sweet and sour disaster

Две машины столкнулись на оживленном перекрестке. Несколько взъерошенных, покрасневших от гнева мужчин активно размахивают руками и кричат друг на друга. На дороге образовалась пробка — попеременно раздается протяжное гудение машин, которые находятся слишком далеко от места происшествия и не понимают, почему движение встало. Из открытого окна одной из машин громыхают басы — какие-то хиты очередного чернокожего рэпера, которого облизывают на всех премиях и забудут, как только появится следующий. Минхо, идущий в сторону магазина пластинок, слышит лишь отголоски этой какофонии уличных звуков. Битсы, купленные Минхо еще в Сеуле на свою первую премию, плотно прилегают к ушам и почти не пропускают посторонний шум. Размеренный мужской голос в наушниках несет всякую чушь про духовные практики, дзен и энергетические поля — Минхо даже не вслушивается. Он часто скачивает аудиокниги на корейском, чтобы включать их на улице, слушать родную речь и хотя бы так ощущать иллюзию дома. Сначала Минхо пробовал слушать художественные книги, но в процессе всегда углублялся в свои размышления, терял нить повествования, раздражался, перематывал назад, в какой-то момент терялся снова и так по кругу. Мотивационные книги-пустышки стали идеальным решением. Минхо даже не нужно вникать, что ему вещают — в каждой книге говорят примерно об одном и том же, только разными словами. Прохожий, на вид такой же потерянный иностранец, как сам Минхо, аккуратно дотрагивается до его плеча, пытаясь привлечь внимание. Минхо сдвигает один наушник в сторону, пытаясь понять, что от него хотят, но оживившийся человек тут же начинает ворковать по-английски со скоростью слишком-много-слов в секунду. Кажется, он спрашивает дорогу (Минхо даже улавливает что-то похожее на «How can I get to», но все остальное сливается в непонятную кашу). Минхо произносит уже набившее оскомину «Sorry, I don’t speak English» и двигается дальше, вернув наушник на место. Диктор вдруг начинает вещать о том, что привязанность к человеку, как и любая другая привязанность (к еде, алкоголю, наркотикам — все одно), возникает из-за потребности заглушить боль, и когда проходит первоначальная эйфория от этой привязанности, остается лишь первоначальная боль, усиленная болью неоправданных ожиданий. Минхо раздраженно нажимает на паузу, но наушники не снимает. Он всегда так делает, когда надоедает слушать книги, потому что людей в наушниках реже тревожат прохожие. Конечно, всегда находятся исключения — как, например, сегодня, но случается это крайне редко. Минхо уже почти доходит до места, когда звонит телефон. Минхо никогда не смотрит, кто ему звонит, потому что в Америке может звонить только один человек. — Мёнсо, что такое? — Малыш, привет! Я сегодня пораньше освободился, пришел домой, а тебя нет. — Да, я… Я вышел прогуляться. — Ты далеко от дома? Подобрать тебя? Минхо ежится от формулировки. — Нет, но я хотел зайти кое-куда. — А… — в трубке раздается огорченный вздох. — Я просто подумал, что мы могли бы вместе куда-нибудь сходить. Или остаться дома и заказать что-нибудь вкусненькое. А то я скоро уеду и… Минхо мог бы сказать, что сейчас не может вернуться. Мёнсо бы расстроился, но в итоге все равно смирился бы и сделал бы вид, что все в порядке. Правда, актер из Мёнсо никудышный, так что Минхо все равно увидел бы по его потускневшему взгляду, как ему грустно и одиноко. Минхо видит этот побитый взгляд всякий раз, когда отказывается идти куда-либо с Мёнсо, проводить с ним время, заниматься с ним любовью. Минхо ненавидит, что его причиной всегда является он, и поэтому старается как можно чаще говорить да. Это меньшее, что он может сделать для Мёнсо. — Хорошо, я