sweet and sour disaster

Пятидесятый хайвей, пересекающий страну пополам, недаром называют самой одинокой дорогой в Америке. Бесконечные пустынные равнины с пересохшей желтоватой травой, тянущиеся на сотни миль горы, каменистые каньоны и ни единой живой души — только такие же загруженные траки со всей мощи несутся к пунктам назначения. Из раскрытых окон обдувает прохладным влажным ветром: ливень остался давно позади, но его послевкусие все еще ощущается в воздухе. Даже Чикаго не может похвастаться такой пьянящей свежестью. Телефон Минхо лежит на передней панели: из динамика раздаются хиты нулевых из плейлиста, который так долго и тщательно составлял Джисон. Для него это не просто музыка — целая история школьных лет. Минхо наблюдает, как Джисон, не отрывая внимательного взгляда от дороги, громко и с чувством подпевает любимым песням, и почти может представить, как в десять лет, еще будучи школьником в Корее, тот сидел у телевизора и с таким же блеском в глазах пытался подпевать английским песням, тогда еще не зная языка. Они в дороге всего неделю, но от мысли, что в конце августа придется возвращаться в привычную рутину, уже заранее становится немного тоскливо. Джисон водит плавно и аккуратно, так что даже семьдесят пять миль в час — почти предельная скорость для трассы, по которой они едут — ощущаются, как убаюкивающее покачивание в колыбельной. Ужасно хочется спать. Из-за черных сгустившихся туч два часа дня кажутся поздним вечером, и даже громкая музыка не останавливает Минхо от того, чтобы незаметно для себя провалиться в сон. Где-то в полудреме он чувствует, как машина ненадолго останавливается, все вокруг затихает, а его обволакивает приятным теплом: Джисон накрывает его пледом. Движение возобновляется, как и музыка — но уже гораздо тише и без аккомпанемента чужого голоса. Жаль, ведь у Хана такой изумительный голос. Минхо сказал бы ему об этом — в тысячный раз, если бы сон хотя бы ненадолго выпустил его из своих цепких лап. Когда глаза открываются в следующий раз, за окном еще мрачнее, чем ранее — но неясно, то ли это от хмурых грозовых туч, то ли он просто умудрился проспать до самого вечера. — Ну что за чертовщина? — недовольно бурчит Минхо, потирая глаза. — Мне постоянно хочется спать. Я так пропущу все самое интересное. — Я разбужу тебя на самом интересном, — отзывается Джисон, отрываясь от дороги на пару мгновений, чтобы оценить состояние Минхо. У Ли волосы взъерошены, на щеке отпечатался шов от пледа, в который он вжался во сне, под глазами пролегли темные мешки — даже одного беглого взгляда в зеркало заднего вида хватает, чтобы оценить масштабы катастрофы. А Джисон все равно при виде него улыбается так же, как когда они смотрят видео с котятами в тиктоке. — Кого ты обманываешь? Тебе всегда жалко меня будить. — А почему ты такой милый, когда спишь? В смысле… — Хан будто сам смущается тому, что сказал, и пытается вырулить ситуацию в своей привычной неловкой манере, — ты и когда не спишь тоже милый, ты всегда милый, я не имел в виду… — Хани, relax, — Минхо усмехается и взъерошивает и без того растрепанные волосы Джисона. Уже так отросли, что еще чуть-чуть — и можно будет собирать в хвостик. Минхо как-то обмолвился, что с длинными волосами Хан похож на рок-звезду, и с тех пор он реже ходит к парикмахеру. — Я недавно смотрел видео с сомнологом на ютубе. Он говорит, что, если человек не поспит одну ночь, его организму потребуется в среднем пять дней полноценного здорового сна, чтобы восполнить недостаток. Представляешь, да? А у тебя были проблемы со сном почти два года. — Получается, всего десять лет, и я снова буду в строю? Звучит многообещающе, — Минхо зевает, вызывая у Джисона короткий смешок. Они подъезжают к одиноко стоящей заправке, которая и кафе, и минимаркет, и заправочная станция, и туалет с душем в одном лице. На парковке — три таких же, как у Джисона, огромных трака, но ни одного водителя не видно: либо разбрелись по территории заправки, либо спят внутри машин на надувных матрасах. Минхо бредет в душ в надежде освежиться и хоть немного проснуться, а Джисон — в Сабвэй, где покупает им по сэндвичу и газировке. Желудок сводит от бесконечных бутербродов, гамбургеров и прочей дряни. Джисон уже давно адаптировался к такому питанию, а