Сны при температуре 718 С°

Ощущение ненависти к себе или крайнего опустошения очень тяжелы, но разве полнейшая запутанность не сводит с ума сильнее? Что значит запутаться? Это внезапно потеряться внутри себя. Ты никчемен, когда потерян. Переполнен и опустошен, ненавистен собой, напрасно любим кем-то, нетерпелив, шокирован и смешон. Это ощущается как адское безумие в голове, слишком стремительное и непонятное, запутаться — попасть в место такой мешанины чувств и размышлений, с которыми ты будто не был знаком ранее. Ты вроде знаешь какие-то чувства. Вроде осознаешь, что надо брать себя в руки и расставлять всё в правильном порядке. Являясь в данный момент уязвимым эмоциональным месивом, ты всё же знаком с той версией себя, которая, кажется, умела чуть более верно и хладнокровно расставлять приоритеты и справляться. Опыт учит тому, что нельзя раствориться в этом мозговом штурме. Порой этот беспорядок настолько велик и угнетает, что человек невольно чувствует себя затоптанной пылинкой в своём собственном хаосе. Круговорот растерянности заносит ещё дальше, в безысходный тупик, туда, где человеческое сознание не может распознать уже ничего. Ты теряешься среди найденного тобой когда-то. Какие эмоции владеют нами в такие моменты? Мы пытаемся собрать себя в правильный пазл, но каждый кусочек кажется уродливым и неправильным? Полноценной картины не достичь? Но это ведь жизнь, так случается у людей, по правде никто себя не знает, никто не может быть достаточно правильным. Когда тебе страшно, хочется человека, который решил бы всё за тебя, собрал более менее правильную иллюстрацию. Это не трусливое желание переложить ответственность, а всего лишь попытка возобновить иллюзию порядка любыми способами, но никто за тебя не возьмётся, никому нет дела до чужого беспорядка. Стопроцентно правильного выхода не предоставлено. Ты мог бы и не быть пазлом, но кому-то нужно чтобы было именно так, возможно, кому-то весело наблюдать. Выходит, самая безопасная позиция наблюдателя, удобная также и для твоего несуразного состояния, уже занята. В конечном итоге, ничего не остаётся кроме как подчинить себя обязательному действию — собраться самостоятельно, терпеливо и тихо. Собрать себя, поломав для более опрятной конструкции, и стараться больше не рассыпаться. Хотя бы не полностью. У Дазая не получилось. Не получилось даже в полной мере расстроиться из-за очередного провала себя, как человека, ведь были вещи поважнее. В его голове происходил необъяснимый кошмар. Складывающиеся и воспроизводящиеся ситуации казались абсолютно неконтролируемыми, руки сами стянули из кармана лежащих на полу брюк спящего Чуи пару купюр, сами накинули на тело пальто и, не теряя и мгновения времени на то, чтобы нормально завязать шнурки и захватить шарф, открыли дверь. Ноги сами побежали вниз по лестнице, не боясь навернуться на ходу, и стремительно зашагали в ближайший супермаркет. Боль в голове и освободившийся от алкоголя организм являлись причиной раздражительности и нетерпеливости. Цель была поставлена. Та самая цель, которую было необходимо добиться не только на биологическом, но и ментальном уровне. Теперь она имелась, пусть даже и с ней невозможно было чувствовать себя полноценным. И Дазай ни за что бы не поведал, что ради достижения своей цели взял без спросу денег у Чуи. Ничего не поделать, всему виной тяжелейшее похмелье. Впрочем, это уже мало было похоже на похмелье. В последний раз парень пил пару дней назад, пожалуй, такие изменения можно было смело назвать зависимостью, началом или серединой— мало волновало. Самооправдание это или же рациональное убеждение, но Осаму твердил себе, что до той самой «конечной» вместе с белыми горячками, помешательствами и моральным уродством ещё далеко. Поэтому жить ещё можно, в конце концов, адреналин и удовольствие всё ещё имеются, Чуя веселится и хорошо питается, а отец оставил Дазая в покое по неизвестной причине, должно быть, просто тихо радуется, что сын хотя бы глаза не мозолит, так как занят своими делами. Осаму тоже всё устраивало. В голове не было ничего и никого, кроме мыслей о спиртном и сигаретах. Пожалуй, алкоголизма боятся только умеренно потребляющие или непьющие люди, учитывая то, что порой от потребления до злоупотребления— один миг. Остальные уже довольно сильно выпали из реальности и базового инстинкта самосохранения. Дазай хмыкнул своим мыслям, пробежался боязливым беглым взглядом по жуткому реальному миру с жутко уверенными людьми и слегка поверил в чьи-то слова о том, что ничего не вставляет так, как трезвость. Так любят говорить те, кто увяз по уши, но делает вид, что идёт на поправку. Когда Осаму нервничал и переживал о чём-то, не хотел воспринимать что-то из реальности, то прибегал к алкоголю. Его не пугали негативные последствия. Это то что без лишних слов и препятствий спасало, а к спасению нужно протягивать руку. Алкоголь способствовал по-настоящему глубокому сну, в который парень проваливался как в усталый бред, едва ли вставая по утрам с головными болями и обезвоживанием. Конечно, сон организма, отравленного легальными ядами, не мог считаться качественным. Те, кто со смехом или осуждением говорили о том, что он таким образом проспит всю жизнь, не имели и малейшего понятия о том, что это и являлось его основной «целью», что это и есть самый оптимальный выход. Во сне ничего не тревожит. Если бы можно было проспать всю жизнь и проснуться непосредственно перед умиранием, он бы выбрал именно это. Жизнь со всеми её яркими и тусклыми красками однажды наскучит так, что превратится в эпицентр ада, в котором по ощущениям и внутренним силам ты барахтаешься не один век, и не факт, что ты выберешься и навсегда. Поначалу Осаму не тяготила трезвость в отношении к его физическому состоянию, его пугала непосредственно трезвость ума. Пьяный взгляд на мир был размытым, оттого лёгким и приятным на восприятие. Потребляя достаточно постоянное количество дней, парень узнал, что остановка данных запоев приводила к тому что он испытывал моральное недомогание, его пугал, отвращал и разочаровывал мир в трезвости. Алкоголь являлся основой самого мироздания, где Дазай и был самим создателем. Это естественно, что от него отказаться было нерационально. Люди, говорящие о том, что отказаться от такой "привычки" легко, словно никогда не употребляли данный вид избегания реальности, чтобы отвергнуть её, как когда-то отвергали их самих. Они казались Дазаю глупыми, когда он был пьян. Также как и те, кто потешался над ним, ненавидел, отвергал или любил, сам Бог, в которого парень итак недостаточно верил, казался ему глупым. Он не наблюдал недостатков, пусть они и были как на ладони для окружающих, в этом и была проблема. Это даже не назвать зависимостью. Зависимость губит, а не выручает. Он самоуверенно называл всё это странной привязанностью, недостаточно взаимной, ведь она стоила и средств и здоровья, и губила по-своему, но разве хоть что-то в этой жизни будет сохранять нас в достаточной мере? Как и любовь, она требовала самопожертвования. Иногда Осаму думал о том, что алкоголь и сам не против быть с ним всегда, даже токсичным веществам уютно с человеком. День в трезвости приравнивался ко дню в центре ада. Испытывал ли он стыд? Конечно. Это как завести отношения, против которых весь мир. В таких отношениях свойственно испытывать гнев и желание подчинить своему выбору весь мир. Он различал людей, осознавал, кто из них ему важен, пусть отчасти стыдно было и перед всеми, но это не могло переубедить его. Дазай любил алкоголь, как людей. Нет, не так. Он любил его, как нечто вечное. Анализируя преимущества и недостатки веществ и людей, он неизменно приходил к тому что они вполне одинаковы, но одно их различие ставило точку на всём: алкоголь не откажется от него, не разочарует, не осудит, той самой критической точкой стало то, что он будет более долгоживущим, чем всё человечество в целом. Его раздавило осознанием того, что всю жизнь он только и делал, что метался из одной в крайности в другую. Первая из которых—никогда не быть спокойным. Спокойствие—все равно что торможение. Ты зря тратишь время на успокоение. Принято, но не особо приятно полагать, что правило жизни не тлеть, а гореть подобно бесконечному костру, пожару в вечном лесу вселенной. Второй способ раздробить своё состояние, лишь