sweet and sour disaster

В новых чикагских апартаментах солнца никогда не видно, и догадаться о времени суток можно лишь по отражению солнечных лучей в здании напротив — точно такой же муравейник, только на несколько этажей повыше. В каждой комнате понапихано множество лампочек, они повсюду: на потолке, на стенах и даже на полу. Ничтожная замена естественному освещению, но Минхо ценит заботу своего парня, который лично подсуетился, чтобы в их гнездышке не было слишком мрачно. В итоге, правда, Минхо все равно пользуется лишь одной настольной лампой в спальне. Днем включать свет нет необходимости, даже несмотря на отсутствие солнца, а ночью загорается сотнями тысяч лампочек весь город, и их желтоватый отблеск растекается по всем уголкам квартиры. Минхо и Мёнсо переехали в даунтаун пару месяцев назад после почти двух лет жизни на окраине, усыпанной мириадами типовых кирпично-пряничных домиков. В Рейвенсвуд Гарденс не было ничего — кроме солнца. Спустя месяц или около того Минхо уже знал в лицо всех соседей, их имена, имена их детей и клички животных, с которыми они гуляли. Расписание прогулок Минхо знал тоже, чтобы пересекаться с ними как можно реже. Все добрососедское общение ограничивалось пустыми «hello» и «how’s it going?», сопровождаемое такими же пустыми улыбками. Минхо не видел в этом никакого смысла. Было ужасающе тоскливо. Жизнь текла медленно, словно густой мед переливали из одной банки в другую. Из окна виднелись одни и те же лица, проезжали одни и те же машины, и только погода порой удивляла ветрами разной степени порывистости. Минхо читал, что, чем ближе к центру Чикаго, тем сильнее ветра из-за близости к озеру Мичиган. Минхо казалось, что там ему будет лучше: может быть, ветер всколыхнет внутри хоть что-нибудь. Правда, как это часто бывает, он не подумал, что даже в любом другом месте он останется тем же самым Минхо. Первые две недели мегаполис действительно затянул в свой водоворот, не давая отдышаться. Минхо бродил по незнакомым улицам, заглядывал в кофейни, закупал уютные мелочи, чтобы украсить квартиру, и постоянно ловил себя на том, что ноги сами ведут его к Чикаго Риверуок — туда, где река течет в обратном направлении. Минхо часами сидел на деревянных ступеньках набережной, наблюдая, как теплоходы уютно бредут по воде, а туристы восторженно фотографируют проносящиеся мимо пейзажи. При виде незнакомых городских картин сердце взволнованно билось чаще, как это бывает, когда в первый раз влюбляешься. А затем в какой-то момент на место первоначальной эйфории резко пришло раздражение: слишком шумно, слишком ярко, слишком незнакомо. Все вокруг утыкано табличками на ненавистном английском, а противный чикагский акцент, сочетающий в себе все худшее из севера и юга Америки, будет сниться Минхо в кошмарах до конца жизни. Минхо мог бы полюбить Чикаго, если бы оказался на месте тех туристов с фотоаппаратами на шее. Это была бы приятная, ни к чему не обязывающая интрижка, о которой вспоминаешь много лет спустя за чашечкой горячего американо и с приятной меланхолией думаешь, что, возможно, это могло бы перерасти во что-то серьезное, будь у них чуть больше времени. Но Чикаго уже успел превратиться в опостылевшего супруга, у которого с каждым днем открывается все больше недостатков. И Минхо оставалось лишь смотреть на это и удивляться, почему он заметил их лишь сейчас. Иными словами, Минхо ненавидит Чикаго и Америку, но любит Мёнсо. Точнее, не представляет своей жизни без него. Но это вроде бы одно и то же. Минхо и Мёнсо познакомились еще в школе, но встречаться начали лишь после выпуска. Они были одного возраста, с похожими именами, интересами, горящими глазами и непоколебимой уверенностью в своей уникальности. Минхо мечтал стать великим писателем, Мёнсо — художником. В крошечной квартирке, что они снимали на окраине Сеула, всегда царила атмосфера творческого хаоса, и Минхо ощущал себя героем coming-of-age фильма. С обязательным хэппи-эндом. Мёнсо поступил в архитектурный, а Минхо, понимая, что ничто не научит его писать лучше, чем сама жизнь, устроился в кофейню, чтобы наблюдать за людьми