скоро буду. — Ты ангел. Люблю тебя! — Я тоже. Мёнсо, кажется, хочет сказать что-то еще, но Минхо сбрасывает звонок. Надо бы перезвонить, но у Минхо нет на это сил. В Корее они проводили друг с другом каждую свободную минуту, и иногда это тяготило. Днем — смена в кафе и общение с сотней людей, вечером — Мёнсо, который следует по пятам и не дает отдышаться. Минхо мечтал о возможности побыть одному. Иногда он специально возвращался с работы медленнее, чем мог — выбирал длинный путь, пропускал нужный автобус, заходил по пути в Макдак и нагло врал Мёнсо, что его задержали из-за какого-нибудь косяка после смены. После переезда в Америку личного пространства стало больше, чем когда-либо: Минхо больше не нужно было работать, а Мёнсо — наоборот — с утра до вечера проводил на работе. Они делят только вечера, ночи и два выходных. Но даже этого в какой-то момент становится слишком много. Минхо не понимает, как можно одновременно так жутко тосковать по человеческому общению и так отчаянно желать уединения. Наверняка, в психотерапии для этого имеется какой-нибудь диагноз, но Минхо не хочет об этом знать. Дома у телевизора терпеливо ждет Мёнсо, а на журнальном столике стоят две тарелки с ароматным пибимпапом, заказанным из корейского ресторанчика неподалеку. На вкус — небо и земля по сравнению с тем, что готовят в любой, даже самой захудалой забегаловке Кореи, но Минхо все равно улыбается попытке парня поднять ему настроение. Мёнсо уже давно понял, что Минхо чувствует себя не очень счастливым в этой стране. Минхо спешно переодевается и приникает к Мёнсо, который с готовностью обвивает его руками за талию. В телевизоре мелькает какая-то нудная дорама, и Минхо даже не пытается вникнуть в сюжет. Спустя пять серий Минхо чувствует, как его потихоньку начинает одолевать сон. Обманчивое чувство, потому что стоит ему улечься в постель и поддаться искушению, как сонная нега тут же исчезает, уступая место усталости и головной боли, от которой помогают только две таблетки аспирина. Но в руках Мёнсо тепло и уютно, и Минхо позволяет себе задремать — жалкое подобие полноценного сна, но лучше, чем совсем ничего. Ладони Мёнсо рисуют невидимые круги на коже, быстрыми движениями пересчитывают ребра и возвращаются обратно к животу. Это приятно до тех пор, пока одна рука не начинает проникать под резинку домашних штанов. Медленно, ненавязчиво и так же ласково, как гладила до этого в других местах, но Минхо чувствует, как все его тело каменеет. В один момент руки Мёнсо из теплых и мягких стали ощущаться как липкие и обжигающе горячие. Хочется выпутаться из его объятий, натянуть на себя дополнительный слой одежды, залезть под плед — что угодно, лишь бы уйти от этих нежеланных прикосновений. Впрочем, Мёнсо и сам понимает, что Минхо никак не реагирует на его ласку, в последний раз обводит пальцами выступающую тазовую косточку и перемещает руки обратно на живот Минхо, поверх тонкой ткани футболки. Минхо слышит тихий тяжелый вздох, но делает вид, что крепко спит. Мёнсо никогда не настаивает. Мёнсо такой понимающий, что Минхо хочется накричать на него, чтобы вызвать хоть какие-то эмоции. Минхо ненавидит себя каждый раз, когда не находит сил ответить на его прикосновения, прижаться ближе, поцеловать — хоть что-нибудь. Когда-то это получалось на удивление просто. Может быть, дело было в подростковом любопытстве, может — в новизне ощущений, может — во всем сразу, но они буквально не могли оторваться друг от друга. Минхо сходил с ума от ощущения, что кто-то может так сильно его любить, и ему не оставалось ничего другого, кроме как пытаться отвечать с той же страстью. Минхо не помнит, в какой момент поцелуи стали реже, прикосновения — нежеланнее, а занятия любовью превратились в какую-то рутинную обязанность, которую иногда приходилось исполнять. Минхо может поклясться, что любит Мёнсо — настолько, насколько его прогнившее сердце на это способно. Он не уверен, что смог бы любить кого-то сильнее. Но со временем эта любовь окончательно трансформировалась во что-то родственное. Когда первоначальный всплеск гормонов сошел на нет, осталось все, что угодно — кроме сексуального влечения. Минхо читал об этом во всяких дурацких женских журналах — такое случается сплошь и рядом. Говорят, любовь живет три года, но Минхо сказал бы, что это скорее про страсть. С другой стороны, у Мёнсо, кажется, даже спустя восемь лет живет и любовь и страсть, значит, дело в самом Минхо. Может быть, он просто не способен любить. Утром Мёнсо не кажется расстроенным, то и дело целует Минхо в щеку и носится по дому в поисках всех нужных вещей для недельной поездки. Мёнсо не злопамятный, поэтому каждый день с ним все как будто обнуляется. Даже если накануне вечером они слегка повздорили или Минхо его чем-то расстроил, наутро об этом больше никто не упоминает, а Мёнсо ведет себя, как обычно. Они никогда не ссорятся. Иногда могут поспорить по мелочам, но Мёнсо всегда отступает, прежде чем их недопонимание перерастает во что-то большее. Если Минхо вдруг повышает голос, Мёнсо кладет руку ему на плечо и просит говорить тише. Мёнсо не любит конфликты и в большинстве случаев принимает позицию Минхо, даже если тот не прав и сам это понимает. Мёнсо с каким-то раздражающим энтузиазмом смакует фразу: «Мы уже восемь лет вместе и никогда не ссоримся». В глубине души Минхо считает это сомнительным поводом для гордости, но часто сам не находит в себе сил обсудить какую-нибудь проблему и выбирает лишний раз промолчать и проигнорировать в надежде, что оно само как-нибудь наладится. Минхо помогает Мёнсо собрать вещи: Мёнсо все время пропадает на работе и плохо ориентируется, где и что находится у них дома. В благодарность за помощь Мёнсо зовет Минхо в кафе, провести последние часы перед разлукой вместе. На улице впервые за последние пару недель стоит жара, и Минхо предпочел бы остаться дома, но они давно не выбирались куда-то вдвоем из-за напряженного графика Мёнсо. Кафе совсем недалеко от дома, так что Минхо натягивает первое, что вываливается из шкафа, в отличие от Мёнсо, который скорее умрет, чем выйдет из дома в непрезентабельном виде. Возможно, в этом есть смысл, потому что буквально в нескольких шагах от кафе их сносит ураганом чужой энергии, и оглушительно громкое «I can’t believe my eyes!» раздается совсем близко. Перед ними — молодой красивый мужчина, приблизительно их ровесник и тоже кореец. Высокий, стройный, с коротким обесцвеченным ежиком на голове и яркой, как будто приклеенной улыбкой на губах. Эта улыбка, небрежность в движениях и фамильярность в обращении выдают в нем американское происхождение. Возможно, он даже никогда не бывал в Корее. Минхо не слышит в его голосе той родной мелодии, какую заметил прошлой ночью в речи Джисона. Судя по тому, как загораются глаза Мёнсо, он довольно хорошо знает этого незнакомца. Они бурно общаются по-английски, совершенно не обращая внимания на Минхо, но ему и не хочется, чтобы про него вспомнили. Наоборот спрятаться бы куда-нибудь подальше, чтобы его не заметили вовсе. Тем не менее, в какой-то момент раздается полное энтузиазма «and who’s that?» с указанием пальцем в его сторону, и Минхо неловко машет рукой в его сторону в качестве приветствия. Мёнсо быстро по-корейски сообщает Минхо, что это его бывший коллега по работе Хонджун, а затем снова возвращает внимание к Хонджуну. — This is my partner Minho. We’ve been together