Сны при температуре 718 С°

Зима — это синоним дисфории и своеобразной дереализации. Заснеженные льды разума в растерянности и не могут понять, что всё ещё пребывают в реальном мире. Всю зиму Дазай будто спал наяву. Существование превратилось в психоделический, тесный и замороженный аквариум. Осаму догадывался, что нечёткие, местами яркие, мрачные и агрессивные кадры этого помутнения сознания ему придётся прокручивать весной, которая, как кажется морозным зимним вечером, никогда не наступит или же просто не сможет быть теплой. Понятие теплоты терялось в объятиях вечно холодного Чуи, который тоже судорожно искал остатки тепла в Дазае, но по большей мере делить им было нечего. Дазай дарил ему это тепло, что доставалось ему от алкоголя, к которому он после нескольких недель мучительного затишья вновь пристрастился. Разумеется, он не думал слезть так просто, поэтому решил заместить одно другим, притянувшись к органике. Заместительная "терапия" прошла безуспешно. Этанол всё же был лучше, мысли о нём не топил бред сознания, когда парень курил. К тому же ему надоело мёрзнуть. И появилась новая потребность — греть кого-то. Когда долго с кем-то живёшь в крепкой связи, то невольно начинаешь привыкать к нему. Кто-то из них двоих точно привязался, Дазай не мог понять, больше это он или же Чуя. И пока сам Осаму прятался от возможной привязанности в стеклянных или пластиковых бутылках, Чуя глушил чувства голодом. Стоит отдать должное, у них отлично получалось. Зависимость от чего-то материального не настолько страшна, как зависимость от живого непредсказуемого объекта. Поэтому Дазай не боялся прогрессирования зависимости даже когда у него отнимались ноги. Он считал, что не пожалеет. Он был уверен, что ему почти не о чем жалеть, забыв об очередной своей вредной привычки— сожалеть обо всём сразу. Также парень пытался принять смерть Чуи. Заранее. Параноидальные мысли твердили, что стоит похоронить его при жизни. Так сказать, подготавливаться к его смерти, ожидать в каждую последующую минуту. Особенно сильно он боялся более менее трезвыми ночами, когда внезапно начинал просто прислушиваться к тишине в необъяснимой попытке понять дышит ли Чуя. Порой он дышал так тихо, что сердце Дазая пропускало удар и ему приходилось будить спящего с омерзительными мыслями о том, что каждый раз рискует не добудиться его вовсе. Чуя, должно быть, всё понимал. Он убьёт себя на глазах Дазая, он убьёт Дазая тем, что убил себя, и ему абсолютно всё равно. Чуя хотел есть, это было очевидно. Но он пытался бежать от этих мыслей всеми возможными способами, заменять нужду любыми средствами, пусть это тело и не поддавалось обману. Это тело нуждалось лишь в пищевой доминанте, а не в доминирующем человеке рядом. У этого скелета, обтянутого кожей, не было сил доминировать. Даже над собой по правде говоря. Кто-то восхищается подобными ему, считая их очень сильными. Считая, что, если бы сила воли была человеком, то она бы выглядела, как эти полумертвые существа. Но на самом деле у них бывают срывы, после которых им настолько сложно взять себя в руки, что, если бы слабость была человеком, то выглядела бы как они. Сила воли? Нет. Его движимой силой была ненависть к самому себе. И что-то ещё, что-то неведомое даже ему. Что-то, что он и сам очень сильно хотел бы знать. Тяжело ведь не ведать о том, что делает тебя таким жестоким по отношению к себе. Подобные люди сильны лишь в один момент — когда делают осознанный шаг навстречу восстановлению, что когда-то снова оборвётся. Этому телу было всё равно на боль, холод, секс, тепло, сигареты, контроль, благополучие, деньги, материальные мечты нормального человечества, нравственность, отношения и мнение окружающих. Чуя мечтал лишь о еде. Постоянно. Он так и оставался в своей микровселенной разумом. Дазаю от него было предоставлено лишь тело, которое умело теперь получать высшее наслаждение лишь от еды. Голод его был больше моральный, потому что внутри— все полудохлое. Его черепушку дробили сны о еде, даже когда Чуя бодрствовал, не в силах прекратить этот бесконечный и тягостный сон. Даже когда Дазай обнимал его, ощущая себя некрофилом, не получая взаимного содействия, хоть какого-то выступления в реакцию с чужой стороны. Чуя считал себя огромным и считал калории даже в медикаментах, считал количество потребляемой воды во избежание отёков, вернее привеса из-за них. Это было его очередным стимулом избавляться от еды прежде, чем она начнёт усваиваться, забирая энергию, которой Чуе итак катастрофически не хватало, на долгое утомительное переваривание. В какой-то момент Дазай понял, что этот парень не может его любить и никого другого ни на йоту, ведь в его голове сидит голодное безумие. Он скорее способен съесть Дазая во время срыва, а потом выблевать, расходуя зря и наживу и своё здоровье, чем любить его хотя бы как все — условно. Мы все любим за что-то. И они оба стали теми самыми потреблядями среди бактерий, думающих лишь о себе, но максимально