и собирать ценный материал для будущих книг. Работа оказалась совсем не такой, какой он ее себе навоображал, и последнее, что хотелось делать после изматывающих двенадцатичасовых смен, это заниматься творчеством. Но писательство могло подождать, а счета за квартиру — нет. Родители Минхо не были такими понимающими, как родители Мёнсо, которые оплачивали ему учебу и приглашали их с Минхо на семейные ужины. Родители Минхо не устраивали истерик. Не было проклятий и слез, скандалов и заламывания рук. Но, наверное, это было бы даже лучше, чем то холодное равнодушие, с каким они стали обращаться с Минхо, когда тот случайно проговорился, что встречается с парнем. С замечательным, внимательным, чутким, красивым парнем из благополучной семьи — но для них это все не имело никакого значения. Минхо не смог выносить убийственно тяжелой атмосферы в некогда родном доме — и съехал. Мама с папой не спрашивали, есть ли у него деньги, нужна ли ему какая-нибудь помощь и что он собирается делать дальше. Только любимый кот Суни беспокойно терся у ног в последнее утро перед отъездом, будто чувствовал что-то неладное. Больше всего Минхо сожалел, что не может взять его с собой. Родители с каменными лицами сидели у телевизора, и на слова Минхо о том, что он уходит, отреагировали сухим «до свидания». Это был последний раз, когда он их видел. Минхо пытался поздравлять их с праздниками, но на звонки они не отвечали, а сообщения так и оставались непрочитанными. Спустя год Минхо перестал пытаться. — Не переживай ты так! Зато у тебя всегда буду я, — говорил Мёнсо. Минхо удивляло, с какой легкостью он разбрасывался словом «всегда». Минхо, например, тоже думал, что его родители всегда будут его любить. Тем не менее, Минхо верил в искренность Мёнсо — тот совершенно не умел врать. Мёнсо учился на класс старше, потому что в школу его отдали на год раньше, и много лет бегал за Минхо. Подкладывал ему в сумку глупые любовные записки, дарил подарки по поводу и без, закидывал комплиментами при каждой встрече и даже делился обедом всякий раз, когда натыкался на него в столовой. Для нелюдимого Минхо он стал единственным другом и неотъемлемой частью жизни, что в итоге не могло не перерасти в отношения. Возможно, это не совсем то, что воображал себе Минхо при слове любовь. Возможно, от нее не кружилась голова и сердце не стучало в несколько раз быстрее. Но кто сказал, что любовь бывает только такая? Минхо в принципе не очень жалует людей, отталкивает старых знакомых своей сухостью и незаинтересованностью, а на любые попытки новых людей войти в его жизнь отвечает полнейшим игнорированием. Одна только мысль о том, что каждый раз придется заново рассказывать о себе, утомляет. В конце концов у него всегда есть Мёнсо, которому не нужно ничего рассказывать: он знает о нем все, чувствует малейшие изменения состояния и лично присутствовал во время большей части самых важных событий в жизни Минхо. Они восемь лет вместе — почти четверть жизни, и еще больше, если не считать детство, большую часть которого Минхо не помнит. Поэтому, когда однажды взволнованный Мёнсо вернулся домой и рассказал, что его проектами заинтересовались в Америке, и ему выпал шанс — один на миллион, и он очень хочет поехать, но не представляет, как выживет без Минхо, тот ни на секунду не задумался и сказал просто: «Я поеду с тобой». В Корее его больше ничего не держало. Мысль о том, что в его жизни не станет Мёнсо, была невыносимой. Все его существование строилось вокруг Мёнсо: режим сна, расписание походов в магазин, совместный ужин, просмотр сериалов и даже творчество. В те редкие-редкие моменты, когда у Минхо просыпалось вдохновение, а работа не успевала выжать из него все соки, он писал лишь тогда, когда рядом не было Мёнсо — если тот вдруг немного задерживался на работе, заходил в продуктовый по дороге или принимал долгий душ. В остальное время, когда Мёнсо был дома, Минхо должен был быть рядом. Так было правильно. Так не требовал, но хотел Мёнсо. Если Минхо вдруг уходил в другую комнату, чтобы побыть наедине, через некоторое время Мёнсо все равно приходил к