for eight years, — с гордостью произносит Мёнсо. Минхо распознает эту фразу, потому что слышал ее миллион раз за те два года, что они здесь живут. — Wow, that’s impressive, dude! — Хонджун присвистывает и поднимает большой палец вверх в одобрительном жесте. Диалог продолжается еще несколько минут. Мёнсо то и дело кивает в сторону Минхо и даже пару раз произносит его имя, но Минхо не понимает, о чем идет речь, продолжает неловко улыбаться и молится всем несуществующим богам, чтобы эта неловкая ситуация прекратилась. Когда звучит долгожданное «see ya 'round», Минхо наконец выдыхает. — Прости, малыш, я просто не видел Хонджуна с прошлого года после его увольнения. Он был первым человеком, с которым я подружился здесь, — виновато произносит Мёнсо. — Почему ты извиняешься? Все в порядке, — Минхо ободряюще улыбается. По правде говоря, ему наплевать, с кем общается Мёнсо. Его больше беспокоит, когда рядом кто-то говорит на незнакомом языке, даже упоминает его, а он не понимает ни слова. Мёнсо мог бы хотя бы попытаться включить его в их беседу. Он бы очень хотел почувствовать что-то кроме обиды — например, ревность, но ему порой кажется, что он просто не запрограммирован на эту эмоцию. В кафе заняты почти все столики, и приходится сесть прямо в центре. Отовсюду раздаются чужие голоса; то и дело мелькают какие-то лица и снуют официанты. — Good evening! My name’s Rebecca, and I will be your waitress today. Are you ready to order? — миловидная девушка в черно-белом костюме и с блокнотом в руке приветливо улыбается и смотрит на Минхо, ожидая ответа. Редкая ситуация, потому что обычно Мёнсо даже визуально воспринимается как лидер в их паре. — Yes. I am want… — начал было Минхо. Откуда-то возникает желание хотя бы попытаться объясниться по-английски и перестать чувствовать себя таким беспомощным всякий раз, когда кто-то к нему обращается. Это его шанс — официантка сама выбрала его. — Детка, не переживай, я все закажу сам, — прерывает его Мёнсо и продолжает, уже обращаясь к официантке: — Sorry, he can’t speak English, but you can talk to me. We’d like… Минхо даже не успевает отреагировать. Такие ситуации возникают часто, хотя в первое время после их переезда он никогда о помощи не просил и сам пытался худо-бедно объясниться с американцами. Обычно у Мёнсо не хватало терпения, он прерывал его на полуслове и быстро объяснял, что им было нужно. С каждым таким разом у Минхо пропадала всякая мотивация с кем-либо разговаривать. Да и зачем? Рядом всегда Мёнсо. Минхо никогда не сможет говорить так свободно, не раздумывать по минуте над каждым словом и не стесняться своего жуткого акцента. Это обычная ситуация, но почему-то в этот раз Минхо злится и едва удерживается, чтобы не воскликнуть: «Какого черта? Кто тебя просил?» Невольно вспоминается случайно брошенная Джисоном фраза о том, что за него кто-то гребет и не дает ему научиться плавать. Минхо жует еду, не чувствуя вкуса, и молчит: казалось, из него разом выкачали все силы. Мёнсо чувствует его раздражение, но изо всех сил пытается избежать конфликта, болтает за двоих, рассказывает какие-то дурацкие истории про работу и то и дело подкладывает Минхо еду из своей тарелки, чтобы он попробовал что-нибудь новое. Но в конце концов устает и Мёнсо. Дорога до дома проходит в тяжелом молчании. Перед сном Мёнсо еще раз перепроверяет чемодан и сумку с документами. — Буду по тебе скучать, — шепчет уже в кровати Мёнсо, уткнувшись носом в шею Минхо. Минхо отрешенно проводит пальцами по волосам парня. — Это всего лишь неделя, — успокаивает Минхо. Он мог бы сказать, что будет скучать тоже, но это была бы ложь. Минхо знает лишь, что ему будет не хватать чьего-то присутствия рядом, потому