бы не брать за него ответственности — это остановиться и смириться. Смотреть на всё со стороны, будто происходящее не имеет к тебе никакого отношения. Делать что угодно, лишь бы быть дальше от жизни. Лишь бы едва ли знать о существовании, ведь только это тебе естественно. Это пойдёт на моральную пользу, конечно, пока не иссякнет эффект. Дальше — меньше. Меньше чувств и человечности, ведь так будет проще. Откажись от сложных моделей поведения, в очередной раз докажи этим, что первичной является духовная смерть. Больно бывает когда ты достаточно сознателен, поэтому тебе не нужно сознание и подсознание. Тебе вообще ничего не нужно кроме ежедневной дозы небытия. Тебе не нужен ты и другие. Не нужны смысл, ценности, значимость. Искренность, тщеславие, боль, страх, жажда, зависть, эмпатия — для чего? Все они спаяны воедино. Иметь хоть одно из этих чувств—значит иметь и другие. Чувства не нужны. Ты едва ли был тем, кем хотел себя видеть. А тебя "настоящего" никогда не было. И больше не будет, если ты уже хоть немного согласен с вышесказанным. Только войдя в квартиру и как можно тише прикрыв дверь, уже подвыпивший по пути из магазина Дазай обернулся и понял, что Чуя уже не спит. Недовольно скрестив руки на груди, проснувшийся парень стоял в паре метров от Дазая и опирался плечом о стену. Он явно старался не выражать свои чувства взглядом, но у него это плохо получалось, и все его напускное безразличие быстро улетучилось, когда его взгляд упал на две торчащие из карманов пальто Дазая бутылки. — Где ты был? — сохраняя спокойный тон, без лишних приветствий, вежливости или учтивости, спросил Чуя. — А задавать вопросы, ответы на которые ты знаешь, обязательно? — Я хотел с тобой поговорить. Есть минутка? Нарочито медленно, чтобы выиграть время на раздумья, Дазай стянул с себя ботинки. Было предельно ясно, что именно хочет обсудить Накахара— разумеется, постепенно участившиеся попойки. Но это было вполне предсказуемо, при первой их встрече Осаму уже был на начальной стадии привыкания, Чуя видел это, так на что он надеялся? Его ожидания— только его проблемы. Мог бы и проявить соучастие, раз уж на то пошло, как-то направить приятеля на правильный путь, хоть что-то предпринять. Он ничего не делал раньше, так и сейчас пусть не вмешивается. Так успокаивал себя Осаму. Всем известно, что нет лучшего успокоения, чем обвинение в своих бедах других. — О чем поговорить? — Обязательно задавать вопросы, ответы на которые ты уже знаешь? — парировал Чуя, наконец-то отлипнув от стены и направившись на кухню. Дазаю, который, к слову, ещё не дал согласия на разговор, такое не понравилось, тем не менее, он тоже последовал на кухню, ощущая угрызения совести за стянутые с утра деньги. Стало тревожно, вдруг их владелец уже понял это? Кинув взгляд на всё так же лежащие на полу брюки, Дазай решил, что в этот раз всё обошлось. Конечно, это точно в последний раз. В следующий он обязательно попросит разрешения. — Как ты себя чувствуешь? — не глядя на собеседника и заваривая себе и ему чай, участливо поинтересовался Чуя. — Может, тебя что-то волнует? Ты можешь поделиться со мной, я постараюсь помочь. — Всё в порядке, но спасибо за соучастие, — поспешил убедить его немного удивлённый спрашиваемый и легонько улыбнулся, чтобы не перестараться с притворством. Накахара помолчал с минуту. Дазай отметил, что его друг не добавил сахар в свою чашку, как не так давно начал это делать. Лето закончилось тем, что Чуя наконец-то пересмотрел свои приоритеты и начал питаться более менее нормально, заинтересовавшись своим состоянием. Сегодняшние изменения немного удивили Дазая, но он был уверен, что всё в порядке. Чуя не глупый. Получает всё, чего хочет, будь то внимание, иногда деньги и стабильные отношения с одним человеком, который заботлив и терпелив к нему. Дазай утверждал, что лоялен к ментальному и физическому состоянию Чуи и пытался верить в это сам. Что может быть не так? Не он ли был инициатором самого главного правила, которого чаще всего придерживался именно Дазай, — «Не лезть в дела друг друга»? — Ты уверен? —вновь спросил Накахара, в этот раз глядя прямо в глаза приятеля. — Конечно, — глазом не моргнув, умиротворенно ответил Осаму, хотя ему было неприятно от этого допроса. — А почему сегодня без завтрака? — Ты всё равно выпьешь и не будешь есть, — пряча неуверенный взгляд, ответил Накахара. Дазай машинально хлебнул из поставленной перед ним чашки, решив, что этого достаточно для Чуи, который явно ощущал свои старания обесцененными. — Но ты ведь и сам должен поесть. Приготовь, я... Я попозже съем, — произнёс Дазай, встав и залпом допив довольно-таки горячий чай. От холодного взгляда Накахары, смотрящего исподлобья, стало как-то не по себе. Глаза сверкнули убийственным синим, но он ничего не сказал. То самое желание одержать победу, как-то отомстить обидчику, промелькнувшее во взгляде напротив, не осталось незамеченным. Дазай понял, что ему стоило бы быть начеку и наблюдать за сожителем внимательнее. Парень попытался угадать дальнейшие действия Чуи, как противника. Он мог поступить как угодно, вероятность попадания в верный из заведомо проанализированных вариантов равнялась нулю. К тем вариантам, что были под сомнением, относился тот, что заключался в игнорировании Чуей Осаму, к слову, это было бы слишком банально. И довольно неприятно. Дазай знал об этом из далекого детства, тогда он верно понял, что лучше, когда люди выясняют отношения на месте, на крайний случай криками и оскорблениями, а не отмалчиваются, закапывая копящиеся негативные чувства в себе. Холодное молчание по отношению к любому человеку так или иначе заставляло его чувствовать себя отвратительным, выявлять все возможные и невозможные угрызения совести, соскрести их с подкорки мозга и предоставить себе и миру, как самые страшные грехи, что можно было совершить. Когда кто-то отмалчивается, то приходится додумывать что-то самостоятельно, искать варианты того, как бы мог ответить молчащий и погружаться в бесконечные напряжённые раздумья. Молчание являлось самым беспощадным актом наказания. Дазай, который воспитывался этой леденящей душу тишиной, считал, что должен был уже привыкнуть. — Можно сегодня с тобой?— задавая такие вопросы, Чуя подразумевал, что хочет выпить в компании друга без кого-то другого. Временами он был довольно прилипчивым. Порой Осаму казалось, что тот уже привязался, как человек, который легче всего начинает зависеть от человека, однако всё было иначе. Чуе просто нравились чужие проблемы, он также был не против уйти от реальности на какое-то время, так как всё это способствовало тому, что Накахара наконец-то забывал о своих собственных бедах. И всё же, теперь было как-то некомфортно. Раскрыв проблему вслух, этот парень словно не оставил никакого шанса на покой, пить с ним как прежде теперь уже вряд ли получится. Конечно, он поступил вполне правильно, попытавшись решить всё, а не продолжать утаивать своё недовольство. Но правильнее было бы держаться своих принципов равнодушия и безнаказанности друг к другу и дальше или же для начала уведомить о том, что его мнение поменялось. — Хорошо, — несмотря на свои опасения, согласился Дазай, с усилием воли спрятав уже своё собственное недовольство. На свой негатив он мало обращал своего рассеянного внимания потому что в последнее время чувства не казались чем-то важным и способным навредить. Выудив обе бутылки из пальто, что уже висело в шкафу прихожей, он присел на кровать, сделал пару глотков из уже открытой бутылки и протянул Чуе. Тот, в свою очередь, осушил половину за раз. Осаму не подал виду, но был довольно сильно обеспокоен происходящим. Не в его силах было понять, что в голове Накахары. Ведомый то ли жадностью, то ли импульсивным чувством соперничества, Дазай так же быстро допил оставшуюся половину. В горле неприятно запершило из-за спешки, он не сдержался и, наклонившись так, чтобы коснуться лбом колена Чуи, зашелся в тяжёлом кашле. Накахара смеялся и с милосердным предложением постучать по спине, хлопнул приятеля так, что и у него самого болезненно горела ладонь еще несколько долгих минут. Возмущенный Дазай тем временем, забыв и о том, что подавился, и о выпавшей из рук бутылке, которая закатилась под кровать, задыхался в неудержимом веселье и болезненно укусил победно