жадно думали о выпивке и еде. Им колоссально повезло. Их не назвать эгоистами. Их, вообще, никак больше не назвать. В голове Дазая тем временем ещё более заметно поселилось пьяное сумасшествие, конечное помешательство. Те времена, когда он боялся пьяных людей, захлёбывающихся в своей рвоте, когда на него обращалось 0% внимания, превратились во время, когда он сам запил как животное, не обученное любить. Времена, когда он постепенно терял родителей, не умеющих любить. Никто даже не пытался научиться. Они просто не умели и эта программа передавалась поколениями. Возможно, это одна из причин нежелания Осаму продолжать род, вкладывая в фонд человечества свои гены. Этому пора прекратиться хотя бы в одной неправильной истории. В последнее время Накахара ещё и очень много спал, Осаму не сразу смог понять что это из-за крайнего истощения. Он больше не заставал парня за ночными компульсивными приёмами пищи, как это было прежде, Накахара больше не утолял голод литрами воды, не пил раствор марганцовки, чтобы согнать застоявшуюся желчь, ему действительно больше ничего не требовалось и не хотелось. Он питался суммарной солнечной радиацией и немного водой, как растение, замёрзшее под снегом. Но иногда удавалось заставить Чую есть, пусть в такие моменты его зачастую и поджидала непроизвольная рвота. Видя беспокойство Дазая, он нашёл новый способ получать питательные вещества — просто прожевывал и выплевывал пищу, заставлял верить, что всё в порядке, ведь хотя бы углеводы усваиваются в ротовой полости. Иногда казалось, что он пытался оставить всё в себе. И еду и тревогу. Будто он уже и сам пытался как-то питаться, догадываясь к чему всё постепенно ведет. Наверное, ему было очень страшно. Но для Дазая главное — чтобы не боялся он сам. Поэтому каждый раз, когда приятель испытывал особо сильное недомогание, парень находился рядом, как, наверное, должен был, но непременно с бутылкой чего-то особо крепкого, дабы поскорее отстраниться от ситуации разумом и суметь согреть тело, чтобы снова стать безразличной и молчаливой грелкой на ночь. В один из таких моментов Дазай вдруг осознал, что это первый его раз, когда он так заботится о постороннем ему человеке. Чуя — будущий покойник, как и любой другой человеческий объект, но будущее это ближе, чем в нормальных случаях. Дазай вряд ли достоин нормального в этом плане или в любом другом. Один раз, когда Осаму хотел заботиться, но его заботу с искренней теплотой отвергли, уже был. Вывод был сделан парнем быстро: он не справился ни с первым, ни со вторым своим шансом показать себя, как настоящего человека. Ему казалось, что они с Чуей оба больше не люди. Просто существа, запертые в маленьком промежутке между жизнью и смертью. Оба этих явления просто являлись их долгом. Как ни странно, пока не ел Чуя, не питался и Дазай. Это не потому что он вдруг перестал готовить, а потому что алкоголь, являясь довольно таки калорийной культурной ценностью, уже давал всё, как и прежде. Ничего есть и не хотелось, но если бы Дазай достаточно плотно ел, то у него непременно болел желудок. Он старался избегать неправильной и слишком калорийной пищи, словно поднабрался комплексов от Чуи, боялся, что перестанет ему нравиться. Или, может, это оттого что он не очень-то хотел испытывать боли в желудке и жить в целом. Нравился ли Дазай ему когда-то? Нравился ли Дазай Чуе когда-то так, как нравился Чуя Дазаю? Действительно ли нравился он Дазаю? «Нравится» —тоже самое, что и «Люблю»? Помог ли голод убить ему чувства? Дазаю хотелось расспросить его обо всём. Но их беседы были непринуждёнными и лёгкими, забавно, что всё чаще они обсуждали погоду. Дазай нервно ожидал потепления, он был уверен, что холод их сожрет, обглодает до костей. А Чуя уже полностью и необратимо смирился. Они сдались вместе, просто прекратили иллюзию борьбы, надежда на лучшее постепенно угасала. Они даже и не думали о том, чтобы вновь оказаться на нормальном уровне жизни. С каждым днём это было всё дальше от пределов реальности. Это утро, то есть, два часа дня, в которые Дазай проснулся, было уникальным в своём роде. Быть может, неповторимым. По крайней мере сам Дазай не хотел чтобы такое вновь повторялось. Чуя кричал и плакал в ванной, крушил всё, что мог. Словом, источал так много ненависти, будто пытался убить себя ею. Всё ещё находящийся на грани рассеянного сна и суровой яви Дазай подумал, что не стоило заставлять Чую есть вчера вечером и кормить его пустыми обещаниями о переезде. Уехать— это всего-то сбежать от проблем. Просто спрятаться от них ненадолго и в глубине души знать, что они никуда не делись. Наверное, сознание Чуи вкупе с его телесным истощением понимает это. Все понимают, кроме Чуи, который только и может, что затыкать уши и игнорировать то, что однажды отомстит ему за легкомысленное поведение. Хотя, Чую невозможно назвать легкомысленным, в его случае главную роль играет отчаянное упрямство. По его причине никто не вытащит Чую, кроме него