что он никогда не оставался в одиночестве дольше, чем на пару дней. Одиночество пугает: посторонние звуки ночами становятся громче, пространство как будто расширяется и давит своими размерами, а отсутствие живого общения сводит с ума. Минхо помнит это, потому что еще в Сеуле Мёнсо на пару дней уезжал вместе с группой в другой город, и эти два дня тянулись, как несколько бесконечностей. В этот раз Минхо тоже страшно — но уже не так, как в Корее. Здесь он и так большую часть времени проводит один. — Я буду звонить каждый день. Между Чикаго и Хьюстоном нет разницы во времени, так что можно не подгадывать, — сонно бормочет Мёнсо. — Хорошо, будем постоянно на связи, и время пролетит быстро. Мёнсо засыпает, кажется, даже не услышав ответа Минхо. Подождав ради приличия еще несколько минут, Минхо привычно выпутывается из объятий парня и присаживается на пол возле прикроватной тумбочки. Внутри лежит несколько книг с закладками на первых страницах — начатые и незаконченные; толстый блокнот в красивой кожаной обложке — подарок от Мёнсо, который впрочем так и остается пустым, потому что за все два года в Америке Минхо не написал ни строчки, а между чистыми листами — восемь совместных фотографий, сделанных в разные годы. Выбирал и распечатывал фото тоже Мёнсо. Минхо раскладывает их по ковру в хронологическом порядке: на каждом снимке он улыбается, но огонь в глазах как будто с каждым годом потихоньку угасает. Замечает ли это Мёнсо? Часы показывают два — будильник Мёнсо должен прозвенеть в половину шестого. Минхо снова оказывается в уже знакомом пустом Макдоналдсе, разве что на кассе стоит уже другая уставшая девушка — ее Минхо еще ни разу здесь не видел. Возможно, новенькая. В этот раз Минхо берет привычный заказ и выходит на улицу: в небольшом пространстве возле кафе — два столика со стульями, а немного поодаль — возле высокого дерева — какая-то богом забытая лавочка, куда и садится Минхо. Территория Макдака огорожена низким забором. Минхо может наблюдать, что происходит вокруг, но его самого видно, только если хорошенько приглядеться. Сам Минхо поглядывает в сторону входа всякий раз, когда кто-то хлопает дверью, ощущая какое-то странное волнение и мысленно отчитывая себя за это. Когда картошка съедена, а чай — выпит, Минхо зачем-то продолжает гипнотизировать дверь. «Еще пять человек — и пойду домой». — Кого-то ждешь? — знакомый голос раздается совсем близко и с другой стороны. Резко развернувшись, Минхо натыкается на хитрый взгляд Джисона и не может удержать улыбки. Хан одет в объемный красный свитшот, широкие джинсы и кепку — кто вообще ходит в кепке ночью? Минхо невольно задается вопросом, сколько ему лет и чем он занимается по жизни. Но одиночество сильнее здравого смысла. Минхо согласился бы дружить даже с торчком-сутенером, если бы тот оказался приятным малым. Джисон, конечно, на сутенера не походит, но вот насчет торчка Минхо уже не так уверен. — Нет. А ты следишь за мной? — Nope. Но я рад, что ты здесь оказался. Подождешь меня? Минхо кивает, немного сбитый с толку прямотой Джисона. Сегодня он уже не так нервничает и говорит свободнее, чем вчера. Внутри Минхо просыпается какое-то непонятное предвкушение. Хотя бы самому себе можно признаться, что он не случайно пришел сюда сегодня в то же самое время, что днем раньше. Минхо почему-то чувствовал, что они увидятся снова. Хорошо, что есть еще пару часов, прежде чем нужно будет уходить домой. Джисон возвращается с тем же самым заказом, что и вчера. Минхо морщится, унюхав аромат сырного соуса, в который Хан с большим энтузиазмом макает картошку фри, но предпочитает это никак не комментировать. — И часто ты здесь по ночам тусуешься? — с набитым ртом