мой долг, как и многих родившихся на этот свет. Но мне было бы внушительно легче, если бы меня предупреждали о многих вещах в этой жизни. Например, что я рожден в мире, где порой страшнее не привязать, а привязаться. Что-то из этого Чуя вполне мог понять. Нет ничего труднее, чем жить только лишь ради людей, которым ты чем-то обязан. С одной стороны ты бережешь себя ради них, с другой — абсолютная ненависть и отсутствие собственной нужности к себе сжигает тебя до основания. В такие моменты в тебе происходит борьба между ответственностью и эгоизмом. Однажды этот момент превращается во всю жизнь. Для кого-то жизнь действительно лишь краткий миг, для других же— несколько мучительных веков в ночи. Чего может желать человек, который по каким-либо причинам не может умереть? Не остаться в одиночестве. Очевидно же. Даже если он гонит всех подальше, даже если убеждает в своей самодостаточности. Одиночество для таких не отдых и не зона комфорта. Это лишь попытка сделать себя сильнее, чтобы случайно не привязаться к людям, но этим они зачастую и делают себе хуже. На самом деле, такие, как они, могут намертво привязаться с первого взгляда. Почему-то Чуя был уверен в этом. — Знаешь… — Дазай снова выудил сигарету из пачки, в которой осталась ещё одна, самая последняя. — На самом деле я бы выбрал быть нулём. Наилучшая позиция. — Но ноль — это ведь ничего? Пусть он и раньше единицы. — Да. Пустое место. Нет ничего безопаснее и удобнее, чем быть никем. Вероятно, в этом и заключается свобода, — Осаму смеялся со своих слов, а Накахара воспринимал их максимально серьёзно. — Ты бы не выдержал этой свободы, — не подумав о том, что стоит ли это произносить, сказал Чуя. — Ты больше не можешь жить без сотни взглядов, обращенных на тебя. Тебе требуется быть кем-то, притворяться и переводить жизнь в одну сплошную шутку, а наедине с собой ты не знаешь кем тебе быть. Ты питаешься этой тревогой, лишь благодаря ей ты можешь сохранять лицо в ситуациях, где другие теряют даже головы. — Тебе откуда это знать, если даже я не уверен? — резко помрачнев, спросил Дазай и сделал внушительную тягу. — Я про то, что ты привык... Ты привык к такому существованию, логично, что тебе придётся тяжело в этой твоей свободе. Сейчас ты ничто иное, как не самый устойчивый, но всё же номер «один». — Больше никогда так не говори, — парень фыркнул, из-за упавших на его лицо волос Чуя не увидел никаких эмоций на лице, лишь факт плотно сжимаемой зубами сигареты. — И можно привыкнуть обратно. Вопрос времени. — Которому ты не принадлежишь. — Под стать тебе. «Что насчёт него? Если моя жизнь похожа на трусливый побег, то его — мышиные прятки», — раздражённо подумал Дазай. Их общение словно неслось по контрастным фазам, именуемым американскими горками— от пассивно- агрессивного до исключительно тёплого. Они упустили момент, когда вдруг начали говорить взахлёб, но не перебивая друг друга. Дазаю до безумия нравилось слушать Чую, его толкования своих и его собственных снов, объяснения многих религиозных движений, опровержения правды, словно бы не нуждающейся в сомнениях, и маниакальных мыслей, похожих на раздумья умалишенного. Свободны те, кто может себе позволить высшую степень делириума, так называемого помешательства. Свободны те, кто знает достаточно, но не так, чтобы выколоть себе глаза, чтобы не видеть больше ничего. Свободны те, кто не боится подвергать себя сомнению; те, кого первое впечатление не ослепляет, а остаётся поверхностным, и, конечно, те, кто в постоянном поиске грехов. Они говорили о том, что находятся на обоженной ладони Господа и что, должно быть, ещё немного, и он не выдержит, раздавит их, как они позволяют себе давить назойливых насекомых. Чуя позволял себе переходить через рамки дозволенного между первыми встречными, обнимал Дазая со всей нежностью, словно вдруг нашёл того, на ком можно выместить свою скрываемую долгое время внутреннюю любовь, тот её вид, что принято отдавать, а не копить в себе. Дазай смеялся в ответ на эти странные, несвойственные ему чувства, и неловко приобнимал в ответ и слегка хлопал Чую по лопаткам, словно утешая и одновременно боясь оставаться в этой хватке из искренности и непривычного тепла слишком долго. В этой неизмеримой теплоте он терял остатки рассудка и самоконтроля. Самому Чуе было комфортно в компании Дазая. В его руках было не страшно, за его спиной было спокойно. Разве это не то, что зовётся "безопасностью"? Разве Дазай— не тот, кто способен защитить нуждающихся в защите? Он пытается быть плохим человеком, потому что верен мнению, что так ему будет проще, но он точно хороший. Чуя Накахара, парень, знакомый с Дазаем несколько часов, не допускал сомнений в своих мысленных предположениях. По