вот Минхо все еще находится на стадии отрицания. На днях они заехали в ресторан домашней кухни и оставили там почти сотню долларов на двоих. У Минхо десяток седых волос прибавилось на голове в тот момент, когда он увидел чек. Джисон даже бровью не повел. Хан к деньгам относится проще, несмотря на то, что порой ему все еще приходится сильно ужиматься в расходах. За последние пару лет он смог не только выкупить машину у Криса, но и купить еще одну и даже посадить туда водителя. Правда, первые полгода подержанный трак, купленный за половину стоимости на онлайн-аукционе, приносил больше расходов и головной боли, чем доходов. Джисон справился и с этим. И сейчас порой возникают непредвиденные траты, но у Хана на такие случаи всегда есть подушка безопасности. Минхо же всю жизнь даже близко к деньгам не подпускали, потому что он всегда зарабатывал меньше партнера, а значит, и участвовать в финансовых делах не имел права. Только сейчас, преодолев рубеж тридцатилетия, он потихоньку учится здоровым отношениям с деньгами. Частенько эти отношения похожи на американские горки: он то тратит без меры, то ужимается и экономит чуть ли не каждый цент. Поэтому присутствие рассудительного Джисона привносит в жизнь некий баланс. Джисон сидит за столиком у большого окна на высоком стуле, скроллит ленту в инстаграме, жует сэндвич и молчаливо подвигает Минхо его еду, когда он садится рядом. В пустом кафе свободного места так много, что можно хоть в догонялки играть, но Минхо все равно усаживается настолько близко, чтобы их плечи соприкасались. Иногда он все еще не верит, что Джисон действительно есть в его жизни, и это не затянувшийся сон, и он не проснется в удушающих чикагских апартаментах в одной постели с… Минхо ненавидит вспоминать то время. Телефон вибрирует: пришло сообщение с ежедневным котоотчетом от Хёнджина. С Хёнджином и его лучшим другом (по крайней мере, такой вывод сделал сам Минхо, но не то чтобы он собирался лезть в чужую личную жизнь) Сынмином он познакомился на тех же курсах английского, что продолжает посещать и по сей день. Хёнджин и Сынмин тоже прилетели из Кореи, правда, не из Сеула, а из Пусана, и планировали пожить здесь максимум полгода. Но Америка очаровала их и поколебала твердую решимость не задерживаться надолго. Теперь они снимают квартиру в том же районе, что и Минхо, и активно ищут работу, чтобы задержаться в Чикаго еще хотя бы на год. Минхо даже в теории не знал, как люди обзаводятся друзьями не в школьном возрасте, и не думал, что отважится когда-нибудь на такой шаг (история с Джисоном — исключительный случай). Но когда их втроем определили в одну группу для выполнения отчетного проекта к концу учебного семестра, все получилось как-то само собой. Хёнджин и Сынмин оказались приятными и забавными личностями. На первый взгляд нелюдимый Сынмин всегда первым вызывался помочь, говорил редко, но метко, и шутил с убийственно спокойным лицом, что придавало ему особого очарования. Хёнджин тоже болтливостью не отличался, но раскрывался со временем, и у них с Минхо нашлось на удивление много общего. Минхо нравилось проводить с ними время, и он никогда и никому в этом не признался бы, но однажды едва не прослезился, когда Сынмин мимоходом в разговоре назвал его своим другом. Минхо впервые в жизни стал чьим-то другом. А когда Минхо пару месяцев назад вскользь упомянул, что собирается в отпуск, но не знает, с кем оставить своего драгоценного Дуни, Хёнджин (убежденный собачник) и Сынмин без раздумий предложили свою помощь. Теперь Минхо каждый день получает от них фото-, а иногда и видеоотчет со своим любимым котячьим ребенком. — How’s my precious little baby? — взволнованно интересуется Джисон. Сэндвичи доедены, газировка выпита, но вставать и уходить никто не торопится. Впереди — дорога всю ночь, чтобы успеть доставить груз аж до Колорадо. Ехать приятно, но еще приятнее — остановиться ненадолго, твердо почувствовать землю под ногами и послушать тишину вместо монотонного гула двигателя. — I'm fine, thank you, — ухмыляется Минхо. Джисон закатывает глаза так, словно это самая несмешная шутка, которую он когда-либо слышал, но из него ужасный притворщик. Минхо целует его в щеку и протягивает телефон с новым сообщением от Хёнджина и несколькими фотографиями