самого. С Дазаем всё было куда проще, ведь рано или поздно люди приходили к тому, что действительно бесполезно его менять. На их попытки он мог ответить противоположным образом, чтобы потом смотреть на опустошённых людей, потративших на него свои силы и время, и усмехаться. Ему было интересно насколько долго они смогут ему улыбаться, когда он ведёт себя почти искренне. Поэтому с ним и сошёлся Чуя, который умел игнорировать реальность лучше кого-либо. Уставший от слишком долгого сна Дазай, отчего-то с лёгкостью абстрагируясь от грохота в ванной, пробежался ленивым взглядом по пачкам обезболивающих, лежащих на полу под столом. Со стола в это время капала вода, посмотрев выше, можно было увидеть уже пустой стакан, перевёрнутый набок. — Сколько ещё боли принесёт это проклятое тело? — разобрал Осаму в чужом крике со звуком разбившегося зеркала. Его на секунду обеспокоило то, что разбитое зеркало может представлять опасность, однако тревога быстро отступила — вряд ли Чуя сейчас сделает себе ещё больнее. Он абсолютно непредсказуем. Редко такой эмоциональный. Неизвестно как поступит, когда выйдет из ванной, и выйдет ли, вообще, в скором времени. Чуя сам является опасностью, и именно больше для себя, чем для других, но это ещё можно переиначить, все-таки прямое доказательство ещё не получено. Все-таки люди без труда меняются в худшую сторону. — Надоело! Мне надоело это слабое тело, оно ни на что не годное, бесполезное, ужасное, отвратительное, оно мне не нужно, я не хочу...— в следующую секунду Дазай услышал, как парень всхлипнул, задохнувшись от гневного запала. После он рыдал ещё несколько минут. Заинтересованный такой бурной реакцией от обычно довольно хладнокровного Чуи, у которого словно никогда не случалось нервных срывов, Дазай засек время. Обессиленный от рыданий парень встал, чтобы умыть лицо, через семь минут, через пятнадцать минут он вышел из ванной так, будто ничего такого не происходило. Дазай решил, что не может проигнорировать это и не притворился спящим. В таком шуме невозможно было бы спать. Только покрасневшие глаза, растрепавшиеся локоны и кулаки, которые Чуя кусал в порыве эмоций и выдавали случившийся беспорядок. Накахара выглядел как обиженный ребёнок, даже опухшие от укусов губы дул по-детски. «Не хочу». Чуя нередко говорил так. Но Дазай никогда не слышал от него что-то вроде «не могу». — Что-то болит? — посчитал нужным поинтересоваться он. — Нет, ничего, — тяжело вздохнули в ответ. В его случае "ничего" могло значить всё сразу. Чаще у него болели голова, спина и живот, почки и печень, страдали, причём очень внушительно, зубы. На данное утро у него вторая ангина за месяц, которая является не долеченной первой, видимо, иммунитет снизился до критического уровня, организму сложно побороть проблему. Если сейчас у него болит всё сразу, то Дазай, лежащий с ноющими суставами и немеющими ногами, отчасти мог представить какого это. Чуя пнул упаковки таблеток под кровать и лег рядом, требуя внимания. Осаму обнял его и лениво погладил по волосам, мимолётно отметив, что количество волос, оставляемых Накахарой на подушке, с каждым утром постепенно увеличивалось. Было интересно, почему Чуя требует объятий, но не даёт их в ответ? Раньше он был более заботливым и тёплым. Может, это из-за злости— вечно мерзнущий Чуя злится и завидует тому, что Дазай всегда теплее хоть на градус? Тело— просто оболочка. Она чувствительная и хрупкая, часто беспощадная. Напрямую связана с жизнедеятельностью, только благодаря этой оболочке и её составляющим можно вычислить труп. Мёртвый человек не кричит, не плачет, он не чувствует боли, холода и тепла, объятий и ударов, ведь его тело больше ничего не чувствует, не является проблемой и невыносимой ношей, не причиняет неудобств, не считается подвижным изваянием искусства. Мёртвое тело не полюбить, ему не причинить страданий, не оскорбить и не залечить. Мёртвому телу всё равно. Живое тело переполнено проблемами, которые требуют незамедлительных решений. Оно уязвимо и непредсказуемо. Чувствительно к дискомфорту больше, чем к удовольствию. Оно и разум взаимосвязаны, в болезненном теле не выживет здоровый дух, а повреждённый разум очень часто вредит телу на эстетическом и внутреннем уровне. Тело— это всего лишь тело. Обессиленному злобному тельцу Чуи просто не повезло, что оно принадлежит именно ему. — Если бы у нас не было тела, если бы мы представляли из себя только разум, рассеявшийся в пространстве, не ограниченный гниющей кожурой, было бы нам легче? — Откуда нам знать? Сейчас мы никто без этой оболочки. — Почему? Для чего она? — Без неё я бы не смог заинтересоваться тобой. Было бы невозможно тебя обнимать. — И не нужно. Ведь тогда не было бы холодно. — Возможно, без тела было бы куда проще. Но именно оно и окунает в реальность. Разве есть жизнь вне реальности? Разве зародится привязанность только разумом? Тело также бывает долго полезным, если его беречь. Но оно мучает тебя потому что ты мучаешь его. Всему