нему, садился в ногах и клал голову на колени. Он был почти как его любимый кот Суни. Минхо не мог надолго оставить его одного. Иногда внутри царапало раздражение, хотелось тишины и уединения. Но если выбирать между постоянной компанией Мёнсо и постоянным оглушающим одиночеством, Минхо без раздумий выбрал бы первое. Его любили таким, какой он есть, и это главное. — Я совсем не понимаю английский, — жаловался Минхо в первые месяцы жизни в Чикаго. В школе он был одним из худших в классе, и даже репетитор, который занимался с ним несколько долгих лет, разводил руками, когда Минхо раз за разом продолжал совершать одни и те же ошибки. Кто-то говорит, что не бывает неспособных людей, но Минхо готов поспорить, что сам относится к таким. И в школьные годы его это совсем не тревожило. Однако жить в стране, где все вокруг только на английском, который звучит как белый шум, оказалось морально тяжело. — Ничего, малыш, тебе он и не нужен. Я буду везде говорить за тебя, — Мёнсо лучезарно улыбался и гладил Минхо по щеке. И он действительно сам общается с официантами и продавцами, с их лендлордом и адвокатом, который занимается оформлением бумаг. За два с лишним года Минхо запомнил несколько фраз вроде «thank you», «I’m fine» и «sorry, I didn’t get it». Но даже они выходят с ужасным акцентом, и всякий раз, когда кто-то просит его еще раз повторить, что-то внутри него умирает. Нет ничего, что Минхо ненавидел бы больше, чем этот проклятый язык. В соседней комнате Мёнсо говорит с кем-то по телефону: его речь беглая, и хоть Минхо не может судить о правильности, он уверен, что тот говорит с минимумом ошибок. Лишь сильный корейский акцент несколько смазывает впечатление, но один из немногих плюсов Америки — здесь всем наплевать, откуда ты. Здесь терпеливо подождут, пока ты десять минут попытаешься родить хотя бы несколько слов, а потом похвалят твой английский и обязательно любезно улыбнутся во все зубы. — Детка, придется уехать на неделю в Хьюстон. Нашлись инвесторы, которые могли бы вложиться в наш проект, но они пока в раздумьях, — Мёнсо рассеянно бродит по комнате, то закатывая, то вновь стягивая вниз рукав рабочей рубашки. — Когда уезжаешь? — Минхо обеспокоенно смотрит на Мёнсо. В груди почему-то теплеет от предвкушения пополам со страхом. — Я думал, ты поедешь со мной? Я уже забронировал билеты для нас двоих, — Мёнсо хмурится и скрещивает руки на груди. — Почему ты не спросил меня? — Малыш, прости, я просто… Мы ведь никогда еще не расставались на такое время. Я и подумал… Не знаю, чем я думал. Я поступил неправильно. Ты имеешь полное право сам решать, чего тебе хочется. Минхо сжимает руку за спиной в кулак и больно царапает пальцами кожу. Так всегда. Мёнсо почти делает что-нибудь такое неприятное, но тут же сам осознает ошибку, извиняется и ведет себя ужасно мило. Минхо даже не успевает наорать на него. Минхо не понимает, почему его это так бесит и почему так хочется, чтобы Мёнсо серьезно накосячил хотя бы раз. Сколько было таких ситуаций — на грани. И ни одной — до конца. — Все нормально, но я просто… Я правда не в настроении ехать куда-то. А неделя — это не такой большой срок. Мы справимся. — Ты прав, — Мёнсо улыбается, наклоняется над сидящим на диване Минхо, быстро чмокает его в губы и уходит в спальню, чтобы переодеться ко сну. Минхо машинально вытирает губы рукой. До переезда в Америку Минхо никогда не мучила бессонница. После изнуряющих смен в кофейне он засыпал, едва только голова прикасалась к подушке — старой, продавленной и жутко неудобной. Здесь же температуру воздуха можно настроить на любой комфортный режим, а матрас с ортопедической подушкой стоят больше, чем вся мебель в их сеульской съемной конуре вместе взятая, но все это ровным счетом никак не влияет на качество сна. Потому что его нет. Минхо ловит обрывки сна днем, сидя на излюбленном кресле в гостиной и читая какую-нибудь особенно скучную книгу. У Ли целая коллекция таких усыпляющих книг. Мёнсо настаивает, чтобы Минхо сходил к доктору и получил рецепт на снотворное, но Минхо не хочет подсаживаться на таблетки. Он ведь мог спать! У него