хохочущего Накахару в колено. Тот вскрикнул от боли и осыпал парня ругательствами. В результате непродолжительной потасовки Дазай отделался подытоживающим щипком в плечо, отчасти примирительным и оканчивающим это безобразие. Продолжая посмеиваться до боли в боку, парень поудобнее устроился на коленях друга и посмотрел на него снизу вверх в попытке понять его нынешнее настроение. Его настроение, впрочем, как и настроение любого на его месте, делал алкоголь, являясь довольно полезной единицей измерения лживой эйфории в мире парня, который поменял ложь и правду местами. — Дазай, почему ты пьешь? — эти слова омрачили казавшуюся счастливой улыбку Накахары. Продолжая внимательное наблюдение, Дазай прыснул со смеху. Чуя не понимает ничего, до чего же забавно. Люди эгоистичны. Все до единого. Они хотят видеть тебя здоровым для того чтобы им самим было легче, удобнее и приятнее. Не всё только лишь ради тебя. Прикинься здоровым, таким, каким это заботливое общество хочет тебя видеть, и они остынут к тебе быстрее, чем стынет утренний кофе, когда тебе не нужно спешить и потребить его как можно быстрее. Путь, обречённый на страдания, тоже является выбором. В якобы толерантном мире не осталось места на такие выводы. Все зациклены на правильности, на самом деле не зная, что она из себя представляет. Не желая принять, что неправильность— тоже имеет право существовать. Дазай пострадает, идя по такому пути? Непременно. И что с того? Что, если у него есть осознание этой беды, что если он идет к смерти, зная обо всём? Он знает, что будет тяжело, знает и о том, что это выведет его из равновесия, что он пожалеет и возненавидит себя за содеянное, он знает всё это. Но идёт туда, к собственной смерти, как и все другие. Просто для него она будет чуть более мучительной и желанной вследствие приобретенных проблем. Однажды он возжелает смерти так, как не грезил никогда о жизни, в этом существенное преимущество. Не увиливая от себя на этот раз, Дазай попытался ответить на открытый Чуей вопрос. Почему он пьет? На пьяную голову всегда легче принимать решения. Легче быть смелым и уверенным. Легче принимать сложности и радоваться. Легче сказать всё, что хотел сказать. Легче падать, разбивая колени об асфальт, не чувствуя боли и тела. Легче любить всё на этом свете, даже жизнь со всеми её дефектами, даже до боли отвратительного себя. Только алкоголь дарит эйфорию, пусть и является депрессантом, провоцирующим стресс. Вот так Дазай живет, не видя иного выхода. Трезвая жизнь похожа на скучный хоррор. Да, этот жанр бывает скучным, он является повседневностью. Даже те, у кого повседневность не так скучна, могли бы улучшить её с помощью алкоголя— факт, который не так легко опровергнуть. Дело не в том, что Осаму нравится пить, а в том, что он умеет любить лишь когда находится под каким-либо стимулятором. Он хочет любить, как умеет это каждый, значит, употребляет; любит— следовательно, существует и именно в улучшенной версии реальности, в других неуютно. В конце концов, не только ведь для инвалидизации и ликвидации населения придумали токсичные человеческому организму вещества, в них было что-то больше, чем просто смерть, в них заключалась не только искусственная эйфория. Никто больше не исключает, что она опасна, тем не менее не всех пугает её лицемерный вид. Выходит, есть что-то страшнее? Пусть эта эйфория лжива; пусть Осаму разобьётся о похмелье после нее, как об асфальт, когда кровяное русло истекало алкоголем, а запрограммированный на умирание мозг, плавал в нём, как в формалине; пускай придётся заплатить за это в будущем; пусть когда-нибудь эфемерное чувство счастья покинет юношу навсегда и убьёт не только отражение в зеркале, но и всех его любимых, которые любимее всего только на дне бутылке, — ему всё равно ценны эти мгновения. Он живет, чтобы наслаждаться. Так должны жить люди, чтобы не искать никакого смысла, по правде смысл и заключается в удовольствии. А наслаждаться он вправе чем угодно. На что иначе тратить выделенное время? На постоянное лицемерие без позитивного подкрепления? Самое примечательное то что в такие моменты время останавливается. Замирает, будто нет впереди смерти, будто нет позади "счастливого будущего". В такие моменты Чуя, остающийся в своём настоящем, говорит о смерти и боится её, но делает это так будто она — человеческий миф и никогда его не коснётся. А Дазай предается грехам, опуская ад и рай, как нечто утопичное. Здесь его место. В этой катастрофе. Он защищен в алкогольном отравлении в настоящем, где никакие другие времена и состояния не в силах его коснуться. Где понятия времени и реальности отсутствуют в принципе. Он учится любить в таких своих фазах, хочет любить и верит в любовь, он видит смысл в любви человека ко всему живому и мёртвому. Под смертельным влиянием яда Осаму способен любить людей так, как не полюбит их ни в каких стадиях утраты. Всё хорошее оживает, а плохого не существует. По-крайней мере, парень умеет верить в это, когда пьян. Это самое комфортное состояние Дазая. Это наиболее приятная часть его для самого себя. И ему довольно легко, словно в душе приятная и оттаявшая, но все еще дышащая прохладой зима. Но разве смысл жизни заключается в том, чтобы просто жить как можно легче? Почему бы и нет? Так ничего и не сказав вслух, Дазай, не обрывая зрительный контакт, нашёл руку ожидающего ответа Чуи у себя на груди и коротко поцеловал. Накахара ненавидел ждать. Но, стоит отдать должное, был очень терпелив. Именно поэтому люди не стеснялись лишний раз оставить его наедине с собственным ожиданием, а он и не ведал, что первопричина потребительского отношения к нему заключается именно в нём. — Не скажу, — сбежал от ответа Дазай. — Почему? — в ответ Чуя вопросительно выгнул бровь. С ракурса Дазая этот парень напоминал ангелов, даже рассеянные осенние лучи солнца освещали его светлую макушку подобно нимбу, но вряд ли ангелы носили бы чёрную потрепанную футболку Осаму на себе. И вряд ли бы Чуе светил самый настоящий рай, даже учитывая тот неподтвержденный и обнадеживающий факт, что ад, возможно, уже переполнен. — Даже не знаю... —уклончивый ответ последовал чуть замедленно и сорок градусов в желудке являлись следствием последующих слов: — Может, потому что я тебя люблю? Фальшивая насмешка и короткое «И я тебя», являлись последствием самих слов Дазая. Они говорили, что любят друг друга, позволяли себе такие слова только когда были пьяны. Привыкли считать искреннюю любовь и бесстыдное признание в ней чем-то постыдным. Они знали, что это не любовь. Что угодно, только не правильная её трактовка. Но правильного образца у них не было, для обоих он был какой-то легендой, о которой все говорят, но никто не видел, и поэтому парни не особо волновались. Ненарочно они погрязли в море лжи, в которое боялись окунуться, только не полностью, только не головой, чтобы не потерять в итоге хотя бы ее. Но утонули цельно, не подлежа возврату и более правильному пониманию любви и заботы. Кажется, всё это время они только лишь притворялись перед собой и друг другом, что умеют безусловно любить. Зависимость затыкала Дазая, душила его искренность. Зависимость не чувствовала ничего человеческого и требовала от человека того же. Провести ещё один день в зависимости — это однажды прийти к тому, что этот круг не разомкнется. При последней стадии умирания люди предаются смирению и приводят в порядок ещё имеющуюся жизнь. Но Осаму не умирает так явно. Приблизиться ли ему к смирению или остаться на границе между отрицанием и торгом? И кому обещать больше и не совершать таких ошибок, дабы вновь оказаться на нормальном уровне жизни, кроме как не внешним фантастическим силам, в которые он, по забавной случайности, не верит? Зависимость закладывает определенную программу в голове. Она запускается постепенно— сначала ты прибегаешь к своей зависимости только в определённых случаях, а потом всё происходит машинально. Твоё мышление нецелесообразно топит уязвимый разум. Привязанность формируется неожиданно, в большинстве случаев никто не может с полной уверенностью сказать, когда именно она зародилась. В любом случае, ты являешься лишь жалким безвольным исполнителем программы по уничтожению тебя. Не принадлежишь себе и на грамм. Обесцениваемое клише этого мира: тебя обманули за твои деньги и здоровье. Не