Эзра Гилман. Тонкие грани.

- Он никогда не умел сдаваться. Во всем до конца и напролом, только крайности. – сигаретный дым расползался по руке, петляя вдоль длинных пальцев мулата, рассыпаясь звонкими бусинами и теряясь в полуночной мгле, - Мы переспали в первый раз, когда нам было по десять. И мы никогда и ни о чем не жалели, Эзра. Любить собственное отражение – это отдельный фетиш, еще одна из крайностей Эдди, лишившая его нормальной жизни. Эзра молчаливо поджимал губы, откинув голову на спинку дивана и погружаясь в слепой транс. Спящая за наглухо запертой дверью Рори, которую каких-то полчаса назад они забрали у соседки, что столь услужливо приглядывала за девочкой, теперь больше не заботила и не занимала мыслей Гилмана, позволяя едкому дыму дешевых сигарет и свету уличного фонаря погружать его в плен рассказа Бейтса. - Мы были счастливы. Глупо, самозабвенно и искренне. Мы радовались друг другу и упивались каждым мгновением, каждым вздохом, любой мелочью. Подобно слепым щенкам мы не могли оторваться друг от друга, словно в страхе потеряться или исчезнуть. Но и это не могло длиться вечно. Отец застал нас. Был такой же дождливый день, как и сегодня, мы занимались сексом в его фургоне в нашем гараже. Цифра шестнадцать стала переломной для нас. Это больше не было только нашей тайной, нашим сокровенным секретом. Меня всегда считали шлюхой, вероятно, всему виной была моя блевотно-кукольная внешность с развратно алыми губами, неподобающая для девушки в нашей глубоко религиозной семье. Я само исчадие Ада во плоти. И отец, конечно, обвинил во всем меня. Это я совратила Эдди и именно меня выставили за порог. Эдди был любимым сыном, а я лишь неудачным и позорным приложением, что извечно портило весь вид. В шестнадцать мы уехали в Толедо, бросив школу и наплевав на угрозы отца. Жернова суровой реальности переломали нам все кости, вся наша идеализированная любовь дошла до крайности, смачно опрокинув нас на колени. У нас не было денег даже на бутылку воды, Гилман. Мы были глупыми подростками, которым перебила хребет суровая правда жизни. Эдди вернулся в отеческий дом, а я устроился здесь на работу. Долгих семь лет мы старались друг друга забыть, упиваясь собой и ненужными любовниками, а по ночам тоскуя по нашей близости. И он снова очутился на перепутье моей жизни. И я больше не смог его отпустить… - Эдди стал ездить к Мэй в соседний город. К вульгарной потаскухе, которой я желал мучительной смерти и как можно скорее. – ядовитая усмешка рассекла бескровные губы темноволосого юноши, что уже которую минуту водил по своим коленям влажными ладонями вверх и вниз, - А потом она залетела. И он умчался к ней, бросив все. В раскаленном притупившейся ненавистью воздухе раздался заунывный свист пузатого чайника, восседавшего на забрызганной жиром плите. Двое мужчин смотрели в разные стороны, разделяемые мерным тиканьем бесчувственных часов и диванной подушкой. - Да, Рори была тем самым ударом под дых, который в очередной раз подарила нам жизнь. Я не хотел ее рожать, от кровосмешения рождались лишь дети, обреченные на страдания и унижение в нашем мире в силу своего слабоумия и прочих тягот, выпавших на их долю по воле их непутевых родителей. Но Эдди… он был счастлив до безумия, когда узнал, что в нашей комнате, что мы снимали, нас скоро может стать трое. Мы пошли на риск, и Рори увидела этот свет. Но болезни, целый букет, роскошным цветником достались ей при рождении. Эдди работал не помня себя, на износ. До крайностей. И он смог вытянуть нас из навозной ямы. Но какому-то ублюдку не хватало доллара на выпивку и он, словно палач, одним своим решением приговорил Эдди к смерти. Итан вновь замолк, упиваясь окурком до ломоты в легких, до тлеющего пепла у самого фильтра. Потухшая сигарета жалко сжалась в грязной пепельнице, подогнув свои ноги к дымящемуся горлу. Мужчина с витиеватой татуировкой поднялся на ноги, всего одним щелчком заставив чайник прекратить свои истошные крики. За окном прогудела какая-то машина, скопом разнося противное эхо по всему сонливому кварталу. Мулат вновь опустился на диван возле Эзра, не нарушая безгласной границы между ними в виде подушки с кривоватым принтом. - Почему ты стал мужчиной? – спустя какое-то время вновь заговорил юноша со взмокшими ладонями и холодными пятками, смотрящий своими потускневшими серыми глазами прямиком на входную дверь. - Это была попытка вернуть себе силы жить. Я верил, что так я смогу не дать стереться из памяти моему Эдди. Я уже не считал себя женщиной. Я верил, что я – это Эдди, просто запертый где-то глубоко, и его нужно во что бы то ни стало высвободить. -Ты больной урод. Вместо того, чтобы воспитывать Рори, ты сломал малышке жизнь, лишив ее после смерти отца еще и матери! – Гилман закусил ребро собственной ладони, крепко зажмурив глаза. Он презирал собственную мать, пусть земля ей будет пухом, за ее безрассудство, что Моника