спрашивает Джисон. — Весьма. — Не страшно? Мало ли тут отморозков. Минхо хочет съязвить: «Вроде тебя, что ли?» Но решает не отпугивать нового знакомого своим сарказмом вот так сразу. Хотя Джисон, кажется, не из тех, кто легко обижается на глупые шутки. Скорее, именно он их обычно и инициирует. — Да мне как-то все равно, если честно, — Минхо пожимает плечами. — Типа убьют и убьют, и гори оно все огнем? — Типа того. Но я не думаю, что вообще кому-то сдался, с меня даже взять нечего. — Пришибить могут и просто так. Лицом не понравишься, например. — У меня прекрасное лицо! — притворно обиженно отвечает Минхо, проводя ладонью по своей щеке. — Мне нечего возразить, — Джисон пытается игриво подмигнуть, но впечатление несколько смазывается из-за картофелины, которая выскальзывает из его пальцев и падает прямо на землю. Пока Джисон пытается поднять ее с асфальта, туда же следует и несчастный соус. Минхо так громко хохочет, что давится смехом и закашливается. — Эй, негоже смеяться над убогими. — Ну-ну, не расстраивайся. Я понимаю, что мой магнетизм слишком отвлекающий. Давай куплю тебе что-нибудь? — отсмеявшись, предлагает Минхо. — Да пофиг. Пойдем лучше пройдемся немножко, если ты никуда не торопишься. — Пошли. Только мне нужно домой через два часа. — Что, злая мачеха вернется с бала? — Типа того, — Минхо качает головой и криво улыбается. Джисон каким-то образом чувствует, что он не хочет развивать эту тему, и переводит разговор в другое русло. Минхо благодарен ему за это. Может, как-нибудь в другой раз. Хотя почему он вообще решил, что другой раз будет? Начинает светать, небо потихоньку окрашивается в светлые оттенки, но ярко-горящие фонари продолжают создавать иллюзию ночи. Людей на улицах практически нет: впрочем, их и днем не так уж и много, потому что все предпочитают перемещаться на машинах. В Америке редко гуляют — разве что туристы в самых очевидных местах. Говорят, центр города чуть ли не опаснее окраин: стоит повернуть в какой-нибудь неудачный переулок, можно в лучшем случае остаться без кошелька и телефона. Минхо пока ничего подобного не испытывал, но у него в принципе немного сбито чувство самосохранения. Он почти не шутил, когда сказал Джисону, что ему все равно, если кто-нибудь захочет его пришибить. Небоскребы, похожие как один, медленно сменяют друг друга, чем дольше они идут. В зеркальных отражениях витрин Минхо то и дело посматривает на себя и едва знакомую фигуру рядом: новое странное чувство. — Минхо, чем ты занимаешься по жизни? Кроме как по криминальному Чикаго посреди ночи разгуливаешь с незнакомцами, которые могут оказаться маньяками. Минхо закатывает глаза на реплику Джисона — тот каким-то неведомым образом это замечает и начинает хихикать. Минхо подмечает, что у него ужасно заразительный смех. — Ты не похож на маньяка. — Так говорят про большинство маньяков. Вспомни Теда Банди. — Если бы ты хотел, ты бы меня уже убил, разве нет? — Может быть, я втираюсь к тебе в доверие? Ну типа знаешь, как в Ганнибале было: животное, которое убивают в страхе, не такое вкусное. — Ты ужасающе много знаешь про маньяков. Может, мне и правда нужно от тебя бежать, — Минхо бросает нахмуренный взгляд на Джисона, который в ответ напускает на себя суровый вид: сжимает губы, сдвигает брови и раздувает ноздри. Минхо с трудом подавляет смешок. — Ну, в любом случае уже слишком поздно, а так хоть проведу последнюю ночь за приятной беседой. — Про маньяков? — Любая беседа не на английском языке — уже приятная. — Oh, the bar is that low… Зря ты так про английский. Это же просто инструмент коммуникации. Хочешь, научу тебя полезным фразам? Вот, например: «You’re a fucking cunt» which means «ты прекрасный