стоит пренебрегать главным правилом —программа подавляет волю. А без воли человек теряет в себе всё человеческое, без воли жить особенно тяжело. И вот ты уже готов защищать свою зависимость. Готов даже пострадать за неё. Порабощение пугает, но позволяет наслаждаться, терять ответственность, получать иллюзию свободы в безысходно порабощённом чем-то мире. Происходит борьба между телом и разумом, которые даже после относительно благоприятного исхода не смогут достаточно гармонично и уверенно сосуществовать в одном человеке, разрывая его на ошмётки. Защищая себя перед другими в беседах о его образе жизни, Дазай порой переставал защищать себя перед самим же собой, но на людях приходилось лгать наиглупейшими способами. Безостановочно твердить, что он сильнее. И пытаться верить в это самостоятельно. Но Дазай никогда не справлялся. С чего бы суметь остановиться сейчас? Он решил, что стоит постигнуть смирения и продолжать до самого конца, но это тоже было сложно. Вряд ли возможно отступиться от надежды, даже в Дазае, действующим на благо программы по самоуничтожению, надежда ещё теплилась, даже сдавшись, он не мог принять смерть. Он не мог в неё поверить. Ему было слишком страшно, видимо, свойственно бояться смерти даже монстрам. Было неясно, принудила ли его к капитуляции зависимость, или же парень самолично выбрал такой путь. Забегая вперёд, Дазай бы сказал, что надежда, как и должна была, умерла последней. Вслед за последним оставшимся в его круговороте несчастных случаев. Раньше Осаму был готов разделить любые мысли и свое самочувствие вместе с Чуей, но не сейчас. Он не мог. Просто Чуя внезапно стал одним из тех, кого приходилось обманывать. Так не должно было быть. Дазай сел в кровати, лихорадочно отпил коньяк и слегка надавил на плечо Чуи, намекая, чтобы теперь уже тот лёг на его колени. Чуя послушался и непонимающе смотрел на собеседника, уже не ожидая никаких объяснений. Накахара действительно что-то понимал. Просто надеялся, что Осаму одумается и прекратит скрывать то, что с ним происходит, все равно у него это получалось не так хорошо, как раньше. Дазай избегал до одури внимательных и опьяненных глаз, похожих на округлые синие стеклышки, прожженные посередине чуть расширенными зрачками, словно эти глаза действительно смотрели на объект своей влюблённости, как мог. Смотрел на ломкие огненно-рыжие пряди, острый подбородок и скулы, темно-серые синяки, залегшие под глазами, отсутствие улыбки на мраморно-бледном лице, думал о причинах дефицита железа Чуи, сосчитал его веснушки и трещины на губах. Подавив сопротивление в виде мыслей о том, что не стоит раскрывать другу очередную свою слабость, Осаму начал говорить взахлёб, так отчаянно, будто кто-то долгое время запрещал ему произносить хоть слово: — Из-за меня люди думают, что у меня не бывает плохого настроения, но даже если у меня есть силы притворяться и я это делаю, то это не значит, что я правда люблю людей и всех их лелею. Мне всё равно— что у кого случилось и кому что нужно, и мне нормально. Ведь все делают одно и то же: твердят о своём и не слушают других. Я не делаю так, как минимум, стараюсь, но это не значит, что мне не бывает плохо. В такие моменты я чувствую себя обманутым и глупым, ведь думал, что это хорошая идея— держать всё в себе и стараться быть добрее, но это не так. Я не могу быть таким. Дай каплю добра, и этим кто-то будет злоупотреблять и ставить свои эмоции выше моих, в то время как я, перенявший часть их эмоций, перестал уже давно понимать, что чувствую сам и чувствую ли хоть что-то, но я всё ещё могу замечать, когда на мои границы нагло наступают. И я больше не хочу искать смысл в доброте, смысла просто нет. И ты тоже готов к этому осознанию. В то же время, я не хочу оставаться один, не хочу. Я хочу много людей вокруг себя, всех веселых и добрых, заинтересованных в моём существовании, хочу веселиться с ними и не знать печали, хочу постоянного общения и чтобы оно никогда не тяготило. Я хочу чтобы моя жизнь приносила только лишь удовольствие, я не хочу оставаться наедине с собой. Не могу. Я не знаю в чем причина. Как мне принять это одиночество? Как мне вести себя в одиночестве, чтобы не ощущать страха и пустоты? Кто я такой и кем легче быть? Когда-то ты уйдёшь и мне придётся искать какой-то выход. — Я не уйду, — только лишь ответил Чуя, не особо раздумывая над тем что сказать, просто посчитав эти слова достаточно подходящими в данной ситуации. — И ты даже не думаешь об уходе? — Нет, вовсе не думаю. Жизнь пуста и однообразна. Это мы наполняем её значением, придаем ценность и формируем привязанность, переполняем эмоциями и людьми, просто чтобы не скучать. Не бойся скуки, Дазай, не противься опустошению. Когда-то ты найдешь себя. Но тебе нужно постараться. Даже смысл своего существования мы ищем лишь для того чтобы не скучать и не сомневаться в правдивом отсутствии ценности своей жизни. Смог бы кто-то признаться своему другу в том, что он нужен только чтобы не скучать и утолять базовую потребность в общении и заботе, в крайнем случае привязанности или любви? А почему нет? Ответ должен быть взаимным. Человечество — это группа людей, объединённая одной скукой и общей идеей о том как её разогнать. Душевная пустота— симптом того что вы не справляетесь. Она характерна тем, кто идёт против системы или слишком много копает. Это те, кто коснулся того, чего не стоило, люди, обнаружившие останки правды. Они уличили пустоту во всём её проявлении и никак не отделаются от этого мрачного образа, рушащего стенки примитивного мировосприятия. Возможно, они достойны дополнительного наказания, достойны своей пустоты и страха. Но разве их вина в том что навязчивые мысли лезли им в голову? Что любопытнее, смогут ли они зажить как прежде, если уже знают так много? — Что насчет тебя, Чуя? — задумчиво хмыкнув, произнёс Дазай. — Ты боишься, что первое место в моей жизни займёт алкоголь? Понимал ли он, что жестоко говорить так? — Не стоит бояться того, что уже произошло, — едва слышно прошептал Чуя, опустевшими глазами выискивая долю разума в пьяном взгляде Осаму. Ничего. Смысла говорить с ним нет. — Кстати, когда ты получишь деньги? — Я уволился и ищу новую работу. Я говорил тебе совсем недавно, — резко ответил Накахара. — Мне нужны будут деньги завтра, сможешь дать? — Моих денег только на квартиру осталось. В этом месяце ведь я плачу… Погоди, Дазай, у тебя совсем не осталось денег? — Чуя вскочил с кровати на последних словах. Дазай разочарованно поджал губы, не желая принимать участие в очередном скандале из-за средств. — Отец только недавно тебе прислал, к тому же, ты пару месяцев работал. Каким образом... Как ты так быстро всё проебал, ты вообще соображаешь, что делаешь? — Накахара сильно повысил голос. — Не кричи, соседи услышат... Попытка пристыдить Чую не сработала, потому что он и сам не собирался ссориться с выпившим Осаму. Понял уже, что это лишняя трата своих собственных нервов. Не желая оставаться дома вместе с Чуей, что внезапно стал таким неприятным, Дазай, ничего больше не сказав, обулся, захватил пальто и ушёл, предварительно громко хлопнув дверью. Он решил провести вечер в баре в компании одного лишь себя, отвергающего любое общение. Не хотелось никого видеть. От людей было тошно, словно страх одиночества Дазаю никогда не был знаком. Даже с одним человеком, с которым приходилось делить прокуренный воздух в квартире, вдруг стало неимоверно тесно. Одиночество по-своему болезненно, складывается стойкое впечатление, будто оно может свести с ума. Дазаю пришлось увязнуть в нём наедине с собой, не зная о чем думать и кем притвориться, когда он был сам по себе. Поздно ночью, пропив последние деньги, парень, конечно же, вернулся домой. Благополучно споткнувшись на пороге и подавив вырывающиеся ругательства, он сел на пол, поняв, что не сможет разуться стоя. Чуя не спал. Он лежал на диване, не отрывая опустошённого взгляда от телефона. Это было странно, ведь если его и терзали бессонницы, то он пил снотворные, чтобы не мучаться. — Извини, — бросил Дазай, хотя сам не понимал, за что именно извиняется. Пожалуй, было бы слишком самонадеянно говорить одно лишь «прости» за все проступки сразу. А Накахара, наверное, и вовсе не нуждался в извинениях. Дазай не любил извиняться. В детстве он часто извинялся за каждый