Дуни, мирно дремлющим на диване. — Я так соскучился по нему, — Джисон несколько раз пересматривает фото, после чего возвращает телефон Минхо. Они уже три года вместе, но Ли все еще поражает, что больше никто не лезет в его личное пространство и смотрит ровно то, что ему дали посмотреть. Кажется, что это мелочи, но из таких мелочей складывается или чудо, или ночной кошмар. Хорошо, что Джисон относится к первому типу. — Когда ты рядом, Дуни — единственное, что тянет меня домой. Минхо глухо смеется, пытаясь игнорировать, как все внутри сжимается от слова «дом». Они продолжают жить в разных квартирах, из-за чего Джисон вынужден постоянно мотаться к нему на другой конец Чикаго. Конечно, было полезно побыть одному какое-то время, найти свой личный ритм, научиться слушать себя и свои потребности, но Минхо не планировал, что это затянется на такой долгий срок. С каждым разом становится все труднее отпускать Джисона по утрам после ночевок. В голове уже давно поселились мысли о том, как приятно было бы возвращаться вечером после работы не в пустую — за исключением Дуни — квартиру, готовить ужин на двоих и ложиться спать в одну постель. Минхо за последние три года поборол больше страхов, чем, кажется, за всю свою жизнь, но в некоторых вопросах он все еще остается несчастным трусом. А Джисон… Он, наверное, слишком тактичный, чтобы спросить первым. Хочется верить в это, а не в то, что он не хочет делать следующий шаг в их отношениях и его все устраивает так, как есть. Это неплохо, но ведь должно быть какое-то движение вперед? Минхо старается не накручивать себя на пустом месте: буквально ничего не указывает на равнодушие или недостаток чувств со стороны Джисона. Но почему тогда он ни разу даже не пытался завести разговор на эту тему? Почему каждый раз покорно покидает его и не просит остаться? Когда-то он сам говорил, что ему понравилось жить с Минхо. Изменилось ли что-то за последние три года? Нельзя ведь исключать, что он отвык делить свое пространство с кем-то. Да, он проводит почти все свободное время с Минхо, но в конце концов все равно каждый раз уезжает к себе. Минхо кажется, что он отлично умеет притворяться — он ведь занимался этим столько лет, еще в прошлой своей жизни. Но Джисон чутко улавливает даже малейшие изменения в его состоянии, и его сложно провести натянутой улыбкой. Иногда это приятно, иногда — раздражает. Минхо не привык так — все мысли как на ладони. — Все нормально? — осторожно спрашивает Джисон, заметив, что Минхо ненадолго загрузился и перестал на него реагировать. — Да, просто… задумался немного. — Поделишься со мной? — Я скучаю по тебе, Хани, — устало выдыхает Минхо. Джисон, сбитый с толку таким ответом, поворачивается всем корпусом в его сторону, хмурится и пытается найти в чужом лице намек на то, что он шутит. Но Минхо предельно серьезен. — Я не очень понимаю, о чем ты. Я же вот он, — растерянно отвечает Джисон. — Я не про сейчас, а вообще. В целом. Я понимаю, что у тебя специфика работы такая, с этим ничего не поделаешь. Но когда мы в одном городе, а ты все равно далеко… — Минхо делает небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Это как-то неправильно. — Я бы остался с тобой, если бы ты попросил. Ответ Джисона сбивает с толку и почему-то злит. Может, даже не столько сам ответ, сколько легкость, с которой он это произносит. Почему тогда он молчал столько времени? Минхо уже тысячу раз успел себя накрутить. — А почему ты сам никогда не предлагал? — Я пытался дать тебе личное пространство, — Джисон произносит это с такой интонацией, словно это так очевидно, что можно было и не говорить вовсе. — Ты ведь хотел… — Я, я. Сколько лет уже прошло? Мало ли, чего я там раньше хотел, — раздраженно отмахивается Минхо. — А ты сам-то чего хочешь? Почему ты никогда не говоришь мне об этом? — Потому что ты не спрашиваешь, — в голосе Джисона слышится обида, и Минхо разрывает от двух противоположных чувств: жалости (потому что Хан выглядит таким уязвимым, что хочется тут же закрыть эту тему и крепко обнять) и возмущения (потому что его претензия совершенно несправедлива). Минхо всегда делится с Ханом всеми своими мыслями, тревогами, переживаниями. С некоторыми оговорками, конечно, но в мире нет и не может быть человека, которому Минхо