человек». — Джисон, я не настолько тупой, я знаю, что такое cunt. — Ага, значит кейс не настолько безнадежный, — глаза Джисона загораются энтузиазмом, он потирает ладони друг о друга, будто готовясь к чему-то грандиозному. — Тогда давай что-нибудь полезное. Например: Jisung, you’re the coolest person in the world. — И как мне это в жизни пригодится? — Минхо смеется. Джисон говорит по-английски чище, чем большинство американцев, которых он встречал за последние два года. Может быть, потому что Джисон слишком сильно старается звучать правильно, чтобы не выдавать своего иностранного происхождения, может быть, говорит медленнее и четче специально для Минхо. В любом случае, Минхо уже в который раз за ночь ловит себя на том, что понимает многие фразы на английском, случайно брошенные Джисоном в ходе беседы. Хан делает это неосознанно, даже не обращает на это внимания. Бывает, правда, забывает, как сказать что-нибудь по-корейски: вертит английское слово на языке, которое, впрочем, ни о чем не говорит Минхо, беспомощно машет руками в воздухе и пытается объяснить это на корейском, что тоже не всегда помогает. Джисона это мало волнует, потому что он тут же переключается на другую тему. Минхо бы на его месте ловил панику за паникой. — Ты и это понял? Может, ты просто врунишка и притворяешься, что не понимаешь, потому что тебя бесят люди и тебе не очень хочется с ними разговаривать? — Хотелось бы, чтобы это было так, — Минхо грустно улыбается. — Хорошо, давай тогда вернемся к «Jisung, you’re the coolest person in the world». — Jisung, you’re the coolest person in the world, — послушно повторяет Минхо. — Aww, thanks, man. I know, — хихикая, отвечает Джисон. Ужасно гордый собой. Они почти проходят мимо круглосуточного Jewel-Osco, но Джисон тащит Минхо внутрь, потому что ему срочно хочется чего-нибудь сладкого. На глаза попадается коробка с кексами-твинкис. Минхо говорит, что никогда их не пробовал, ловит осуждающий взгляд Джисона и узнает, что, оказывается, их изобрели именно в Чикаго и вообще, «это просто кощунство — жить здесь и ни разу их не попробовать». Они выходят из супермаркета и идут к практически пустой парковке, где Джисон садится прямо на бордюр. Минхо, поколебавшись пару мгновений, присоединяется к нему. Джисон вскрывает коробку и протягивает упакованный кекс Минхо со словами: — Сейчас ты познаешь вкус блаженства. Кекс действительно оказывается вкусным: мягкое воздушное тесто тает во рту, сливочная, в меру сладкая начинка оставляет приятное, не приторное послевкусие. И рядом, иногда задевая плечом плечо Минхо, сидит Джисон, с удовольствием уплетая сладость. На лице такой нескрываемый детский восторг, что Минхо едва сдерживает улыбку. — И правда вкусно, — говорит Минхо и тянется за еще одним. — Еще в Чикаго обалденные donuts, хотя самые вкусные обычно в каких-нибудь забегаловках на окраине, задолбаешься добираться. В центре часто просто всякие хипстерские места, там больше денег на обстановку тратят, чем на еду, тесто резиновое, есть невозможно. — Буду иметь в виду. Я вообще не очень часто куда-то поесть хожу, проще на дом заказать. — Это, конечно, да, но не везде есть доставка, особенно в каких-то маленьких неочевидных местах, а там, по моему опыту, еда как раз самая вкусная. — Ты так оживленно говоришь о еде. Даже оживленнее, чем о маньяках, — смеется Минхо. — Прости, я много болтаю, да? — Джисон смущенно отводит взгляд в сторону, снимает кепку и начинает крутить ее в руках. — Нет, в самый раз. — Просто в последнее время редко с кем-то удается вот так о всякой ерунде пообщаться. — Я очень понимаю, правда. У меня тут тоже не то чтобы много друзей-товарищей. — Ты пинай меня, если что. Если вдруг говорю