виной лишь ты. — Обложка часто обманчива. Что значит вина в этом случае? Можно ведь искать виновных, начиная с истока— виноваты те, кто меня создали; виноваты те, кто создал их; виноваты люди, что причиняли мне страдания на протяжении всего пути; и, наконец, виноват я, потому что не мог сопротивляться. — Любой исток впадает в русло. Черты тебя, как личности со своим мнением, смешиваются с чертами тебя, данными теми, кто тебя воспитал. Там все смешивается и приобретает определённый вид, но и он может измениться при контакте с устьем— то есть другими членами общества. Мы словно бы не меняемся, но на самом деле меняется всё вместе с нами. — На нас постоянно что-то влияет? — Да... Я бы сказал так: всему есть причина. — Борьба с собой словно говорит мне, что я не такой уж слабый. Что я чего-то стою и могу добиваться первенства путём этих трудностей. Вот в чем одна из причин. Но теперь я понимаю, пусть и не могу принять, что первого места никогда и не существовало, быть первым — это быть одним из таких же первых. Не существует ничего идеального в человеческом мире. Есть просто что-то, что в большей степени к нему приближено. Это и становится тем, что всё зовут идеалом. Я просто ускорил процесс разрушения. Разрушение — это смерть, она влечёт боль и ее принято бояться. Боль выматывает, утомляет. Но я всё равно не могу сказать, что ненавижу её всей душой. Не столько человек испытывает боль, сколько сама боль испытывает человека. Она является одним из признаков живого человека. Возможно, я уже привык к ней и самого себя ненавижу сильнее. — Твоё тело ненавидит тебя в ответ. Оно такое, какое есть. Не его нужно винить и менять. Хотя ты не меняешь, а только ломаешь. — Я тоже просто такой, какой есть. — Нет. Ты такой, каким тебя сделали другие, такой, каким сделал в итоге себя из всего того, что делали с тобой другие. — Если я состою из мнения других, то сколько во мне меня? Сколько у меня есть меня и как мне принять эту часть, как возвысить её над остальными, разве такое возможно? Как быть выше любой травмы? — Мы— это сгусток того, что дал нам окружающий нас социум. По сути, нашего собственного мнения никогда и не существовало, ведь всё уже придумано. Возводя в глобальную степень: нет ничего твоего, ни в тебе, ни вокруг. Но тебе могло быть легче, если бы тебе не мешала ненависть. Это абсолютно точно неправильное чувство. Как правило, такое упрямое чувство не способно услышать других. Чуя не хочет слышать других и стремится к тому, чтобы не слышать себя. Интересно, как выглядело бы его тело, будь он абсолютно здоров? По правде говоря, все это время сожительства он не шёл на поправку, а привыкал к такому существованию. К любому страданию, даже к непосильному горю, можно привыкнуть. Привычка имеет функцию прогрессирования, однажды даже якобы безобидная привычка становится базовой потребностью, без которой страдать будет тело. Выходит, мозг требует негативных эмоций, ему становятся чужды положительные чувства, даже банальная радость кажется ему чем-то чужеродным, ведь он испытывает враждебность к свету. Это очень странная привязанность, от которой, быть может, никогда уже не избавиться. Дазай бы соврал, если бы сказал, что в какие-то моменты не упивался страданием, как самой настоящей спасительной дозой в его собственном мёртвом море чувств. Это объясняет то, почему он даже не пытается выбраться. — Почему у меня всегда всё так тяжело? Чем я хуже других? — будто действительно отчаянно нуждаясь в помощи, пробормотал Накахара. — Ты ведь не хочешь равняться на других, а стремишься быть лучше. Это уже звучит как сложность, — Дазай старался быть благоразумным и проявить соучастие. — Но кто-то ведь должен быть лучше. У кого-то получается. Кому-то везёт и всё даётся с лёгкостью. — Если ты не один из них, то позволь себе успокоиться. Выбери более лёгкий путь. Всегда найдутся те, кто лучше тебя, Чуя, в мире миллиарды подобных тебе и тех, кто с таким же трудом или без стоят на первом месте. Чуе стало интересно, правда ли Осаму верил в свои слова. Значит, и у него есть тот, кто уже занимает первое место? Этот тот мужчина? На первом месте у Дазая призрак? На душе стало неприятно. Все-таки в честности действительно мало выгоды. Лучше бы он соврал. Пожалуй, настоящий Дазай — не такое уж приятное явление. Однако сейчас он едва ли может быть настоящим, даже если упорно пытается. — Предлагаешь мне сдаться? — Оставить себя в покое. Разве тебе совсем себя не жаль? — Странно слышать это от тебя. Осаму говорит правильные вещи, но постоянно превозносит всё в шутку. Возможно, это побочные эффекты того, что он выбрал стать чьей-то заменой, он решил заменить себя настоящего такой вот забавной шуткой. Для человека, что был для него на самом первом месте, Осаму был и остался заменой, как же обыденно. — Я слишком запутался — безразличным голосом произнес Чуя. — В такие моменты я иду спать, если получается. А что делаешь ты? — Пытаюсь понять что делать дальше. — Поспать