доверял бы больше. Его не нужно специально настраивать на это, допрашивать, уговаривать. Открываться Джисону — легко, и так было практически с первой их встречи. — Я думал, мне не нужно вытаскивать из тебя что-то клешнями, и ты достаточно доверяешь мне, чтобы просто прийти и самому сказать, что тебе хочется. — Минхо, я доверяю тебе… — Да? Что-то я в этом не уверен. — Не перебивай, — Джисон строго хмурит брови, и Минхо тут же покорно притихает. — Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Но я никогда не был в серьезных отношениях, и мне порой сложно понять, где заканчиваются мои границы и начинаются чужие. Я не хочу причинять тебе боль или как-то давить на тебя. Не хочу ограничивать тебя. — А мне из-за этого иногда кажется, что тебе не так уж и важно, как у нас все развивается. Плывем по течению — и отлично! Я же… Я не могу все время брать инициативу на себя. Если бы Минхо не был так распален, он бы уже на этом моменте осознал, что слегка преувеличивает. — Я этого и не прошу, — возражает Джисон. — Но в итоге так и получается! — громкий раздраженный голос Минхо разрезает пространство пустующего Сабвея. Не крик — он бы никогда не закричал на Хана, но что-то очень близкое. Минхо тошно от самого себя. Он никогда ни с кем не ссорился: в детстве старался быть послушным ребенком и не доставлять хлопот родителям, в школе — не привлекать лишнего внимания, а в отношениях с Мёнсо — не нарушать иллюзию идеальности. Поэтому теперь непонятно, как в таких ситуациях нужно себя вести, как проживать эти чувства, но не сделать при этом Джисону больно, как донести свои тревоги так, чтобы он понял. Черт возьми, из них двоих Минхо старший и более опытный в отношениях, так почему он чувствует себя, словно маленький потерянный ребенок? — Хани, прости, я… — Минхо смотрит на Хана растерянно, пытаясь найти утешения в родных глазах. Так страшно сделать что-то не так, но еще страшнее — умалчивать, избегать, делать вид, что само по себе наладится. Минхо больше не хочет, как раньше. — Hold that thought и остынь немного, ладно? Потом с этого места продолжим, — Джисон осторожно сжимает плечо Минхо в успокаивающем жесте, получает слабый кивок в ответ и лишь после этого разворачивается и покидает кафе. Раздается хлопок открывающейся кассы и бряцание сыплющейся мелочи. Минхо вздрагивает. Какое-то время он сидит там, где его оставил Хан. Смотрит в окно на небо, которое поздним вечером выглядит яснее, чем за весь день: тучи разошлись, открывая взгляду полумесяц и россыпь звезд. Минхо выходит из Сабвея и замечает Хана, который, накрывшись пледом, сидит на раскладном стуле рядом с траком. В кармане джинсов шуршит несколько купюр. Минхо идет в минимаркет — в соседнюю дверь с кафе, покупает коробку кексов-твинкис, которыми его три года назад впервые угощал Джисон, и направляется к нему, надеясь на чудо. — Едой меня подкупить решил? — усмехается Хан, когда Минхо протягивает ему знакомую голубую коробочку. — Сам всегда говоришь, что это безотказный способ, — Минхо говорит тихо, даже немного робко, садится на ступеньку у водительского сидения рядом с Джисоном и ждет. Джисон раскрывает коробку, достает оттуда два кекса и дает один из них Минхо. Почему-то от этого к горлу подкатывает ком. Хан расстроен из-за него, и все равно первый порыв — поделиться едой с Минхо. — Прости, что повысил на тебя голос, — подает голос Минхо. — Я… Мне ужасно стыдно. — Не надо. Ты имеешь право злиться. — Но ты обижен. — Да, а я имею право обидеться на тебя, если считаю, что ты не очень ко мне справедлив. — Знаешь, я раньше ни с кем не ссорился, — грустно усмехается Минхо. — Что, правда? — Джисон оборачивается в сторону Ли, и хоть взгляд все еще не выражает той привычной мягкости, что есть в нем всегда, Ли все равно счастлив снова чувствовать на себе его внимание. — А у тебя богатый опыт ссор? — О, первые пару лет после переезда я был тем еще засранцем. Помню, один бедолага на физкультуре сказал мне завязать шнурки, чтобы я не упал, а мне показалось, что он таким образом хочет меня высмеять. Я ему потом еще пару месяцев жизни не давал. До сих пор так стыдно. Минхо смотрит на Джисона, вспоминает его детские фотографии: с нелепой стрижкой под горшок, еще более пухлыми щеками, чем сейчас, в брекетах и с яркими