много или несу белиберду. — Не переживай, я не думаю, что это понадобится. Минхо хочется подкрепить свои слова физическим контактом — приобнять или хотя бы просто похлопать по плечу, чтобы Джисон расслабился и не думал, что якобы его раздражает. Но они, кажется, еще не настолько близки. Минхо надеется, что Джисон и так его поймет. Этой ночью Минхо не узнает ничего нового о своем знакомом, зато вместе с Джисоном они выучивают еще несколько фраз на английском (которые звучат в голове голосом Джисона и почему-то запоминаются почти сразу же), обсуждают корейские заведения в Чикаго (оба сходятся на том, что они полная дрянь по сравнению с настоящей корейской кухней) и договариваются о встрече следующей ночью на том же месте в то же время. Минхо предвкушает эту встречу, потому что ему не нужно будет никуда торопиться, и может быть, получится узнать Джисона получше. Минхо не хочет думать, зачем ему это так необходимо. Джисон провожает его почти до дома, всучивает коробку с оставшимися твинкис и крепко пожимает руку на прощание. Минхо долго смотрит ему вслед, сжимая руку в кулак, чтобы сохранить кусочек чужого тепла, и отчего-то чувствует себя подлецом. Он не собирается рассказывать Мёнсо о Джисоне: хочется оставить хоть что-то только для себя, потому что они с Мёнсо и так переплетены во всех мыслимых и немыслимых аспектах жизни. Минхо просто нравится общаться с Джисоном: он веселый, милый и напоминает ему о доме. Минхо не делает ничего плохого. По какой-то причине даже в голове это звучит не слишком убедительно. Минхо заходит в квартиру за полчаса до будильника, ложиться спать — бессмысленно. Переодеться, умыться, почистить зубы, расчесать растрепанные ветром волосы, успокоить учащенное после прогулки дыхание. Минхо как-то поделился с Мёнсо, что иногда выходит гулять по ночам, за что получил неодобрительный взгляд и тираду о том, как опасно на улицах Чикаго в темное время суток, и если Минхо наплевать на самого себя, то надо быть аккуратнее хотя бы ради него. Минхо понимает, что он так своеобразно пытается о нем заботиться, но после этого предпочитает отмалчиваться о своих ночных вылазках. Если Мёнсо и замечает что-либо, то выбирает не упоминать это. Как и в большинстве их разногласий. — Have a nice trip, Мёнсо, — Минхо улыбается, проводя рукой по пиджаку Мёнсо, чтобы стряхнуть невидимую пылинку. Эту фразу они тоже сегодня разучивали с Джисоном. Парень хмурится. — Почему по-английски? — Я… — Минхо вдруг становится неловко, как будто он только что разболтал чужой секрет. — Не знаю, просто надоело чувствовать себя беспомощным, как маленький ребенок. Хочу подучить. — Все в порядке, малыш, — Минхо больно прикусывает щеку — это обращение уже давно действует ему на нервы, и он даже упоминал об этом Мёнсо несколько раз, но тот забывал об этом спустя какое-то время и продолжал так его называть. — Ты не обязан это делать. Мне приятно заботиться о тебе. — Хорошо, Мёнсо. Безопасной дороги туда и обратно, — Минхо слегка склоняет голову и оставляет короткий поцелуй на его щеке. Мёнсо тянется к его губам, но Ли закашливается, делая вид, что поперхнулся воздухом. — Твои глаза сегодня не такие, как всегда. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, малыш. Просто… Ничего, не обращай внимания. Я пойду. Мёнсо приобнимает Минхо на прощание и выходит из квартиры. Минхо заходит в ванную и смотрит на себя в зеркало. Ничего необычного: слегка помятый вид, синяки под глазами от недостатка сна и свежий комариный укус на шее — вместе с жарой проснулись и эти мерзкие создания. Слова Мёнсо вызывают беспокойство, словно Минхо — преступник, а Мёнсо почти поймал его на месте преступления. Минхо определенно нужно выспаться.