sweet and sour disaster

Машина трясется на каждой колдобине, и Минхо чувствует, как его начинает укачивать. Когда-то он читал, что дороги в Америке — одни из лучших в мире. Что ж, наверное, окраины Чикаго за Америку не считаются: за те несколько месяцев, которые он здесь живет, никто даже пальцем не пошевелил, чтобы избавиться от ямы прямо напротив его дома. Минхо всегда делал большой крюк, чтобы добраться до своего парковочного места без приключений, но сегодня он жутко устал на работе и ему хочется как можно скорее рухнуть в постель и заснуть на несколько часов — хорошо, что завтра выходной. У дома — кирпичного двухэтажного здания — на раскладном стуле сидит пожилой мужчина — сосед сверху по имени мистер Роквелл, надвинув помятую смешную панамку на глаза. Услышав приближающиеся шаги, он слегка приподнимает край ткани и приветливо машет Минхо. — G'day, sonny. How's it going? — хриплым голосом спрашивает мистер Роквелл. — I'm fine, thanks. And you? — Минхо отвечает заученными фразами, но чувствует себя гораздо увереннее, чем пару лет назад — точно так же здороваясь с соседями в той глуши, где они тогда жили с Мёнсо. Тогда — по ощущениям в прошлой жизни — такие пустые диалоги раздражали. Теперь они кажутся такой же естественной частью его повседневности, как сон, работа и еда. — Couldn't be better, — довольно отвечает сосед, снова натягивая панаму на глаза. Минхо делает вид, что понимает: в конце концов от него все равно не требуется никакого ответа. Минхо не с первого раза попадает ключом в замочную скважину, и стоит ему наконец открыть дверь, как у порога уже нетерпеливо мнется Дуни. — Соскучился по мне? — Минхо присаживается на корточки, тянет руку к коту, который, аккуратно ее понюхав, отворачивает мордочку, высокомерно взмахивает хвостом и недвусмысленно уходит на кухню. — Все с тобой понятно, никакой любви, только товарно-рыночные отношения. Минхо стягивает кеды, бросая их в сторону, и проходит в спальню, которая одновременно является гостиной, рабочей комнатой и порой даже столовой — кухня настолько маленькая, что там едва можно вытянуть ноги, когда сидишь за столом. Комната довольно просторная и светлая — но солнце заглядывает только во второй половине дня. В одном углу стоит небольшой диван, который легко раскладывается каждую ночь, в другом — огромный шкаф-купе, едва заполненный наполовину, а возле окна — стол в вечном творческом беспорядке, заваленный кучей каких-то бумажек. Стены голые, и в целом создается впечатление какой-то незаконченности и необжитости. Минхо подумывал о том, чтобы обзавестись хотя бы парочкой растений, но любопытная мордочка Дуни не дала бы им спокойной жизни. Тогда Минхо решил остановиться на парочке симпатичных книжных полок, потому что хранить книги и журналы в шкафу для одежды — как-то совсем кощунственно, но стены по-прежнему пустуют, потому что у Минхо катастрофически не хватает времени. И еще ему просто лень. Работа мерчендайзером отнимает около шести-семи часов в день. Несколько раз в неделю Минхо посещает вечерние групповые курсы английского. Суббота и воскресенье неприкосновенны, но их хочется тратить на что-то более осмысленное, чем поездка до ближайшей Икеи, покупка полок и попытки разобраться с инструкцией до самого вечера, потому что Минхо абсолютно ужасен во всех этих типично мужских хозяйственных делах. И даже несмотря на то, что квартира еще не до конца ощущается домом, Минхо здесь нравится. Ему нравится, что можно вставать и ложиться спать в любое время, питаться всякой дрянью и готовить себе что-то вкусное, только когда есть настроение, класть вещи, куда вздумается, вскакивать посреди ночи с постели, чтобы включить свет в комнате и дописать наконец ту дурацкую