мелкий проступок, но в ответ взрослые говорили, что его извинениями ничего не изменить или же просто отмалчивались. Прямо как Чуя. И эти взрослые люди и Чуя казались Осаму максимально жестокими и несправедливыми. Вот и сейчас Чуя ничего не ответил. Ничего не произнёс он и на следующее утро и на последующее. Поначалу Дазай не прилагал усилий, чтобы вывести парня на разговор и просто уходил из дому на подработку в кафе, с которой его ещё не уволили, чтобы незаметно допивать за гостями остатки спиртного, которого, впрочем, было слишком мало, и возвращаться поздно ночью, сократив нахождение рядом с сожителем к минимуму. Дома было тихо, слишком непривычно тихо. В холодильнике гнили овощи и фрукты, нарезанный дольками лимон покрывался плесенью, а забытая на плите кастрюля супа источала неприятный аромат. К этой кухне и всему, что в ней хранилось, Чуя больше не хотел прикасаться. Потому грязная посуда, которую он не помыл, и две чашки с недопитым чаем на донышке нагнетали атмосферу ещё больше. Этот дом постепенно терял ощущение дома, хотелось слышать голос Чуи, было страшно его забыть, а счастливые моменты, проведённые с ним, то и дело всплывали в памяти. Неудивительно, что в этой квартире больше не хотелось находиться. Хотелось помнить общение с другом только в светлых промежутках времени, что они прожили бок о бок. Дни бежали медленно, потому что были неприятны и скучны. Потому что отсутствие алкоголя и радостного Чуи в них словно прибавляло каждым суткам по несколько невыносимых часов. На утро третьего дня тишины Осаму проснулся таким разбитым, что протяни ему молчаливый Чуя петлю и мыло, парень бы с благодарностью принял их и повесился на люстре. Сил не было, как и желания что-либо делать, однако Дазаю пришлось собрать себя как покалеченный конструктор, умыться, не глядя в отражение в зеркале, одеться и смиренно пойти на работу. Свою смену он отработал так неуклюже и бесполезно, будто всё ещё пребывал в глубоком сне, который не желал его отпускать. Этот день не запомнился, хоть и был отвратительнее, чем прежние. На четвертый день такого молчания, Осаму поверил в то, что силы воли не существует. Она и человек — два несовместимых понятия. Есть самовнушение, его и зовут невероятной силой, к нему и стремятся, как к образцу прочного идеала. Если бы сила воли имела место быть в этом мире, то Осаму в очередной раз не проверил бы карманы Накахары, что в это время был в душе, и не разозлился бы так запредельно, обнаружив их пустыми. Пить хотелось неимоверно, выход был только один и являлся не самым приятным и лёгким к принятию. Попросить отца. Единственное, что можно сделать. В долг..? Никто не даст. Определенно, нужно просить отца. Может, попросить Чую это сделать? В конце концов, ему деньги тоже нужны. Внутреннее раздражение перерастало в истеричную плаксивость. Дазай грыз ногти, ходя от холодильника до кровати в просторной квартире, в которой кухня и спальня были «объединены». Попытка не думать об алкоголе ни к чему хорошему не привела. Предсказуемо не выдержав, парень начал печатать сообщение отцу с жалостливой просьбой одолжить немного денег. Отправив и подождав несколько секунд, он разозлился на себя за то что просто не позвонил, чтобы получить ответ незамедлительно. Сводящая с ума раздражительность, зябкость, повышающееся слюноотделение при успокаивающих мыслях о скором употреблении алкоголя, боль в голове и глазах, скорее всего из-за скачущего давления. Лихорадочная и безуспешная попытка найти термометр; третье за несколько прошедших минут открывание холодильника, словно в нём каким-то чудом что-то изменилось за столь короткий промежуток времени; сильно холодеющие и чересчур дрожащие в чуть прохладную осеннюю погоду конечности, кажущиеся лишними; раздражающее ярко-жёлтое свечение солнца, окутавшее воздух, и сильная тошнота. Вибрация телефона, возвещающая о пришедшем сообщении. Ответ отца. Пелена слез, мешающая прочесть это сообщение в третий раз. Дазай потер глаза и с усердием попытался абстрагироваться от ситуации, которая в скором времени должна была сложиться между ним и Чуей. Он уже представлял весь сценарий, как и решающий ответ Чуи. Последний, наконец, вышел из ванной. Он потирал мокрые волосы полотенцем и снова был одет в футболку Дазая. Осаму, никак не объясняя свои действия, сомкнул хрупкого парня в объятия. От удивления тот выронил полотенце и замер на месте. Накахара был в замешательстве, но вполне привык к подобному состоянию, ведь оно было довольно привычным, когда рядом находился Дазай. — Прости меня, пожалуйста, — первым прервал молчание Осаму. — Что тебе нужно? — тихо спросил Чуя, не вырываясь из объятий и всем телом ощущая, как дрожит чужое тело, которое не столько заботливо обнимало его, сколько просто повисло на Накахаре полумёртвым грузом. — Я очень тебя люблю, клянусь. — Выкладывай, что тебе нужно? — устало выдохнув, повторил вопрос Чуя. Дазай умел стелить в уши, особенно когда сам в чём-то нуждался. «Попросит денег на выпивку? Всё равно у меня их нет, наверняка он уже проверил», —подумал Чуя, с небольшим желанием вырываясь из чужой хватки. В чужих объятиях тепло, наверное, нет более оптимального одновременно и морального и физического тепла, чем то, что исходит от человека. Замерзшему Чуе в квартире, в которой отопление ещё и не думали включать в угоду сезону, было как нельзя кстати почаще так греться, если бы не Дазай, выбравший алкоголь. — Нам ведь нужны деньги, так? И тебе, и мне. Я... Я спросил отца, он сказал, что даст их, но только тебе. Тебе нужно проведать его… — Что? Он так и сказал? — Да, можешь прочесть, он просто сказал, что даст их тебе. Разумеется, это из-за того что мне он не сильно доверяет. — Дазай, ты идиот? Действительно думаешь, что он просто даст мне денег? Ни за что? Чуя присел на пол, придерживаясь холодной стены рукой. Из-за голодания четвёртый день он ощущал недомогание с самого утра, а теперь оно переросло в головокружение. Сил ругаться не было, поэтому он пытался объяснить всё достаточно спокойно: — Знаешь ведь, что мораль прививается обществом не напрасно? Она способствует более равномерной и спокойной жизни этого самого общества. Если ты утратил все свои моральные ценности, то просто больше не лезь в это общество. Не касайся людей даже пальцем. Простой закон нравственности, Дазай. — К чему ты клонишь? Говори проще, я не понимаю... — К тому что ты мне неприятен, и я не хочу продолжать с тобой диалог. — И? Почему ты всё ещё здесь? Если по твоим уверенным словам больше не представляешь для меня никакой ценности, то почему не уходишь? — Оставь свои дешёвые фокусы. Только я двинусь к двери в самом своём самоуверенном состоянии, как ты тут же вцепишься мне в ногу. Давай так— я принесу деньги. Рискну. Но только если мы потратим их на твоё лечение... — «Мы», но потратим только на моё? — Я тоже не против лечиться. Просто, глядя на тебя, чувствую себя чересчур здоровым. Можешь представить во что ты превратился, основываясь на мои самоощущения, или вместе с волей ты утратил и способность понимать мои чувства? — Ты хоть понимаешь, что мне больно? Почему ты такой жестокий? Мне очень тяжело, Чуя, давай сначала ты принесешь деньги? Пожалуйста, сделай что-нибудь и для меня, я ведь достаточно о тебе заботился. Думаешь, это со мной всё плохо? Верно, ты же со стороны себя не видишь… Чуя слушал, приоткрыв рот, прекрасно зная, что это манипуляции детского уровня, на них не следует вестись. Сначала Дазай, действующий по проверенной тактике, попытается застыдить оппонента, посадит зерно сомнения, а потом оно вырастет в чувство вины перед ним и ощущение у вражеской стороны только собственной неправильности. Тем не менее было тяжело слышать подобное от Осаму. Это больше не тот сломленный парень. Это его прогрессирующая темная сторона. Вполне предсказуемая, стоит отметить. И всё же, подсознательно Чуя не мог поверить, что всё утеряно. — Жестокий я по твоему указу должен идти продаваться за бумажки ради тебя? — Разве деньги— это не всё, на чем свет стоит? — нервно усмехнулись в ответ. — Оказывается, не всё. Если тебе нужно, сам ищи их. Будь самостоятельнее, ты уже не ребёнок, — сказал Чуя в попытке понять, как вести разговор с человеком, переживающим синдром отмены. — Разве ты не заинтересован в этом так же? — знакомым холодным тоном спросил