Эзра Гилман. Тонкие грани.

Человек не всегда способен объяснить себе причину своих поступков. Мириадами дробя время в золу, человек насилует себя, истязает, разрушает самое себя этими тщедушными развилками моральных лабиринтов, ему необходимо колоссальное количество времени только для того, чтобы понять и принять себя, найти корень всего зла в своей отшлифованной социальными нормами голове. Но, даже поняв, почему он поступил именно так, человек не всегда готов согласиться со своим собственным выбором. Внутренние противоречия подобно рыбной кости в глотке - разрушают мысли, уничтожают ясность взгляда, истребляют душу. Они старым сэндвичем в коробке для ланча теряются в твоем сердце, в твоем естестве, понемногу распространяя повсюду и вкруг себя ароматы гнили, кислятины и несуразного чесночного соуса. Эзра безумно хотелось размозжить собственными руками такой ровный, покрытый темными волосами, череп. Оплот идиотизма и виновника всех несчастий на пути Гилмана. Но вместо этого он бесцельно и вполне себе безопасно для сохранности собственной жизни качался на детских качелях, беззаботно заставляя ноги рассекать молчаливый воздух. Он выбежал из квартиры буквально молниеносно, стоило его нервным окончаниям вновь вернуть Гилману власть над собственным телом. Едва не сбив с ног отвратительную миссис Блоквул из соседней квартиры, что в очередной раз за день ходила в местный супермаркет за кормом для своих облезлых кошек, темноволосый юноша без остановки помчался прочь от того, что только что услышал. Что за странное человеческое желание, обусловленное какими-то кровными инстинктами – дешевый привет от предков из первобытного века, это дичайшее и невообразимо необходимое стремление убежать от проблем и глубоких потрясений, в какой-то слепой и нелепой надежде, что они сами собой разрешатся и исчезнут, возможно, даже вымрут, как это случилось с небезызвестными динозаврами и мамонтами? Сколько должно пройти сотен лет, чтобы человек наконец осознал, что сейчас его проблема – не риск стать основным блюдом у хищников, и что от собственных мыслей и страхов нельзя укрыться ни в одной пещере? В стальных глазах недвижимой шорой стояли непрошеные слезы обиды. Кулаки до онемения сжимали цепи, на которых так услужливо крепилось сидение, ставшее уютным прибежищем для Эзра. Мысли давили на виски подобно гелию в перекаченном воздушном шаре. Гилману казалось, что один лишний слог- и от его головы останутся лишь разноцветные ошметки резины. Поднять лицо к небу и глотать жадно ливневые капли, облизывая сухие губы и наконец позволяя жгучим слезам сорваться с ресниц. Дарованная внезапным дождем свобода позволила сделать глоток свежего воздуха и ощутить какое-то незыблемое освобождение. Грузное небо оттенка чертополоха почему-то напоминало Гилману давно забытую детскую колыбель: оно успокаивало и заставляло раствориться в невесомой неге. Хотелось закрыть глаза и стать частью ливня, раствориться в лужах, стремительно рождавшихся в объятиях асфальтового полотна и песочных насыпей детской площадки. Эзра Гилман и сам не мог объяснить, почему именно сейчас перед его глазами возникла Моника. Она лежала перед ним в отвратительном безвкусном аспидно-сером гробу, сложив свои хрупкие запястья на собственной продавленной груди. Словно стесняясь, женщина с обескровленными губами прикрывала чувственными длинными пальцами глубокую зияющую дыру под ситцевым с каким-то дурацким орнаментом легким платьем, оставшуюся после раскатистого выстрела из обреза. Эзра сидел подле гроба своей матери, безучастно подперев голову рукой, второй эфирно скользя по изгибам ее губ, касаясь навсегда застывших ресниц, замирая от бескровной кожи ее лица. Женщина была как всегда непрекословно молчалива и безучастна, а изгиб пигментированных бровей по-прежнему безразличен. Даже когда Билкорн наставил на нее обрез в пьяном угаре, лицо Моники наверняка было по-прежнему ленивым и скучающе тусклым. Вернувшись через черный ход глубоко за полночь от Бобби, и пройдя прямиком к себе на чердак, Эзра так и не узнал, на каком из рекламных роликов телемагазина грохочущего на полную громкость телевизора его отчим повесился на потолочном вентиляторе, обделавшись на журнальный столик, который валялся в луже крови Моники Гилман, лежавшей там же в немыслимой позе в каком-то жалком полуметре. Хотела ли она что-то сказать Эзра на прощание? Этого ему никогда не хотелось узнать. Гилману просто нравилось путаться непослушными пальцами в волосах Моники, баюкая женщину, словно маленького ребенка в ее последней колыбели. Из вязкого забытья юношу буквально выудил отголосок собственного имени, произнесенного где-то неподалеку. Лениво открыв глаза, Эзра еще долго искал источник звука из-за непроницаемой дождливой завесы, пока вскоре не заметил его на баскетбольной площадке. - Эзра! Эзра! Где ты, Эзра?! – сложив руки воображаемым рупором, мулат в одной футболке и натянутых наспех шортах, натужно кричал по сторонам, с каждой секундой все больше размякая от отчаяния. Его движения