прекрасно получалось раньше. Это все проклятая Америка с ее проклятым шумом, светом и воздухом, которые навевают тревогу и не дают сомкнуть глаз. Она и так забрала у него возможность говорить — никто не понимал по-корейски, питаться — еда в местных супермаркетах на вкус, как картон, и работать пусть даже на самой жалкой должности — везде нужен этот дурацкий английский. Сон — последнее, что оставалось у Минхо, и он не желает отдавать его так легко. Мёнсо всегда просит Минхо лечь с ним спать в одно время. Он обхватывает Ли двумя руками, как любимую мягкую игрушку, и уже спустя несколько минут под ухом раздается его мерное посапывание. Он не просыпается ночью и спит крепко, поэтому обычно Минхо почти сразу выпутывается из его рук и поворачивается на другой бок, чтобы достать телефон с прикроватной тумбочки и зависнуть в ленте твиттера на пару часов. Этой же ночью Минхо отодвигается от Мёнсо, но не поворачивается к нему спиной, как делает обычно. Вместо этого он подпирает голову рукой и рассматривает его лицо: Минхо часто так делал, когда они только начали встречаться, пытаясь сохранить в памяти каждую его черточку. Острый подбородок в форме квадрата с ямочкой посередине, небольшой курносый нос, пухлые губы и раскосые черные глаза, вокруг которых образовывались небольшие лучики морщинок — многие могли бы назвать его красивым. Минхо нравятся черты его лица по отдельности, но вместе они создают какую-то небрежную и даже немного неуклюжую картину. За последние годы детская припухлость, которая хотя бы чуть-чуть смягчала его образ, сошла на нет, уступая место взрослой угловатости. Возраст не красит его и добавляет виду усталости, которая, кажется, передается и Минхо. Мёнсо часто восхваляет внешность Минхо, любовно обводит пальцами утонченные черты лица, перебирает мягкие волосы и зацеловывает каждый сантиметр тела. Ли жалеет, что не может ответить ему тем же. Мёнсо это, кажется, совсем не волнует. Минхо проводит рукой по его коротко стриженным волосам, поджимает губы и встает с постели. На тридцатом этаже, где располагаются их апартаменты, шума ночного мегаполиса почти не слышно, но Минхо все равно постоянно чудится монотонное гудение машин на оживленной дороге рядом с их высоткой. Кондиционер в гостиной настроен на шестьдесят девять градусов по Фаренгейту (кстати, идиотские единицы измерения — еще одна в списке нескончаемых причин ненависти Минхо к Америке), но Минхо не хватает настоящего воздуха. Окна в небоскребах нельзя открывать. Иногда Минхо неделями не выходит из дома и почти забывает о том, каким бывает ветер. Но стоит только раз выбраться на улицу и упасть в объятия порывистого ветра с соленым привкусом Мичигана, как возвращаться обратно в душную стеклянную коробку с искусственной прохладой не хочется вовсе. Минхо возвращается в спальню, спешно переодевается в единственные джинсы, старую любимую футболку с котом, который немного напоминает ему Суни, и огромное худи, в которое при желании мог бы поместиться еще один Минхо. Май в Чикаго теплый, но к вечеру все равно еще не по-летнему прохладно. В последний месяц Минхо частенько выбирается из дома, спешно преодолевает парочку соседних улиц (все-таки гулять в одиночку по ночному Чикаго, пусть даже и практически в центре, где полицейских машин больше, чем хипстерских кофеен, не слишком безопасно) и заходит в круглосуточный Макдак, где заказывает зеленый чай, цезарь ролл, маленькую картошку-фри и кисло-сладкий соус. Минхо не переносит американскую еду и фаст-фуд в частности, но Макдональдс — исключение, потому что нелепым образом напоминает о Сеуле — порой Минхо заходил туда на обратном пути после работы. Мёнсо считал фаст-фуд гадостью, поэтому Минхо всегда предавался чревоугодию в гордом одиночестве. Как и сейчас — правда, на другом конце мира. В это время в кафе обычно почти никого не бывает, разве что такие же тоскливые полуночники, измученные студенты или — изредка — шумные компании, которые заказывают десяток бургеров с колой и уходят, как только получают заказ. Большинство столиков пустует, изредка раздается стук захлопнувшейся двери. За