поплывшему отчего-то миру перед глазами, он отметил, что ему становится всё хуже и хуже, но всё ещё не настолько чтобы признаться в этом Осаму. В это время сам Дазай внимательно наблюдал за Чуей, приметив, что тот уже начинал засыпать, утрачивая былой энтузиазм с каждой секундой. — Ты как себя чувствуешь? Может, тебе проблеваться? До дома не дойдем... — А мне идти больше некуда. Ну, есть... Нет, только не туда. Ох, точно, ты ведь предложил жить у тебя. И что мне решить? — Давно не видел настолько пьяных... — В зеркало чаще смотрись. Проигнорировав сказанное, Дазай ухватился за талию парня, чтобы помочь ему подняться и дойти до уборной, как вдруг тот начал отпираться. — Не трогай меня! Кто тебе разрешал, блять? — Тише. Ты сам пойдешь. Я просто помогу. Ощущая себя никудышным, но всё равно не обделенным чувством ответственности родителем капризного ребёнка, Дазай все-таки довёл Накахару до уборной. Расценив обстановку туалета, который пустовал, но был таким прокуренным, отчего затошнило и чуть более трезвого, парень закрылся с Чуей в кабинке. Попытался дать наставления о том, как легче вызвать рвоту, которые Накахаре, пусть и настолько пьяному, не были нужны. — Я снаружи подожду, — Осаму ещё больше затошнило из-за мастерски блюющего Чуи, и он поскорее вышел, напрасно попросив занятого делом пьяницу закрыть кабинку. Парень поспешил открыть кран с водой, чтобы приглушить звуки рвоты. Благо, Накахара не заставил долго ждать. — Нашёл беду на свою голову, — недовольно пробормотал Осаму, умывая лицо довольно быстро вышедшему парню, и, значительно повысив тон, уточнил его самочувствие: — Лучше стало? — Не могу быть уверен. Я слишком много всего... И это всё ты. Всё из-за тебя. — О чем ты? Ты срываешься только из-за себя. Это происходит по твоей воле, шутки с такой потребностью как нужда в пище, никогда не ведут к хорошему. Как ты планируешь победить эту потребность? — Заткнись. Много болтаешь. — Почему ты так поступаешь? — Откуда мне знать? Отвали от меня. Просто не лезь в мои дела. Чуя знает, что делает. Он выглядит достаточно осознанным, либо просто хорошо притворяется перед самим собой. В любом случае ему придётся однажды столкнуться с правдой лицом к лицу и в тот момент, когда он узнаёт свою личную причину, потеряется окончательно. Вряд ли он возьмёт всё под свой контроль, удобнее, когда всё бремя существования лежит на проблемах. Эта внутренняя революция приносит ему какую-то моральную выгоду с обратной отрицательной стороной, иначе бы её не было. В конечном результате она переформируется в зависимость, из которой будет ещё сложнее выбраться. Пожалуй, даже если он и сможет узнать причину своих поступков, всё равно не расскажет. Ему будет стыдно обнажать свою слабость. — Я спрашиваю не для того чтобы осудить. Мне просто любопытно. Дазай решил, что сможет получить доверие, сказав нечто подобное. Да и в самом деле его мало волновали чужие проблемы, а лишь вызывали интерес. — Тогда давай так: наше самое главное правило — никогда не осуждать друг друга. И не учить жизни. Останемся на философском уровне, никаких глубоких чувств, принуждений и обязательств. Не лезь в мои дела, а я не коснусь твоих. — А если нам захочется, чтобы их коснулись? — Это маловероятно. Но, если что, так и скажем. Будем выражаться прямо, насколько сможем. И честно. Ищи для вранья и своего широкого спектра манипуляций кого-то другого. — В честности, кстати, нет выгоды. — Очень смешно. — Тебя что, только лишь обманывали? – Дазай хитро прищурил глаза. — Ты такой же... — А если хуже? — потешаясь всё больше, хохотнул Осаму. Чуя плюнул на ладонь, явно ожидая ответа, и Дазаю ничего не оставалось кроме как ответить на такое странное рукопожатие подобным образом с коротким и подытоживающим «договорились». Вариантов куда податься у Чуи, который вроде бы ещё не согласился прямым текстом жить вместе, было мало и самым оптимальным являлась квартира Дазая, что как раз была в нескольких минутах ходьбы. Последний недолго убеждал приятеля пройтись пешком в дождь, ведь это пошло бы тому на пользу. Пока они шли, изредка подкалывали друг друга и практически полностью протрезвели, пусть Чуя всё ещё шагал недостаточно уверенно и то и дело заворачивал вбок. Он говорил, что не видит смысла миновать столь безобидные лужи, как того советовал Дазай. Накахара и стал инициатором того, чтобы купить ещё выпивки, которая, в свою очередь, стала последствием кривых и смазанных поцелуев и безудержного смеха, не нуждающегося в причине. Дазай удивился, поняв, что давно настолько долго не добирался до дома в пьяном состоянии, даже если ему приходилось вести с собой нетрезвых приятелей или любовников. Вызвав лифт и почти сразу же решив не ждать его, парни поднялись