всё же лучше. Попробуй. Это лучше, чем сходить с ума в тщетной попытке разобраться в себе. В конечном результате, такие как Дазай и Чуя уже не могут существовать в счастливой версии мироздания. Им необходимы проблемы, без них такие люди обречены на бесконечную скуку. А скука— это пустота. Стыд, гнев, страх — всё лучше, чем пустота. — Двадцать один день, — вспомнил Дазай. — Что? — Это цикл создания новых привычек. Давай попробуем только лишь радоваться и верить в идеальный порядок в себе и друг в друге в течении трёх недель. — Вряд ли такое поможет. Но можно попробовать. Что нам ещё остаётся. Вариант "весело и быстро сгореть" уже меньше нравится. Ведь конечная стадия догорания в этой, на первый взгляд, приятной идее, длится слишком тяжело и долго. Это тот случай, когда последствия более сокрушительны. Бессмысленно объяснять другим, насколько ужасный они выбрали путь, они сами должны всё понять и прочувствовать всю мощь сожаления. Даже самый подробный рассказ о том, что ждёт их в будущем в жизни из вредных привычек и незакрытых травм, не напугает их. И, конечно, Дазай и Накахара даже не попытались прожить двадцать один день правильно, понимая по одинаковой усмешке друг друга, что у них ничего не выйдет. Чуя неуютно зашевелился, видимо, это положение не было удобным, и просто сел в кровати, обнимая себя за колени. Дазай помолчал минуту, преодолевая сонное состояние, и спросил у Чуи то, что действительно интересовало: —Почему мы всё ещё вместе? — Не знаю, — ответ последовал быстро, видимо, и сам Чуя уже спрашивал себя о таком. —Что если нам лучше бежать друг от друга? — Возможно, ты прав. — Ненавижу расставания... — Я тоже. Как думаешь, было бы сложнее расстаться или продолжать так жить? — Понятия не имею,— спустя долгие минуты молчания ответил Дазай, безразлично вглядываясь в полумрак, скопившийся в углу, туда, куда солнце не могло проникнуть. — Но я знаю, что не попробовав, не узнаешь. — Ясно. — Так что, уходишь? — Нет. Кажется, не могу. — А если я прогоню? — А ты не сможешь прогнать, — мрачно усмехнулся Чуя. Да и куда он, вообще, пойдёт? Дазай перевёл взгляд на его острые колени, испещренные синяками и веснушками, на которые ниспадал тёплый солнечный луч. Хотелось прильнуть к ним и забрать право на то чтобы греться под солнцем. Посмотрев на тощие руки, обнимавшие эти колени, Дазай понял, что зимнее солнце навряд ли могло согреть Чую, каждый день которого был посвящён медленному и потому более мучительному акту самоуничтожения. Его сосуды становились хрупкими из-за нехватки питательных веществ и капилляры под кожей повреждались без особых усилий — на его руках, ногах, даже в области под коленями разноцветными пятнами цвели гематомы. Кожа парня была настолько бледной и тонкой, пропускающей каждую вену даже на ногах, будто он уже частично мёртв. За счёт зимнего свечения казалось, что кожа тоже светится изнутри, но ещё более холодным светом, который, в свою очередь, вызывал легкое отторжение у мерзнущего под одеялом Дазая. Тонкие рыжие волосы на ногах тоже блестели. Весь Чуя выглядел как снег, форменный осколок льда, медленно тающий под солнцем, а его голодные синие глаза с синяками, залегшими под ними, напоминали картинки вселенной. Нет, скорее, темно-синего зимнего неба с потухшими звёздами. Этой зимой ему придётся сложно. Очень. Не хватает уверенности, чтобы исключить, что это его последняя зима. О себе Дазай не думал, быть может, здорово, что они есть друг у друга. Чуя постепенно утратил свою первичную красоту и был приближен к наиболее болезненному завершенному виду. Чуя вызывал желание помочь ему, согреть. Но разве Дазай выглядит как человек, который может помочь Чуе? — Дазай, как думаешь, виноваты только мы? — Не только. Но мы на той стороне, когда сами не понимаем чья вина внушительнее. Да и что с того? Дазаю иногда хотелось предстать перед отцом в худшем своём виде, словно бы говоря: «Посмотри до чего ты меня довёл». Хотелось просто винить кого-то, даже не получать извинений, ведь смысла от того что кому-то очень жаль нет никакого. «Ненавижу себя, ненавижу», — мысленно повторял Дазай, когда в памяти невольно всплывал отец. Он может ненавидеть себя за всё: за это утро и неумение высыпаться, за то что сорвался на невинного человека своими токсичными нападками, за то, что не имеет эмоциональной устойчивости и часто одевается не по погоде, за каждую свою пагубную привычку, за то, что смеялся или хочет заплакать. Он ненавидит себя за каждое слово, сказанное вслух, за каждую мысль, пробежавшую в голове, каждый вдох и выдох, за каждое обещание самому себе стать лучше, перманентное ощущение надежды внутри себя, собственную безнадёжность, за бесполезность и посредственностью. Он может ненавидеть себя так сильно, что начинает задыхаться от переисполняющих его эмоций. Но зачем? В чем смысл и выгода этой ненависти? В конечном итоге, он сдерживает слезы, сдерживает крик, сдерживает дрожащие кулаки, желание покалечить себя, унизить, задерживает