кассой стоит скучающая девушка, устало облокотившись на стойку. Увидев направляющегося в ее сторону Минхо, она резко выпрямляется, натягивает на лицо фирменную дружелюбную улыбку и уже почти говорит «welcome to McDonald's what can I get for you today», как траектория движения Минхо смещается влево — в сторону терминалов самообслуживания. Минхо в состоянии поздороваться и сказать на ломаном английском свой заказ, но каждая такая коммуникация отнимает несколько лет его жизни из-за стресса, поэтому он всегда выбирает терминалы самообслуживания и мысленно благодарит того гения, который их однажды изобрел. Впрочем, скучать девушке за кассой все равно не приходится: в ту минуту, когда Минхо делает заказ, в помещение кто-то заходит и бодрым шагом направляется в ее сторону. Раздается приятный мужской голос с нетипичным для этого города акцентом. Не то чтобы Минхо был экспертом, но человека из Чикаго с этим ужасным «o» из толпы отличить сможет. Интонация, с которой говорит незнакомец, тоже выдает в нем что-то иностранное и почему-то немного знакомое. Любой другой не обратил бы на такую мелочь никакого внимания (здесь даже в разных концах одного города акценты могут отличаться), но только не Минхо. Голос незнакомца взбирается по ступенькам вверх там, где должен бежать вниз. Как Минхо, который первое время говорил что-нибудь обычное вроде «I’m fine thank you» и ловил на себе странные взгляды, потому что с его корейской интонацией это больше походило на вопрос, чем на утверждение. Минхо получает чек с номером заказа и отходит в сторону, присев на первый попавшийся стул. В нескольких метрах с таким же чеком в руках стоит незнакомец, которого наконец может рассмотреть Минхо. И конечно же, он оказался прав, узнав ноты родного языка в чужом голосе. На вид парню примерно столько же, сколько Минхо, может быть, немного помладше. Он увлеченно сворачивает чек, пытаясь сделать из него крошечный самолетик — густые брови нахмурены, глаза прищурены, губы сжаты в тонкую линию. Он мог бы выглядеть почти сурово, но впечатление несколько смазывается из-за комично пухлых щек. Минхо ловит себя на мысли, что было бы интересно ткнуть в них пальцем и узнать, такие ли они мягкие на ощупь, как и на вид. Незнакомец бодр, выглядит отдохнувшим и совсем не похожим на тех несчастных инсомниаков, что забредают сюда поздно ночью и сидят с таким же потрепанным, как у Минхо, видом. Когда девушка на кассе называет номера их заказов один за другим, незнакомец сминает неудавшийся самолетик в руке и засовывает его в карман, хотя рядом стоит контейнер для мусора. Минхо ждет немного, пока он заберет свою еду, и только когда парень отходит в сторону, направляется за своим подносом. Приходится выдавить «thanks» улыбающейся девушке — в конце концов, она просто выполняет свою работу. Минхо всегда садится за столик в самом углу возле окна и предварительно утаскивает второй стул в другую сторону, чтобы уж точно никто не вздумал подсесть рядом. Незнакомец сидит неподалеку: не за соседним столиком, но при желании Минхо мог бы за ним понаблюдать, если бы имел такую привычку. С досадой Минхо обнаруживает, что вместо кисло-сладкого соуса ему дали сырный. Минхо терпеть не может сырный соус. Как вообще возможно перепутать заказ, когда на все заведение два гостя? Он мог бы подойти к кассе и попытаться сформулировать что-то вроде «not right sauce, no want cheese», но перспектива объяснять что-то по-английски уже заранее утомляет. В этот раз он просто обойдется без него. Через столик раздается негромкое, но отчетливое «fuck». Незнакомец окидывает взглядом пустое помещение, кассу, где на этот раз не оказывается даже уставшей девушки, и останавливается на Минхо. Он машет рукой в его сторону, привлекая к себе внимание, и произносит уже чуть громче, чтобы Ли мог его услышать: — Is this your sweet and sour disaster? Минхо цепляется за ключевые слова, которые понял, активно кивает головой и тыкает пальцем на свой коробок, дважды повторяя слово «cheese». Лицо незнакомца озаряет широкая улыбка, словно он нашел какую-то драгоценность. Затем он энергично подходит к