на нужный этаж. У Осаму ныло плечо и пару раз пристрелило в пояснице от того, что пришлось поддерживать невысокого Чую при ходьбе. Оба постоянно спотыкались и ругали друг друга в этом, не понимая, кто больше виноват. В результате, они, наконец, завалились в квартиру и направились к кровати, не включая свет. Дазай уложил сонного Чую, помог расстегнуть промокшую от дождя рубашку и в сотый раз за время, проведённое с ним, спросил того о самочувствии. Ответ так и не был получен— Накахара уснул, едва коснувшись щекой кровати. Устало выдохнув, Осаму присел на край кровати и наконец-то смог нормально отдышаться и снять ненавистный пиджак, чтобы остаться в футболке, на которую несколько раз пролил пиво, выпитое последним за этот день на ходу. Особо пьяным и расслабленным он себя не чувствовал, как это было обычно, наверное, из-за того что приходилось безостановочно следить за таким проблемным оппонентом. Усиливающийся дождь за окном словно пытался привить бодрствующему новое чувство тревоги. Свет уличных фонарей, не особо нужный, ведь уже начинало светать, проникал сквозь незадёрнутый плотной шторой участок окна вместе с ветром. Из-за резких порывов ветра шелестели страницы недочитанной книги, оставленной на письменном столе. Чуя беспокойно зашевелился во сне. Дазай отметил, что этот парень выглядит во сне довольно безмятежным и накрыл его одеялом по самый нос. Какое-то время Осаму смотрел на беспорядочные рыжие локоны, теряющие свою яркость в полутьме. Подошёл к окну, чтобы закрыть его, но прежде решил немного покурить, отыскав новую пачку сигарет. Было прохладно, свежо и шумно. Хотелось послушать, как дождь изредка сбавляет обороты и звучит совсем тихо и ненавязчиво, но он явно не намеревался затихать. Поняв это, парень разочарованно закрыл окно, немного громче, чем планировал. Пепельница, стоящая на подоконнике, наполнилась дождевой водой, весь подоконник был в каплях. Дазай бросился в раздумья, не желая слушать внешний, чуть более тихий за счёт закрытого окна мир и просто присел на пол под подоконником с сигаретой в зубах. Полная тишина угнетала тоже. В груди потухало напряжение, полыхающее весь этот нелёгкий день. На его месте преданно восходила вместе с солнцем, возвещающим о наступлении нового утра, глухая ко всему пустота. Живому человечеству не свойственно мириться с таким отсутствием эмоций, быть может, потому что душа в это время остаётся на месте, пустая и безобразная. Факт нахождения рядом Чуи как-то успокаивал, но и угнетал по-своему. Дазай не мог дать себе ответа на волнующий его вопрос: «Почему именно Чуя привлёк его внимание?». Было неприятно от того, что этот человек состоял в отношениях с отцом и радовало то, что это лишь из-за денег. Забавно, что у Дазая денег не было, тем не менее, Накахара выбрал остаться, хоть и знал, что выгоды будет мало. Может, его действиями повелевало лишь опьянение? Интеллект не спасёт от ошибок, совершаемых под влиянием двух вещей— чувств и алкоголя. Такой как он легко может уйти, будет непросто его удержать. Осаму, вообще говоря, не из тех, кто будет пытаться оставить рядом с собой кого-то, чересчур легко привязывающимся он себя уже не видел. Совсем замерзнув на холодном полу, Осаму укутался в штору, не желая лечь в кровать. Лихорадочно скачущие в голове мысли мешали спать. Отсутствие физических сил никак не мешало им. В последнее время всё чаще в голове Дазая было слишком много тревожных, мрачных и назойливых мыслей, которые не давали ему спать. Бессонницы крутились вокруг его жизни, было немного сложно сосуществовать в мире, где испорченное эмоциональное состояние не допускало здоровый сон. Чтобы не ощущать наплыва мыслей или звенящей пустоты, он часто ложился спать с наушником в одном ухе, либо с включенным фильмом на фоне или подолгу отвлекал себя чем-то, самолично отказываясь ото сна, тем самым изнуряя себя ещё больше. К алкоголю, как к «седативному», парень старался не прибегать слишком часто, тем не менее в некоторые моменты, как сейчас, хотелось нажраться так, чтобы ползать, чтобы буквально утопить этот день, как топят ненужных котят. Всё лучше, чем продолжать о чём-то настойчиво думать, особенно в такое время, когда ночь сменяется утром. Пугают не эти часы, а мысли, что в них рождаются. А ментальное состояние всегда меняется под влиянием различных обстоятельств, важно уметь правильно идентифицировать свои чувства. Дазай словно не был этому обучен и иногда путал свои чувства с чужими. От полнейшего опустошения до опустошённой полноты лишь один миг, в них не так много различий, а между ними — бесчисленные попытки самовыразиться. Тяжело самовыразиться, когда ты не в меру пуст, но не менее тяжело хоть как-то выразиться, когда переполнен.