воздух внутри себя, чтобы непременно дышать дальше, задерживает мысли о смерти; но всё это беспрерывно рвётся наружу, будто вот-вот прорвёт эту эмоциональную плотину и Дазая разорвёт напополам. Оставшись внутри, в очередной раз разрывает его на кусочки. Разбитое не разбить дважды, но можно раскрошить, стереть в пыль. Так он и поступает со своим сердцем, чтобы однажды просто развеять его по ветру, чтобы оно никому не досталось в своём врождённо-противном виде. И он верит, что может ужиться с этой ненавистью. Но не верит, что ему это действительно нужно. Быть может, ненависть к себе пытается помочь ему, пытается стать последним толчком, побуждающим избавиться от себя. Пока он не уничтожит себя, она будет цвести и гнить глубоко внутри. И всё же, он переиначивает даже это. Он настолько себя ненавидит, что продолжает жить дальше. Разумеется, только по самым адским сценариям, только во вред себе и окружающим. Это обратная сторона ненависти, которую лучше избежать. Она не оставит от тебя ничего, разрушит твою жизнь, не позволяя ничего починить. Где-то в области живота огнём полыхала боль. Дазай привык к такому настолько, что уже не злился. Сначала он винил тело за бессилие и нетерпеливость, потом смеялся над собой за такие глупые утверждения. Что случается с телом человека, который грезит о смерти, но по каким-то причинам должен оставаться в живых? Оно разрушается, якобы в страдание, но на самом деле в согласие. Ему ничего не остаётся кроме как согласиться с человеческим образом жизни и мыслями. Может, ты и погибаешь только внутри, но снаружи однажды это тоже будет видно, твоя кожура откликнется, напоминая о себе и о том, что ей свойственно жить, умирая с каждой секундой. В такие моменты как никогда Дазай верит во время и просит его быть благосклонным, но оно может быть лишь беспощадным. Фундамент человеческого существования с самим собой — принцип взаимности. Каждый орган, клетка, даже кровь беспрерывно слушают твои негативные мысли, пожираются ядовитым червём, постепенно предаваясь сильнейшему отчаянию, пусть вместе с тем и наивно пытаются бороться до последнего, выполняют соответствующие им функции. Что нужно делать тебе? Просто жить. Вся твоя оболочка борется за твою жизнь. А ты не можешь. Не хочешь. И тело остаётся в одиночестве. — Самое странное осознание — это понимать, что ты не вылечишься никогда, — говорил Чуя.— Здоровье —это не про тебя, поэтому придётся доживать сумасшедшим и болезненным. Ты не идешь на поправку, а привыкаешь к такому существованию. Думаю, это заставляет чувствовать меня стыд вперемешку со страхом. И почему-то мне одиноко... Я не могу объяснить это достаточно верно. Дазай, а давай умрём вместе через двадцать один день? Дазай почувствовал, как грудную клетку словно пережало, в сердце болезненно защемило, отчего стало трудно дышать. Он сразу понял, что увидел в Чуе самого себя, и сказал то, что сам когда-то хотел услышать. Он пообещал быть рядом. Всегда, что обоюдно растянулось для них в двадцать один день, и преданно. Страдать, радоваться и умирать вместе. Не отходить ни на секунду. Не переставать любить ни на грамм. Отдавать всего себя во имя любви, убить за неё. Эта боль и слабость его разозлили, Дазай хотел было просто накричать на Накахару за то, что он попусту ноет и должен уметь справляться со всем в одиночку, ведь, несмотря ни на какие слова, мы все одиноки в своём страдании, которое любим считать непосильным. Дазай может умереть через час, обнулив все свои слова, оставив растерянного Чую с пустыми обещаниями на остаток жизни. Но если бы он сдался этому желанию, то сделал бы хуже и себе. Осаму просто требовалось помочь этой другой версии себя. Как минимум Чуе он должен был ''помочь'' хотя бы сейчас, чтобы дышать чуть легче на оставшийся путь. По этой причине он перешагнул через всё ещё живущую в нем гордость, что постоянно ходила по нему, оказывая непосильное давление, и порог квартиры, чтобы закупиться выпивкой. Они жили лишь на деньги отца, не ведающего об их образе жизни, ведь оба больше не работали. Поэтому зачастую едва сводили концы с концами. Тем не менее, потребности в алкоголе у Дазая росли, всё тяжелее было их утолять. Ему требовалось большее количество алкоголя за сутки, по этой причине он постоянно ходил по краю в возможности словить передозировку. А из-за недостатка средств покупал что-то дешевое, из-за чего нередко переживал отравление. Качество не имело значения, основная цель была сосредоточена на том, чтобы вовремя выпить. Абстиненция пугала настолько, что Осаму не мог допустить даже малейшую возможность её появления. Пусть и чувствовал он себя ужасно, но это было лучше, чем ломка. Пейзаж позднего зимнего вечера в столице по неведомым причинам казался неким подобием гипнагогической галлюцинации, не имеющей своего места в фазах сна и какого-либо продвижения сценария. Общество, придумавшее себе кучу ограничений, снующее по предоставленным сюжетным линиям и снег, падающий с неба