резиновыми браслетиками чуть ли не по локоть, и едва может представить, как это нелепое чудо могло доставлять кому-то столько проблем. — И правда засранец. Джисон коротко усмехается. — И с родителями тоже не всегда гладко было. Из-за стресса, пубертата и новой обстановки. Адская комбинация. Но они всегда понимали. И я тоже хочу понимать тебя и дать тебе возможность высказать, что тебя тревожит. Пусть даже таким способом. — Но я уже не подросток, а взрослый мужчина, — возмущается Минхо. — Учитывая, сколько лет ты провел взаперти со своими эмоциями, я бы не утверждал это так однозначно. — Просто… — Минхо останавливается на несколько мгновений, пытаясь подобрать нужные слова, — Ты всегда такой дипломатичный, понимающий и чуткий, что мне иногда сложно понять, что у тебя в голове и чего ты хочешь на самом деле. Ты почти никогда не говоришь об этом. Заботишься о чувствах других и забываешь про свои. — Я хочу жить с тобой, если ты об этом, — ворчит Джисон. — Всегда хотел. Но ты тоже сказал мне когда-то, что хочешь жить один, и больше не поднимал эту тему. Я мог только гадать, изменилось ли что-то за все это время. Я не всегда могу читать твои мысли, понимаешь? — «Не всегда», — повторяет Минхо с хитрой ухмылкой. — А иногда все-таки можешь? — Конечно. Например, когда мы впервые встретились, твое сознание буквально кричало, что ты влюбился в меня с первого взгляда, — парирует Хан. Словно и не шутит вовсе. — Наглое вранье, — возмущается Минхо. — Whatever you say, baby. Они оба устали. От долгой тяжелой дороги, от расстояний, от двух квартир, от своих недомолвок, чтобы ненароком друг друга не обидеть, и от чужих домыслов, от тяжелого разговора и от осознания, что он хоть и первый — но далеко не последний. Придумал бы кто-нибудь изобретение, которое могло бы волшебным образом транслировать свои мысли другому человеку и давать хотя бы на несколько мгновений заглянуть к себе в голову. Утомительно — пытаться донести другому человеку то, что тебя тревожит, особенно если это касается вас обоих. Но еще более утомительно — не пытаться делать этого вовсе. — Нам нужно больше разговаривать, — заключает Минхо. — Хотя казалось бы, куда еще больше… — Значит, нужно качественнее. — Это уже ближе к истине, — соглашается Хан. Он уже не так напряжен, как несколькими минутами ранее. Он, кажется, вообще не способен обижаться надолго. Они молчат, обдумывая сказанное. Джисон дожевывает уже третий кекс и почти тянется к четвертому, но рука застывает на полпути: видимо, решил, что всему есть предел, но лицо все равно на какое-то время выражает глубокую задумчивость. Съесть или не съесть? — Прости меня, — еще раз произносит Минхо. — Я вспылил, хотя мы могли просто нормально поговорить. — Даже не знаю, Минхо… Здесь потребуется что-то убедительнее вербальных извинений, — в голосе Джисона уже слышатся веселые нотки: Минхо понимает, что тот больше не злится, но решает подыграть. Встает со ступеньки, аккуратно подсаживается к нему на колени и кладет руку на шею — Хан невольно льнет к прикосновению. — Да? Что же ты хочешь, Хани? Хочешь луну? — Минхо тянет руку в сторону неба, где сверкает полумесяц. — Ты только скажи, и я закину лассо и стяну ее вниз! Hey, that’s a good idea! I’ll give you the moon. Джисон прыскает от того, как Минхо пытается сымитировать акцент Джеймса Стюарта. Этот дурацкий фильм крутят по телевизору каждое Рождество: Хан его обожает, Минхо кривится от его слащавости, но все равно всегда присоединяется и смотрит вместе с ним. — I’ll take it, — с вызовом произносит Джисон, уголки губ игриво взмывают вверх. Минхо подается чуть вперед, мягко целует, продолжая извиняться и таким образом тоже, проводит ладонью по щеке и чувствует, как губы Джисона растягиваются в довольной улыбке. — Я люблю тебя до луны и обратно, — шепчет Минхо, прерывая поцелуй, но не отстраняясь, так что каждое слово отпечатывается на чужих губах. — Давай жить и воспитывать Дуни вместе. — Предложение, от которого невозможно отказаться, — Джисон счастливо смеется, крепче прижимает к себе Минхо и накрывает его пледом. Ночи в августе прохладные, с привкусом наступающей осени. Но если раньше осень пугала Минхо своей хмурой дождливостью, то теперь он наконец начинает замечать не только мрак, но и яркие краски.