решила рожать, не зная от кого прихватила такой сюрприз в лице Эзра; за то, что Монике Гилман было плевать на него с самого малолетства. А теперь еще и Итан. От глупости своих родителей или порвавшегося презерватива никогда не должны страдать неповинные души. -Я знаю. Мне никогда не вымолить прощения у нее, но я не мог больше жить в теле Мэй. Молодой мужчина вновь замолк, закрыв саднящие от недосыпа глаза и уронив голову на спинку старого дивана. Итан был морально готов к оскорблениям, ругани, и даже драке, но рука, что легла на его плечо, робко и ненавязчиво, заставила мулата вздрогнуть. Эзра едва ощутимо коснулся подушечками пальцев, самыми крайними миллиметрами огрубевшей кожи под ногтями, изгиба чужой напряженной шеи, бешено изнывающей в сердечном ритме жилки. Ресницы карих глаз вновь дрогнули, а их хозяин тяжело вобрал ноздрями воздух. - В это чертовом мире считается правильным лишь то, что помогает нам размножаться. Вести репродукцию себе подобных здоровых на генетическом уровне особей нашего вида. Ни более, ни менее. Добродетельна лишь та связь, что оставляет после себя набор здоровых хромосом. Все, что отклоняется от этих норм – табу, придуманное людьми, и ими же несоблюдаемое. И от этого страдают сами же люди. Порочный закольцованный по спирали круг. – хриплый смех рассыпался по комнате, заставив Гилмана сжать руку, поджав пальцы к ладони, - Ты ведь уже слышал это от Эдди, верно? Сероглазому парню не нужно было отвечать вслух – Итан знал ответ на свой вопрос наверняка. Он знал и то, что Эд любил Гилмана, хотел его, изнывал по нему. И рассказывал об этом Мэй ночами, лежа в одной с ней постели. И Мэй казалось, что Эзра любим ею настолько же, насколько он любим Эдди. Ведь у них с братом одна душа на двоих. На двоих одна болезнь, разрушающая их мысли и их тела. Эд мечтал об их общем доме, когда Эзра подрастет и сможет вырваться из своего грязного сарайного барака, в котором жил этот неуверенный в себе мальчишка, а пока Эдди Бейтс встанет на ноги и сможет сделать всех счастливыми: свою милую Мэй, любимого Эзра, долгожданную Рори. Но свеча догорела раньше, чем пришел долгожданный рассвет. Солнечная поволока дребезжала по небесной мгле своими редкими волнами. Город постепенно оживал, развинчивая механизмы динамичного конструктора, заставляя понемногу дышать полной грудью городские улицы Толедо. Такие ненужные и такие бессмысленные звуки стали понемногу расплавляться вдоль асфальтовых покрытий, автобусных остановок, заправочных станций. На чужих кухнях начинали позвякивать тостеры своими поджаристыми хлебцами и подниматься витиеватые ароматы пахучего утреннего кофе. Испещренный многоэтажками горизонт разлился рассветным солнцем. Две мужские фигуры, крепко и робко прижавшись друг к другу, переплетя надломленными углами свои пальцы, молча и не глядя встречали очередное утро. Ухмыльнувшись лишь правым уголком вздорных губ, молодой мужчина зачесал за ухо прядь своих выжженных перекисью светлых волос, наклонившись над беспокойной в своем медовом сне малышкой. Ее маленькие темные брови были капризно сдвинуты к по-озорному вздернутому носу, а маленькие ручки крепко стискивали во сне пожелтевшего с годами подаренного отцом плюшевого зайца. В бессчетный раз за ночь улыбнувшись каким-то своим мыслям, светловолосый обладатель карих глаз и приятной смуглой кожи дотронулся до руки Рори, словно заставив кошмар покинуть мир ее грез: дыхание стало ровным, а хмурившееся во сне лицо малышки вдруг стало лучистым от ее мягкой улыбки. Едва ощутимо коснувшись своими губами лба дочери, обладатель графичных татуировок в виде перьев под ключицами невесомо покинул комнату, остановившись в гостиной возле старого изношенного до крайностей дивана. И вновь ухмылка лишь уголком. Не осуждающая, нет. Усталая, любящая, искренняя. Хотелось просто лечь подле этих двоих и почувствовать их дыхание собственной кожей. Лишь коснуться и запомнить живое тепло этих крепко сцепленных рук. Лишь одно движение, и вот – его пальцы робко скользят по этим тонким запястьям, ювелирно обтянутым пергаментом светлой кожи. Его Эзра, навсегда оставшийся его личным запретом, его несбыточной негой. Наконец-то он возмужал, расцвел, стал еще прекраснее, чем он его запомнил тогда, в своем стареньком фургончике. «Мальчик, которого он не тронет, пока тот не повзрослеет». Пока он не сможет увезти его и подарить ему будущее, где Гилман сможет радовать его своими искрящимися от неземной улыбки бесподобными глазами, в которых тонуло даже небо. - Никогда не отпускай эти запястья, Мэй. Итан и Эзра крепче вжались друг в друга, словно не в силах больше никогда расцепить своих рук. Им снился один на двоих сон. Такой горький, и такой нужный. И лишь белый голубь, сорвавшийся ввысь с подоконника открытого окна, знал обо всех тайнах, об энигме, затянутой болью. Но так ничего и не рассказал, рассыпаясь крупицами в солнечном диске.