Дазай, явно не нуждаясь в ответе. Чуя чуть вздрогнул от неожиданности и в страхе и удивлении посмотрел на приятеля, чтобы убедиться, что это именно Осаму. Он, а не его отец сидит сейчас на полу, не расчесывающийся пару дней, с темно-коричневыми синяками под глазами, помутневшими и жёлтыми склерами глаз, бледно-желтой кожей, словно бы разодранными в клочья губами и разъедами на кончиках губ из-за рвоты алкоголем и дефицита витаминов. Выражение его глаз было переполнено одержимостью, критической невменяемостью и даже какой-то дикостью голодного зверя. В таком своём состоянии он вполне был готов сделать что угодно. Чуя впервые видел такие глаза у Дазая, вид этой его версии отталкивал и вызывал отвращение вперемешку с жалостью. В жалости нет смысла. Жалость к себе и другим— очень токсичное чувство. Сострадание допустимо в нормальных количествах, но не когда она на пограничье с самой настоящей жалостью. Жалость ничего не изменит, просто зря утомит. Сам Дазай учил этому, будто пытался уберечь Чую от подобных недоразумений. — С чего бы? — злобно усмехнулся Накахара, пусть по коже и пробежали неприятные мурашки. — Ты ведь мне должен. Я просил у тебя денег редко и быстро покрывал долг. А ты? Самую большую сумму ты выпросил у меня совсем недавно. Чуя, смотрящий на Дазая с широко распахнутыми от удивления глазами, на секунду позабыл как дышать. — Ты же сам говорил... Ты говорил наши деньги общие и... Я хорошо помню, ты сказал мне не возвращать. — Общие?! Общие деньги лежат на комоде, если, конечно, успевают побывать там, — закричал Дазай, теряя терпение с каждой секундой. Возмутившись такому наглому обвинению, Накахара сжал руки в кулаки и перебил взбешенного парня, копируя его тон: — В таком случае просто дай мне время, я всё верну! — Твоя зарплата лежала в последний месяц на комоде не в полном объёме! — Ты вообще меня слышишь? Я должен был платить за квартиру!— оправдывался Накахара, преодолевая головную боль. — Хочешь сказать, что ты бы не пропил их?! Краем глаза он увидел такие же крепко сжатые кулаки собеседника и напрягся ещё больше, не зная, чего ждать, если разговор будет продолжаться таким образом. — Да просто сходи к моему отцу, тебе не в первой, нахуя строить из себя саму невинность? Блять, да как угодно принеси мне денег сегодня же, не видишь, мне плохо? Почему только я должным образом поддерживаю тебя во всём, где ответная реакция? И я не хотел так говорить! Это ты виноват, ты не оставил мне выбора! За что ты так со мной, разве я заслужил такое отнош… — Ты хоть сам понимаешь, что несёшь?! Ты устроил всё это ради бутылки, я тебя не узнаю, ты меня пугаешь... —на последних словах голос Чуи дрогнул, на глаза предательски навернулись слезы, дискомфорт от ногтей, впившихся в кожу, не мог успокоить, боль в голове усилилась, а тревожно грохочущее сердцебиение отдавалось оглушающей пульсацией в ушах. Изменения Дазая были вполне логичными с учётом его образа жизни. Они были вполне предсказуемыми. Чуя знал это с самого начала, он подразумевал похожий исход событий на запасной вариант, однако зачем-то верил, что Дазай более умен и не потеряется вконец. Или же как минимум сам Чуя не будет страдать от его изменений и просто вовремя уйдёт. Почему он не ушёл раньше? Что ему теперь с этим всем делать? Можно ведь уйти и сейчас? Стоит ли? Хочется? Наверное, все-таки хочется, но ведь некуда. Ответов на эти вопросы, видимо, не предусматривалось в такой стрессовой ситуации. Дазай, будто смягчившись, произнёс: — Я уже и сам не понимаю что говорю, настолько мне тяжело. Прости, пожалуйста. — Просто потерпи, — Чуя с трудом сглотнул тугой ком слез в горле, посчитал, что это его шанс успокоить Дазая. — Я поддержу тебя, ты перестанешь... — Мне очень плохо, я говорю правду... — Я понимаю... То есть, я конечно, не могу понять, да, я знаю это. Но я могу всеми силами тебя поддерживать, всё получится, может, сигаретами перебьешься? Можно поискать другие способы... — Может, тогда поешь? Всё, что я приготовлю, а приготовлю я много, — вдруг сказал Дазай, неприятно скопировав тон Накахары. — И сигаретами перебьешься? Взгляд Осаму словно потемнел ещё на пару тонов. Нотки невменяемости, усердно прячущиеся в нем, стали гораздо заметнее. В груди Чуи зародился удушающий страх, перерастающий в панику, которую он пытался отогнать или заглушить. — Не переводи тему на меня, — неуверенно ответил он, но его ожидаемо перебили. — Так ситуации у нас одинаковые. А вот сигареты и спиртное — нет. Ты видишь разницу? — в голосе Дазая, который объяснял так, будто перед ним сидел ребёнок, расплывался металл. — Да, но они... — Абсолютно разные вещи, ты верно подметил, — стремительно перебили говорящего, дав понять, что его мнение не имеет значения. — И что же? Мне ещё нужно что-то объяснять? Прошу тебя, не делай меня ещё несчастнее, чем сейчас. Резкие перепады его настроения и намерений, от агрессии и обвинений до красноречивого и искуссного умения вызывать жалость, изводили и выматывали. Ему всё равно. Выслушивая и смотря на Осаму, Чуя понял, что этому парню абсолютно всё равно на чувства окружающих. Он не знает ни о цене поступков, ни о весе слов, он не хочет ничего этого знать. Он не умеет любить ничего, даже алкоголь он в самом деле не любит, просто уже не может без него. Нет смысла оставаться с таким человеком, он и его пагубные привычки молниеносно погубят тебя. Чуя не видел себя единственным верным и правильным, однако смело называл именно Дазая самым худшим образцом человека, что встречал на своём пути. Поначалу он не казался глупым, но наркотическим веществам всё равно, они сводят интеллект к нулю, причём и эмоциональный тоже. Человек слишком слаб и падок, чтобы не провалиться в зависимости, ступив на якобы безопасную стадию употребления. Неудержимая злость вспыхнула мгновенно, слезы, стоящие в глазах, высохли за долю секунды. — А ты не боишься, что я останусь с ним? — С моим стариком? — насмешливо фыркнул Дазай, скрыв мысленные предположения такого исхода событий. — Сам посуди, он явно получше тебя. Теперь уж точно. У тебя ничего нет, ты в минусе, на самом дне жизни... — Если ты остаёшься с ним, то не прекратишь находиться на этом же дне. Да и кому ты нужен? Посмотри на себя... Осаму немного успокоился, увидев в наивных глазах напротив неуверенность. Семя сомнения заложено, дальше все может пойти лучше. Но Чуя действительно мстительный... Плевать, лишь бы принёс денег или же сразу выпить. — При самой первой встрече с тобой, когда ты говорил о том, что кто-то тебя не любит, я удивился. Все, кого ты встречал, рано или поздно начинали тебя любить, ведь подобные тебе лицемерные и весёлые счастливчики купаются в лучах любви этого мира. Ты просто подавился этой серебрянной ложкой во рту... Так я думал. Я даже немного завидовал. Сейчас я понимаю, что нет ничего удивительного в том, что такого монстра рано или поздно все отвергают, — выпалил Чуя, схватил кожанку и так и выбежал из квартиры с мокрыми волосами и в штанах в клетку, что носил обычно лишь дома. Дазай посидел несколько минут в давящей тишине, не понимая что чувствует. Он не был уверен, что в груди зияет лишь пустота, в то же время не мог уличить какие-либо эмоции. Он часто пребывал в таком состоянии. Но сейчас оно не отходило на второй план, не было побеждено, пусть весь организм болезненно нуждался в алкогольном опьянении, занимая большую часть мыслей. Физический дискомфорт без труда убивает моральный. А сейчас они объединились. Дазай всхлипнул, больше не выдерживая стресса. Неужели он переживает абстинентный синдром? А это состояние может ухудшиться? Куда уж хуже, черт его побери. Как страшно... Больше всего на свете хочется выпить, просто выпить, чего угодно, лишь бы оно содержало хоть каплю этанола. Вспомнив о наличии в квартире спиртовых салфеток, Дазай без лишних раздумий над своими действиями ринулся их искать. Он рыдал всё больше с каждой секундой, ощущая себя униженным всем миром и теряя последние остатки самообладания. Найдя салфетки, он просто жевал их и думал о том, чего ещё подобного можно отыскать в квартире. Однако больше на ум ничего не пришло, а содержание в салфетках дозы этанола практически не утолило сложившуюся суточную потребность. Успокоив себя скорым приходом Чуи, что, вообще-то, было совсем не точно, Дазай решил попытаться