были нервными, он то и дело метался из стороны в сторону, отплевываясь от дождевых капель. Гилман покрепче вцепился руками в качели, тяжело вобрав через ноздри воздух. Суетившийся на детской площадке и прилегавшему к ней парку Итан заставлял сутулую промокшую уже до белья фигуру Эзра замирать, натужно дыша. Ему хотелось просто исчезнуть, чтобы Бейтс никогда-никогда его не нашел, чтобы не смог увидеть его боли и отчаянья. Тягучей ненависти, ненависти к самому себе. Гилман ненавидел себя за то, что влюбился в Итана ничуть не меньше, чем когда-то позволил себе полюбить Эдди, но снова судьба решила растоптать его чувства в порошок, смачно сдобрив это плевком мокроты. Наверное, именно это и называется шестое чувство. Когда ты ничего не видишь, но по какому-то внутреннему наитию идешь прямиком туда, куда следует шагать, чтобы достичь желаемого. Итан лишь в пяти шагах от Эзра смог заметить, что тот не сводит с него своего невообразимого взгляда с расплавленным вкруг зрачков серебром. Гилман недвижимо сидел на потускневших от времени качелях, ощетинившись и ощутимо сосредоточившись. Зачесав назад свои мокрые волосы-плети белесого цвета, мужчина стремительно настиг Эзра, замерев лишь в считанных сантиметрах от его лица. Горячее дыхание теперь обжигало грудь Итана, заставляя его сердце заходиться в ритмах сошедшей с ума секундной стрелки. Дрожащие ладони мулата накрыли сжатые в кулаки руки Эзра, заставив того сильнее сжать цепи. Ливень разогнал с оживленных улиц всех вольных и невольных зевак, заставив искать укрытия даже самых отъявленных любителей поглазеть на чужие радости или невзгоды. Двое мужчин были одинокими в своей тишине, словно обнаженные с головы до пят, сейчас они были друг для друга подобны чистому холсту, с которого смыло всю ненужную краску, подарив тому новую жизнь. Робкое прикосновение и едва различимый шепот, один единственный шаг и беззастенчиво распахнутые руки. Просто одиночество, разделившееся на две равные доли. Но дождю все равно. *** Лихорадочное дыхание и боль укуса, окропившего смуглое плечо. Откинутые назад влажные волосы щупальцами распластались лишь на мгновение на белоснежной наволочке, после тут же вновь взметнувшись ввысь. Эзра знобило и он, будто стараясь отыскать от этого средство, с жадностью впивался в губы мулата, скользя влажными ладонями по горячему телу Итана. Бесперебойная дробь дождя по окну звучно разбавляла затяжные стоны и хриплое дыхание двух мужчин, неотступно слившихся в диком липком возбуждении на полуосвещенной кровати. Темные волосы противно налипли на взмокший лоб, глаза цвета стали подернулись пеленой предвкушения, а жадные пальцы нервно вцепились в сильные руки нависшего над ним Итана. Борьба выматывала Гилмана, возбуждение уже было болезненным, но боль внутри была куда ярче и сочнее: она все еще саднила, кровоточила и гноилась. Эзра показалось, что когда губы Итана коснулись его члена, плавно заглотив головку и скользнув ниже, пульсирующая и клокочущая ненависть буквально разразилась настоящим извержением внутри его грудной клетки. Слезы душили, руки сжимали волосы Итана, а стоны были булькающими и какими-то даже надрывными. Оргазм был подобен ржавой гильотине, в рваной вспышке разрубившей комок горькой обиды. Изогнутое тело, будто нарисованное грубыми мазками неумелого художника, то тут, то там выпиравшими костями перерубало собой постель напополам. Полуобнаженный мулат в неистовом забытьи упивался близостью этого тела, с раболепной покорностью преклоняя голову перед ним. Эзра до боли кусал губы, врезаясь ногтями в собственные виски, царапая щеки и задыхаясь от слез. Взвыв, он с тугим волнением крепко ухватился за шею Итана, заставив того замереть и перестать дышать. Со слепым повиновением он позволил юноше, слезы которого срывались на измятые простыни, опрокинуть себя на подушки. Ладони Гилмана скользяще опустились на пояс лежащего под ним кареглазого мужчины, нерешительно потянув его белье вниз. Рассеченный шрамами эрегированный фаллос призывно уперся в запястье шокированного юноши, заставив Итана стыдливо сжать в кулаке подмятую простыню и закусить до рези губу. Стыд и страх тяжелым набатом ударили в мозг, подобно инъекциям такого необходимого тестостерона, услужливо разорвали сознание на атомы. Влажное прикосновение горячих губ к зарубцованному отрезу кожи на ноге, откуда в свое время отсекли кусок заветной плоти, заставило возбудиться еще сильнее. До стона, до искр, до поджатых пальцев ног. Бережные и робкие поцелуи перемежались с томными ласками, заставляя Итана кричать в голос в попытках вернуться вновь в реальность. Волна удовлетворения накрыла его с головой, заставив обмякнуть искусственный фаллос даже без намеков на белёсую сперму. Дыхание двух мужчин слилось в едином ритме с биением их сердец, подстраиваясь под мелодику неукротимого ливня, что стал невольным свидетелем их разбившихся надежд. Переплетя пальцы воедино, они лишь крепко вжались друг в друга, пряча на чужом плече свою личную слабость и свои утраченные мечты.