большими хлопьями, замедленно тающими на холодных ладонях, напоминали Дазаю о том, что существование и все его поступки и слова— это нечто мимолётное, приходящее сквозь призму времени. Ему нравилась мысль о том, что он не имеет ничего общего с самим обществом, словно и правда больше не имеет права зваться его частью. Присущие человечеству психические ограничители, такие как стыд и страх, были стёрты под влиянием нужных градусов в желудке. Скоропостижно таяли также потребности в том, чтобы быть нужным и перманентное чувство долга с ними заодно. Это ли не свобода? При жизни люди никак не могут быть свободными. Темно-синее небо в довольно ярких тонах, было до одури похоже на цвет глаз Чуи. Дазай дважды чуть не упал в снег, теряя равновесие из-за переизбытка алкоголя и нехватки эмоций. Не хотелось вспоминать Чую. Нет, на него было всё равно. Дазай убедил себя в этом безразличии так легко, будто просто обманул несмышлёного ребёнка. Какими бы красивыми чьи-то глаза ни были, однажды они закроются навсегда для того, чтобы больше ничего не увидеть. Им уже достаточно. Дазай часто думал о том, что мертвецы — это кто-то, кому уже хватило жизни, даже если возраст говорил иначе. Так просто было нужно, неизвестно только кому. Если бы и в самом деле был кто-то, кто распоряжался нашими жизнями лучше нас, Дазай бы хотел, чтобы этот некто всё исправил. Бросив взгляд на экран телефона, чтобы узнать время, Осаму обнаружил два пропущенных от Чуи и, коротко фыркнув, убрал телефон в карман. Парень нахмурился и спрятал руки поглубже в карманы осеннего пальто, тщетно выискивая тепло на самом их дне. Ноги самопроизвольно зашагали быстрее, хотя такой программы Дазай своему телу не давал. Заинтересованный данным явлением, парень молча приказывал ногам остановится и слегка пытался убедить мозг, что спешить уже некуда, там его не ждут, а если что и трепетно ожидает его возвращения— то только страдания. Одновременно хотелось и бежать подальше от Чуи и быстрее к нему вернуться. Привязанность— это связывание себя по рукам и ногам, посвящение своего разума одному объекту, потеря свободы, каждой её доли. Отвратительная вещь. От привязанности нет никакой пользы, тем более, если она односторонняя— Дазай знал это не понаслышке. Забежав на свой этаж, парень открыл квартиру ключами, которые в нетрезвом процессе уронил несколько раз из-за окоченевших от холода рук. Стянув с себя ботинки в кромешной темноте, Осаму шмыгнул пару раз, потирая покрасневший от холода кончик носа, и убедился в том, что Чуя спит. По-крайней мере об этом говорила сложившаяся в квартире иллюстрация: выключенная лампа на прикроватном столике; шторы, которые парни не задергивали особо тёмными зимними ночами; одеяло, которым Чуя укутывался по подбородок; и равнодушие, отражающееся на лице спящего. Хотелось как и обычно на автомате прислушаться к равномерному дыханию Чуи и убедиться более эффективно, приложив ладонь к кончику носа, но Дазая разозлило это желание. Он снял штаны и натянул первую попавшуюся футболку, причём сначала наизнанку, лёг в кровать спиной к Чуе и, преодолевая тревожную тишину и отгораживаясь от мыслей, начал засыпать. Спустя долгую минуту его слух всё же уловил едва заметное дыхание спящего вблизи. Его собственное сердцебиение пришло в норму, позволяя провалиться в поверхностный сон как можно быстрее. Дазаю казалось, что он снова бредит во сне, ведь не мог состыковать реальное и бессознательное. Ему снился Одасаку, погибший в реальном мире, беззаботно оставивший тех, кто нуждался в нем, почти как в кислороде. В этом сне казалось, будто Сакуноске никогда не умирал, будто его смерть— единственное, что являлось сном. Это ощущение было настолько сильным, что Дазаю пришлось поверить в него без остатка. Осаму не терял времени на разговоры о неприятном, в конечном итоге отрицая очевидную реальность, решил заботиться о Сакуноске, не требуя заботы взамен, потеряв присутствие эгоизма, который наблюдали чужие люди в его характере. В следующую секунду локация сновидения сменилась, Дазаю была предоставлена терраса ресторана отца, на котором он курил вместе с Чуей дождливым летом. Почему-то в этот раз было утро, а не вечер. Услышав голос Чуи, Осаму испугался. Летнее солнце сна покрылось микротрещинами зимней ночи реальности, когда Дазай попытался приоткрыть глаза. В голове бредящим эхом отзывался вопрос: Что теперь делать с Чуей? Нужен ли он? Нужен ведь? Невозможно так просто оставить человека... Дазай ощущал присутствие Одасаку так напряженно, будто тот готов был уйти без особого труда. Дазая пугало то, что, возможно, придётся делать выбор. — нись... Дазай, проснись! Осаму рассеянно распахнул глаза. Обнаружил свою квартиру, горящие зелёным три часа тридцать минут ночи на электронных часах, и включённый свет в ванной. Тело вмиг охватило таким жаром, будто Дазая мучала лихорадка. Липкий пот неприятно обволакивал кожу, дыхание было тяжёлым и отрывистым, грудную клетку и лёгкие изнутри словно