уснуть, апатично лёжа на краю кровати. Наблюдая за тускнеющим небом за окном и тем, как изредка пробивается сквозь облака слабый солнечный луч, парень всхлипывал, постепенно уставая от собственных слез. Спустя несколько часов, когда светлый день сменился тёмным вечером, телесная оболочка Дазая начала претерпевать значительные изменения. Тело ломалось, будто буквально «ломалось», крошилось, выворачивалось наизнанку, съедалось кем-то живьем. Будто в какой-то миг стало проекцией ментального. Ментальное содержало адский беспорядок и всё равно болело не так сильно. Может, болезненность тела была сильнее. Может, теперь и вправду отчитываться за эмоции будет тело. В таком случае, Осаму смело предполагал, что оно не выдержит. Не было и капли сомнений, что это тело больше не намерено терпеть. Он уткнулся лицом в подушку, мёртвой хваткой вцепившись в неё руками, и замычал от дискомфорта, стараясь не выть слишком громко ведь что-то ещё напоминало ему о реальности и о том, что он не должен никому мешать своим проблемным существованием, может, само тело еще помнило о правилах приличия; а потом зевнул, причём зевок тоже вышел болезненным, ведь челюсть словно окаменела. Дазай сжал челюсть и контролировал дыхание, концентрируя на нём всё своё внимание, в надежде на то, что таким образом избавится хотя бы от дискомфорта в грудной клетке и желудке и принял вынужденное положение — скрутил это тело вовнутрь. Так называемая «поза эмбриона» якобы является признаком того, что вы хотите ощутить безопасность и уют. Настоящую защиту. Что это такое? В последний раз подобное у людей было лишь в материнской утробе. Можно сказать, этой телесной позой мы внутренне кричим о том, как хотим избежать опасности, насколько больше не желаем пребывать в жизненных циклах, требующих от нас максимум терпения и вовлеченности. Оторвавшись от матери, мы становимся узниками жизни во всех её сферах, где нет совершенно комфортных положений. С одной стороны, Осаму не винил никого за то что происходило с ним сейчас, с другой — перекладывал вину на весь мир, даже тот, что не был знаком с ним. Принято полагать, что дальше будет хуже, но тело не было согласно, что хуже быть могло, мозг не считал, что это всего лишь алкогольная ломка и пережить её возможно. Складывалось стойкое ощущение того, что сейчас всё и закончится и, пожалуй, взгляды со стороны сказали бы, что это даже хорошо— взять и закончить здесь. Но нет, им не хватало представления настолько болезненной смерти с симптомами безумия. Дазай решил, что вовсе не против смерти, только бы сначала выпить и помереть быстрее и спокойнее. Снова сменив положение тела, он схватился за одеяло, чтобы сначала обнять его, а потом, даже почти предсказав, что через долю мгновения снова станет холодно, укрыться, спрятавшись от всего по замерзший кончик носа. Его до безумия раздражал скрежет зубов, отдающий вибрации в череп, и пугало то, как внутри желудочный сок снова трансформировался в горький ком тошноты, разъедающий стенки гортани. В одном из полушарий мозга, отвечающим за воспоминания, парень увидел стоп-кадр прошлого, где пьяный бездомный чуть не захлебнулся в собственных рвотных массах потому что в момент непроизвольной рвоты лежал на спине. Дазай повернул голову в сторону рефлекторно, ведь это глупое тело уже не слушало голову, потеряв последнее доверие к ней. Благодаря базовому инстинкту жить, который хранился даже в нынешнем Дазае, парня вырвало желчью и водой, которой он пытался утолить жажду, частично на пол, частично на белую простыню кровати. Мышцы шеи словно перенапряглись за часть минуты и потому заныли с ужасающей мощью в ней одновременно с ломотой в суставах, перемежающейся редкими судорогами. Осаму по-детски хныкал, будто кто-то мог его услышать и пожалеть, выл от боли, притом поначалу застенчиво, пинал кровать ногами, когда плохо их чувствовал. Он ругал Бога за то, каким он его сделал, просил вернуть искреннюю чистую душу и клялся, что будет заботиться о ней как следует; просил себе здоровое тело, а не здоровья своему телу, ведь эта оболочка уже стерильна; молил свою новую обновлённую кожуру о силе и стойкости, словно тело должно быть железным, огнестойким и несокрушимым, словно не нужно очень тщательно его беречь, а этому парню попалась проклятая дешевка с истекшим сроком годности. Дазай ненавидел человека из-за которого находился в таком положении. Он ненавидел только себя. И всё равно, не был готов стерпеть такие муки ради изменений к лучшему. Эти страдания были невыносимыми, несравнимыми ни с чем, и даже воздух в этой квартире, напоминающей теперь Дазаю камеру для сжигания пленных, отравлял отчаянием. Боль и не думала останавливаться на каком-то этапе— через небольшой промежуток времени Дазаю начало казаться будто внутри него, в структуре скелета медленно ломаются кости, будто кто-то без особого удовольствия интенсивно грызёт их, как Чуя когда-то грыз куриную ножку с отвращением к этому продукту. Иногда возникало чувство горения, например, в моменты, когда ногу хватала неожиданная судорога, и Осаму некоторые доли секунды задыхался в беззвучном полукрике. Стенки желудка будто царапали дротиком, а напряжённый ком слез в горле казался гвоздем, застрявшим поперек шеи. Выступающие капли пота Дазай порой принимал за тараканов, бегущих по его изможденной коже, и бесконечно чесался и тревожно оглядывал простынь. Тяжелее было, когда пот накрывал даже покрасневшие веки, хоть иногда это и были настоящие слезы. По большей мере парень просто смаргивал слезы, ведь теперь безудержным рыданиям не давала свободу боль, забирающая слишком много сил. Тотальное несчастье. Дазай очень надеялся, что кто-то страдал также. Это можно назвать пограничным состоянием между жизнью и смертью, но можно было сказать проще — самый настоящий ад. Девять его кругов, бесконечных и безжалостных, что придётся проползти в одиночку в разлагающемся изнутри теле с отваливающимися его частями и обезумевшим разумом, что, впрочем, не играл особой роли за счёт своей полной недееспособности. Дазай не чувствовал времени и того, как оно тянулось, просто было не до этого, но частью сознания бредил временем, тем, что оно так беспощадно и либо идёт слишком медленно, либо чересчур быстро. Он воображал себе, будто это только с ним, будто он один самоотверженно страдает, пока ему это не надоело и жалость к себе, наконец, перестала приносить удовольствие. Тогда Дазай пытался прикинуть, будто всё это не про него, а значит, он в порядке, где-то далеко и в безопасности, его тело не является для него клеткой, оно представляет из себя прекрасный храм, о котором заботится даже Господь, разум не несет угрозы и рядом кто-то, способный утешить. Рядом никого. Сейчас рядом никого не было. Пару раз в полубреду Осаму звал Чую, который ушёл с таким каменным лицом, будто Дазай просто пыль под его ногами. Оставшийся в одиночестве парень пришёл к выводу о том, что Накахара — одна из причин почему он не справился снова. Может, Дазай слишком утрировал и не было виноватых, кроме него самого, может, вина лежит лишь на веществах и не имеют значения даже причины почему парень встал на этот путь в столь молодом возрасте. Может, чувство вины и направило его на этот путь и токсичные вещества —единственное, что он должен ненавидеть. Может, его судьба —просто уже покончить здесь, этим самым спасти и себя и окружающих. Но получилось только вновь обвинить себя за ненависть. Он узнал, что вина и ненависть спаяны воедино. Что чужие мольбы о том чтобы он пришёл в себя, остановился и жил лучше, на самом деле ничего о нём не знают. Дазай радовался этому и завидовал. Он решил попробовать контролировать мысли и всплывающие воспоминания и стал думать лишь о приятных моментах жизни, светлых промежутках детства и отрочества. Однако зациклился лишь на Чуе, пытался понять, какого ему было. Что он чувствовал и вернётся ли в скором времени? Раньше Дазай без особого труда читал людей, странно, что теперь все сменяющиеся эмоции на лице Чуи было тяжелее разобрать. Осаму одновременно желал, чтобы Накахара испытал омерзение, и поставил точку на этих уродливых отношениях, и почему-то хотел чтобы тот страдал вместо него. Самой бессовестной частью себя Дазай был счастлив, насколько можно применить данное слово в его положении, тому что не только его жизнь шла под