столику, обменивается перепутанными соусами и чеканит «thanks, man» своим странным акцентом. Минхо ловит его взгляд, и изо рта вырывается «ничего страшного» по-корейски. Незнакомец, уже собравшийся было вернуться за свой столик, замирает и забавно приподнимает брови, словно пытаясь понять, почудилось ли ему или он услышал это в самом деле. На губах незнакомца мелькает робкая улыбка, когда он на чистейшем корейском спрашивает: — Вы не местный? — А что, по мне не видно? — Минхо усмехается, наслаждаясь выражением изумления на лице своего собеседника. — По внешнему виду невозможно определить, кто местный, а кто — нет. Это же USA. — Мне казалось, по моим потерянным глазам сразу видно, что я тут случайно оказался. — Мало ли по каким причинам у человека может быть потерянный взгляд. Может, у Вас морская свинка сдохла. Или группа любимая распалась. Боже, надеюсь, у Вас нет любимой морской свинки, которая недавно сдохла, иначе это будет очень неловко. — Нет-нет, никаких свинок. — Это радует. Не то чтобы я что-то имею против свинок… Простите, я несу какую-то чушь, — незнакомец смущенно трет шею, и Минхо это почему-то умиляет. — Откуда вы? — Из Сеула. Глаза собеседника загораются при упоминании знакомого города, губы складываются в мягкую и немного грустную улыбку — он словно вспомнил давно позабытого друга. — Надо же, не думал, что когда-нибудь случайно встречу здесь своего земляка, — по-корейски он говорит тише, чем по-английски, но его голос звучит несколько выше, и эта странная интонация, которая выбивалась из английского предложения, наконец находит подходящее место. Он крутит пуговицу на своей рубашке, переводит взгляд то на поднос с остывающей едой, то на Минхо, и кажется, отчаянно пытается придумать, как продолжить разговор. Возможно, его смущает отсутствие стула рядом со столиком Минхо, как бы невербальный знак «отвалите от меня все». Одна часть Минхо действительно не хочет, чтобы его кто-то тревожил. Но другая, отчаянно скучающая по Корее, цепляется за единственную возможность поговорить на родном языке хоть с кем-то кроме Мёнсо. — Присоединитесь ко мне? — Минхо улыбается, заметив, как брови собеседника метнулись вверх на доли секунды и сам он засиял, как будто на лице яркость увеличили. — Вы не против? — Только стул принесите. Его не нужно просить дважды. Уже через мгновение напротив Минхо появляются второй стул, поднос и человек. — Хан Джисон, — он протягивает руку для приветствия. — Ли Минхо. И можно на ты. Теперь у Минхо появилась вполне законная возможность рассмотреть своего нового знакомого повнимательнее. В глаза сразу же бросается милая родинка на левой щеке, серебряная цепочка на шее, на которой явно что-то висит, но скрывается под воротом футболки, и густые черные волосы, не тронутые краской. От его образа веет чем-то уютным и домашним, а некоторая резкость его движений оттеняется мягкими, нежными чертами лица. Его как будто рисовали, не отрывая карандаша от листа бумаги. — У нас одинаковый заказ, — Джисон указывает пальцем на поднос Минхо, а затем на свой, и усмехается. Действительно: зеленый чай, цезарь ролл, картошка фри и соус к ней — не мудрено перепутать. — Great minds think alike. — Извини, я не говорю по-английски. — Что, совсем? — Совсем. — Когда я переехал из Кореи, тоже первое время ни слова из себя не мог выдавить, хотя до этого сам английский учил. Мне тогда уже тринадцать было — не совсем мелкий, поэтому сложнее далось. — А потом как? — Потом выбора не было: тебя как будто кидают в реку и ты либо тонешь, либо пытаешься грести и выживаешь. А ты давно здесь? — Два года. — И все еще не говоришь? — Джисон прерывается, чтобы сделать глоток чая. Слишком горячий — Хан обжигает язык и бурчит ругательство себе под нос. Минхо чувствует удушающую волну стыда, хотя в голосе Джисона нет никакого осуждения — только чистый интерес. Минхо молча качает головой. — Значит, тебя не бросали в реку, и кто-то гребет вместо тебя. Медвежья услуга. — Я не собираюсь здесь оставаться навсегда, мне все равно, — равнодушно произносит Минхо, лениво ковыряясь картофелиной в соусе. — Не нравится