разъедало необъяснимым пожаром, а мучавшая парня жажда вызвала сухой кашель. Потребовалась минута, чтобы понять: «Оды все-таки нет». И кричал именно Чуя, кажется, это не было ночной игрой подсознания или сном. Дазай сел в кровати, мгновенно увеличивая теплоотдачу разгоряченного тела, пытаясь определить, протрезвел ли он или всё ещё пьян. К горлу подступала тошнота. Холод, обитающий в квартире, топил Осаму в единственной верной и возможной для него бурлящей реальности, как лишнего новорождённого котёнка. Пульсирующая боль в голове, которую Дазай ощутил как-то запоздало, безошибочно указывала на начинающееся похмелье, которое можно было унять лишь новой порцией алкоголя. Так как быстро становилось очень холодно, хотелось вновь залезть под одеяло, но парень решил, что не стоит игнорировать Чую, возможно, он плохо себя чувствует. Пришлось направиться в ванную шаткой походкой, преодолевая невыносимую боль в голове. Как Дазай и догадывался, Чую тошнило. Но в этот раз что-то было не так. Картинка была обыденной: Чуя, сидящий на ледяном кафеле в футболке Дазая, которую тот уже не просил вернуть, опирался руками об унитаз со слюнями около рта, волосы, что почти доставали лопаток... Не были собраны в хвост. Игнорируя обыденность, также присутствовали дорожки бегущих слез на чересчур побледневшем лице, а слюни были кровавыми, что точно не являлось последствием потребления вина, цвет, вообще, был каким-то странным. — Что со мной? — хрипло спросил Чуя вместо оцепеневшего на пороге Дазая. — Почему..? Осаму с усилием воли заставил себя сделать хотя бы шаг вперёд, не зная, что ещё предпринять. Цвет рвотных масс больше напоминал кофейный оттенок. Но Чуя ненавидит кофе. Сегодня он точно пил только воду. И саке? Он пил на голодный желудок? Да, такое бывало. А как часто он делал так? У него ведь уже был гастрит, значит, сейчас может быть..? По коже пробежали мурашки, когда Дазай испытал очередное ошеломление, поняв, что так просто закрывал глаза на то, что Накахара нередко употреблял алкоголь вместо еды. Слезы стекали по щекам и губам последнего, к подбородку, взгляд был мутным, передёрнутым невесомой дымкой, словно Накахара тоже сейчас всего лишь бредил, а происходящее было сном одного Дазая. Но кое-что говорило о том, что это может быть явью — однажды Чую уже рвало кровью, правда тогда он отослался на кровоточащие десна и глотку и убедил и себя и Дазая, что всё в порядке. На этот раз сомнений не было: у него открылось внутренне кровотечение. Накахара всхлипнул, ощутив новый прилив тошноты. Желудок болел, эта боль была режущей и даже не думала останавливаться после принятия обезболивающих. Она была какой-то странной, чересчур неугомонной, вынуждающей неметь конечности, и будто охватывала всё пространство вокруг себя. И чувствовал себя парень так, словно давление его понизилось критически. Сил не было абсолютно, мир казался каким-то бредовым и утомительным. Он мог с уверенность сказать, что ему хуже, чем обычно, будто он очень долго готовился к тому чтобы потерять сознание. Это не могло просто показаться и быть ошибкой. Чуе было страшно, он терял дыхание в этом страхе, но также уже от него устал. Надоело. Головная боль отдавалась резью в глазах настолько сильно, что хотелось просто уже закрыть их. Хотелось просто выспаться. Почему это должно происходить ночью? Молчащий рядом Дазай только нагнетал атмосферу. — Мне страшно, — рыдая все громче, произнес Чуя, почти понимая, что расходует на слезы и ужас последние силы и дыхание. — Сделай что-нибудь... Слезы шли сами, отчего становилось труднее дышать, ком напряжения, стоящий в горле, приносил очередной дискомфорт. Чуя уже совершенно не мог понять, что испытывает кроме страха и боли, чего хочет больше, чем просто жить дальше. Он мысленно обещал кому-то, что будет заботиться о себе намного лучше и что, если все-таки не удастся помочь Дазаю, то Чуя уйдёт, выбрав себя и всегда будет выбирать себя прежде всего, но вместе с тем не потеряет истинное добро в самом себе и никогда не поменяет понятия лжи и правды местами. — Что я могу... Сейчас... Погоди, — словно находясь за стеклянной стенкой, ответил Дазай. — Скорую вызову.... Произнеся последние слова, Осаму словно опомнился и побежал за телефоном. Потерял долю столь драгоценного времени на то, чтобы понять— важнее сейчас узнать в интернете причину происходящего внутреннего кровотечения и узнать о мерах первой помощи или сразу звонить в скорую. Выбрал последнее, почти не потеряв способности рационально мыслить в экстренной ситуации. Подскочивший пульс и учащённое дыхание, противоположные состоянию Чуи, заполнили слух Осаму, забывшего о боли в собственном теле. Его тело не руководило процессом. Разум не руководил телом. Оба эти понятия не желали более взаимодействовать. Адреналиновый импульс, горящий в крови, разбудил его окончательно. Дазаю казалось, что он проснулся от более долгого сна, длиною в несколько лет, а не просто от пары часов полусонного бреда.