откос. Либо Чуя Накахара ужасно глупый. Либо в самом деле посмел влюбиться. Разве можно любить такое? Наверное, Чуя Накахара умеет ужасно глупо любить. Чем чаще Дазай видел его потухающие глаза, тем ярче осознавал— этот человек вряд ли станет счастливее. Возможно, ему не суждено быть счастливым в принципе, такова его судьба, но факт того, что Дазай лишь ухудшает положение, остаётся фактом. Чем легче станет Дазаю, тем больше он будет себя уничтожать, следовательно, с такой же скоростью будет становиться тяжелее самому Чуе. Дазай пожирает чужое счастье. Такой он с рождения, видимо, его не починить, его не сделать более приближенным к более нормальному обществу. Его жизнь не имеет значения, теперь всё должно принадлежать Чуе, поэтому стоит облегчить его страдания, теперь Дазай считал, что это и есть его долг. Накахара заставил его поверить и в долг и в судьбу, за что Осаму его даже немного ненавидел и вместе с тем был благодарен: эгоистичной натуре Дазая не нравилось, что он отыскал смысл, тем более в каком-то человеке; но уставшая от всего часть его сознания была рада лицезреть его желание сделать что-то хорошее для других. Наиболее оптимальным являлось расставание. В конце концов, это ведь был всего лишь эксперимент. Им свойственно оканчиваться рано или поздно, не так важно — успешно или не очень. Но Дазай не мог пойти на такой шаг, у него будто отнимался всякий рассудок, будто и он сумел полюбить Накахару. На ум пришло восторженное воспоминание о том, как Дазай словил тяжёлую интоксикацию и попал в больницу. Очнувшись, он увидел Чую, что обвинял в своих невзгодах всë на свете, кроме себя, так самозабвенно, что вмиг стало ясно — он всего лишь капризный отчаявшийся ребёнок, который не хочет брать на себя ответственность взрослого. Он пострадал от взрослых в своём детстве, он страдает от них сейчас, и боится одиночества ровно так же, как и Дазай. И просто не желает признавать очередную свою слабость. При всём своем уверенном виде со стороны, он нуждался в ком-то, кто будет решать за него всё так, как хочет он сам, кто-то, кто возьмёт на себя ответственность за все проступки Чуи и будет бесконечно счастлив и слеп, в то время как этот бессознательный ребёнок будет отравлять ему жизнь. Дазаю стало противно от него и немного жаль. Быть может, они оба остались в травмах, что были подарены им в детстве. Пока детская пора Накахары полнилась жгучей ненавистью и чувством собственной неправильности и отвратительности, у Дазая она была построена на лжи и ощущении одиночества, там никто не нуждался в правде и даже заботливые слова казались насмешкой, любые касания были противны, ведь были лишь на публике. Дазай бредил о том, как хотел бы поговорить с Чуей об их детстве и рассказать ему многое, допуская самоанализ, но в очередной раз осознал, что не всё можно обсудить с Чуей. Зачем тревожить чужие старые шрамы? Потому что свои чешутся. Как только отступала физическая боль, возвращались болезненные воспоминания, круг ада не мог разомкнуться. Боль во всех её возможных проявлениях испытывала Дазая. Было жарко. Настолько адски горячо, будто на него за раз свалилось всё то тепло, что он поглотил за всю свою жизнь и морально и физически. — Дазай? Проснись… Осаму с трудом разлепил тяжёлые веки. Перед ним возник Чуя, словно какое-то тёплое воспоминание. На глаза вновь навернулись слезы, Дазай не мог дать им объяснений или оправданий, знал лишь, что слезы — это явно не то, что следует показывать кому-то. Тело оставалось таким же тяжёлым и обессиленным, но было в состоянии лихорадочно обнять сидящего рядом Чую, ухватиться за него, как за спасательный круг, способный выдернуть из пучины ада. Дазай вдруг ощутил, как на его щеки закапали чужие слезы, щекоча кожу, но милосердно сделал вид, что вовсе этого не заметил. Он безмерно удивлялся и незаметно щипал свои руки с мыслью о том, что не снится ли ему всё это. Чуя умеет так плакать и по тому, насколько бесшумно он это делает, стало ясно, что плакал он часто. Те, кто проливает много слез, однажды становятся бесчувственными, поэтому Дазай не сильно беспокоился. Выходит, ангелы тоже плачут в безуспешной попытке оказать сопротивление. — Ты меня с бутылкой перепутал? – тихо усмехнулся Накахара. В его руках была бутылка чего-то особо крепкого, а выражение влажных от самых настоящих слез глаз Дазай не сумел разобрать. Да и не особо уже был в это вовлечён, наконец, заполучив желаемое. Что отличает человека от монстра? Как можно отличить человека и монстра в толпе? Людям нравится заботиться о других, порой даже больше, чем эту заботу получать в ответ. Люди превозносят семейные узы за нечто базовое, необходимое, жизненно важное. Люди выбирают сердцем, но не забывают про голову. Люди готовы сношаться друг с другом по любви и обоюдному согласию, жить во имя сохранения вида. Человек вполне может быть нетактильным, он может быть чуть более разумным, чем чувственным, может иметь особый вид проявление любви к возлюбленному. Такой человек не будет считаться монстром, такой человек мало похож на Дазая. Осаму против слишком навязчивых прикосновений без причины, ему нравится процесс полового сношения с осознанием того, что только он может собственнически владеть тем, кто под ним, нравится не нести за это ответственность. Порой он не против жалости, ведь с её помощью ощущает себя нужным, возможно, обманывая себя. Чаще Дазай предпочитает наивных и беззащитных, ими проще всего управлять и они несут больше тепла. Ему нравится, когда он любим другими, когда вызывает смех или улыбку у окружающих; нравится внимание, обращенное на него, и похвала, пусть он и часто считает, что недостоин её. Дазай не уверен в том, что когда-либо по-настоящему любил, так, как это делают нормальные люди. Ему не нужна семья, вернее, он не смог бы вынести столько обязательств и они ему неинтересны. Он небеспочвенно считает, что портил жизнь всем, кто был с ним рядом— мужчины, женщины, животные и дети, все они страдали от его тяжёлого мрачного присутствия, он нёс им одни несчастья, сам того не осознавая. Выходит, он монстр? Но Осаму не хотел людям вокруг себя несчастий. Он, подобно сказаниям человека о Боге, хотел видеть их счастливыми. Он не желал зла Чуе, не было достаточно определённой цели причинить ему боль. Осаму с уверенностью мог бы сказать, что хотел заботиться о Накахаре и как-то помочь. Временами хотелось его разрушить, было интересно, насколько громко он может сломаться, это просто интерес, невинное любопытство. Пусть Дазаю и было интересно играть с людьми, однако он не желал им сплошных несчастий. Снова и снова... Люди, которые были с ним рядом, только страдали. Если Дазай идёт врозь с общепризнанным понятием человека, то он недостаточно бесчувственный, и, разумеется, это всё усложняет. Так кто же он такой и кем именно ему суждено быть? Осаму без устали твердил о том, что не верит в судьбу и всё это глупость, смешное оправдание своей никчёмной жизни, говорил, что человек сам решает всё в своей жизни. Считал, что он контролирует эту жизнь, а не она его. Что у него есть хоть какая-то власть над происходящим, хотя бы какой-то контроль. Сейчас приходится непоколебимо верить, что это его судьба — быть несчастным, так же как и судьба тех, кто его касался, даже если только взглядом. Но также Осаму думал, что отчасти и сам выбрал этот путь. Это его решение. Но подвластны ли Дазаю в достаточной мере его решения и мысли? Если судьбой ему предначертано быть кем-то, то он хотел бы узнать, кем он сейчас является и насколько тяжелее будет нести это бремя завтра, какие страхи овладеют разумом ночью. Одно ясно— лучше быть в одиночестве. Да, будет сложно. Но пусть будет сложно только ему. Почему страдать должен только он? Это осознание можно было назвать началом свободы, но Дазай назвал его очередным наказанием. Он заслужил всего плохого, что с ним случалось, пусть и не совершал никаких умышленных преступлений, разве что по отношению к себе. Пришлось признаться себе в том, что его жалкая жизнь никогда ему не принадлежала, и обнаружить, что дальше только смирение, ведь стадия отрицания и гнева уже миновали. Осаму властвуют монстры, но если он принадлежит им, то когда-то и они будут принадлежать лишь ему и страдать от этого. Почему он единственный, кто не может быть счастлив? Почему это именно он?