Чикаго? — Не нравится эта страна. Я приехал сюда, потому что… — секундная заминка, — близкому человеку это было важно. А ты почему? — Минхо спешит перевести тему на Джисона, потому что не хочет вдаваться в подробности и тем более рассказывать кому-то постороннему про Мёнсо. Ли уже успел понять, что в Америке людям чаще всего наплевать на его сексуальную ориентацию, но привычка говорить «партнер» вместо «парень» и в принципе избегать любые гендерные указания сидит слишком глубоко, чтобы так просто от нее избавиться. — У меня неинтересная история: отцу предложили хорошую работу, и нас с мамой просто поставили перед фактом. — А тебе здесь нравится? — Да. Сначала было непривычно — все совсем не так, как в Корее. Но со временем перестаешь обращать на это внимание и даже забываешь, что раньше было как-то по-другому. — Скучаешь по Корее? — А разве можно не скучать? — Джисон тепло улыбается — Минхо знает эту улыбку, потому что сам всегда так же реагирует на любые напоминания о доме. — Понимаю. Мне кажется, я никогда не скучал по чему-то больше, чем по Сеулу. Иногда я нахожу на Ютубе видео типа «двухчасовая прогулка по центру» и залипаю на все два часа. Рука даже не поворачивается перемотать или немного скорость увеличить. Минхо не знает, зачем рассказывает ему об этом, но слова как будто сами потоком льются, потому что Хан действительно слушает, в его глазах читается интерес, и есть что-то такое уютное и знакомое в его образе, из-за чего хочется ему доверять. А может быть, это просто иллюзия, и Минхо немного сходит с ума из-за одиночества. — Я первое время тоже так делал, но от этого только тяжелее становилось. В какой-то момент понял, что надо отпустить. — Получилось? — Да. Теперь это такая, знаешь, светлая грусть, а не грусть, от которой хочется в окно выйти. — А ты не думал вернуться когда-нибудь? — Думал, конечно. Но у меня там ничего не осталось. Я не хочу приезжать, только чтобы убедиться, что это больше не мое место. Так у меня хотя бы есть какой-то родной, детский образ Сеула, школы, в которую я успел несколько лет отходить, магазинчик возле нашего дома, где продавали самый вкусный хлеб. Я боюсь вернуться и увидеть, что этого большего нет. — В Сеуле и сейчас хорошо, — Ли улыбается, вспоминая родной город. — Шумно, конечно, многолюдно, пестро, но зато никогда не чувствуешь себя одиноко. Когда ты в городе, ты словно часть целого, даже если совсем один. А здесь такого нет. Здесь даже как будто гуляют реже. — Да, здесь каждый сам за себя... С какой-то стороны это даже хорошо: учишься зависеть только сам от себя, и если вдруг остаешься один, то это… это почему-то уже не вызывает такого ужаса. Кажется, что подсознательно ты всегда к этому был готов. Что-то немного надламывается в уверенном голосе Джисона, и он, кажется, сам это замечает и смущается своей минутной слабости. Когда он говорил про Сеул, Минхо тоже чувствовал грусть в его словах, но то действительно была светлая, даже немного приятная грусть. Эти же слова пропитаны чем-то мучительно тоскливым — здесь скрывается совсем другая, более мрачная история. Минхо не только слышит это в его притихшем голосе, но и видит в слегка потухших глазах и напряженно сжатых губах. Всего на несколько секунд — но этого хватает, чтобы Минхо почувствовал прилив какой-то необъяснимой жалости к этому едва знакомому незнакомцу. Ненадолго повисает молчание: Джисон залпом допивает остатки чая, сминает в руке пустую бумажную упаковку из-под картошки и кидает ее в пустой стаканчик вместе с тем, что осталось от соуса. — Спасибо за компанию, Минхо. Я уже сто лет не говорил ни с кем по-корейски не по интернету. — Взаимно, — Минхо поднимается с места и шутливо кланяется Джисону. Хан смеется и кланяется в ответ. Минхо последний раз окидывает его взглядом, торопливо машет рукой на прощание и быстрым шагом направляется домой. Он почти хочет сказать ему напоследок что-нибудь еще, попросить номер телефона, не дать им потеряться вот так глупо, ведь не так часто случайно встречаешь кусочек родины за тысячи километров от нее. Но почему-то не говорит. И возможно, это к лучшему.