сцену, на которой застопорился еще неделю назад. Ему нравится быть хозяином своего места и своей жизни. Минхо едва может вспомнить, как существовал раньше с кем-то в одном пространстве круглые сутки. И как умудрился не сойти с ума. Дуни возмущенно мяучит на кухне, вырывая Минхо из размышлений. — Да иду я, горе ты луковое. Дуни ворвался в жизнь Минхо внезапно, впрочем, как и большинство вещей за последний год. Несколько месяцев назад Минхо возвращался с работы и увидел жалкий мокрый комочек, трусливо прячущийся от дождя возле мусорных баков. Минхо остановился, вышел из машины и рассеянно оглянулся по сторонам — ни души. Конечно, была вероятность, что кто-то его потерял, но оставить такую кроху под дождем Минхо просто не смог. Он довез Дуни до ветеринара, отвалив почти триста долларов за то, чтобы ему сказали, что с ним все в полном порядке, и повез его домой. Минхо честно расклеил объявления по окрестностям с фотографией котенка, но никто так и не отозвался, поэтому Дуни остался жить с ним. Чем больше рыжий кот подрастал, тем больше напоминал Минхо о своем любимом Суни — хотя по характеру они были полными противоположностями: Суни был ласков ко всем, а Дуни — только к избранным. Например, к Джисону. — Jesus on a freaking bicycle, какой милый сладкий крохотулька, я сейчас умру, — пищал Хан, когда Минхо позвонил ему по видеосвязи в тот же вечер, когда подобрал Дуни, и направил камеру в сторону спящего котенка. — Следи за дорогой, — засмеялся Минхо, поглаживая пальцем — потому что котенок был настолько крошечный — мягкую шерстку. — Нет, ну это выше моих сил. Минхо услышал визг тормозов — Джисон съехал на обочину и остановился, чтобы несколько минут понаблюдать за новым гостем в доме Ли. — Я уже позабыл, как ухаживать за котятами. Вдруг он задохнется во сне? Вдруг не захочет кушать? Я не смогу его завтра одного оставить. — Так не оставляй, возьми отгул на пару дней, а к выходным приеду я. — Ох, Хани, и откуда ты такой хороший взялся? — Я не хороший, я алчный. Это все только ради того, чтобы потискать котика. — Но я думал, у тебя уже есть котик, которого можно тискать, — Минхо переключил камеру на фронтальную и послал Джисону воздушный поцелуй. Тот закатил глаза, но Минхо даже через отвратное качество видеосвязи было видно, как очаровательно покраснели кончики его ушей. Минхо радовался, как ребенок, что у него все еще получалось смутить Хана. — Большие коты — это уже не так интересно, как котята. — Понятно, так и запишем — Хан Джисону никаких обнимашек. — Эй, это что началось такое? — Джисон возмущенно надул губы — Минхо очень хотелось его поцеловать. Джисон был рядом с того самого момента, когда случайно — хотя Минхо больше не верит в случайности — наткнулся на него в их Макдаке в тот день, когда Мёнсо улетел в Корею, а Минхо остался абсолютно один в чужой стране, с парой тысяч долларов в кармане и небольшим чемоданом. Джисон приютил Минхо у себя на первое время, помог разобраться с документами, составить резюме и найти первую работу — мыть посуду в местной забегаловке. Не бог весть что, но на первое время подошло и это. Джисон ни на чем не настаивал, и Минхо знал, что мог бы и дальше жить у Джисона и даже какое-то время не работать, но он очень не хотел, чтобы история повторялась. Ему нужно было доказать — прежде всего, самому себе, что он способен сам себя обеспечивать, быть самостоятельным в быту и главное — справляться без постоянного присутствия другого человека рядом. Ему больше не хотелось срастаться с кем-то, строить свою личность вокруг кого бы то ни было, даже если человек был тысячу раз замечательный. Даже если этим человеком был Хан Джисон. Хотелось выдохнуть. Понять, какой он — когда один. Чего ему хочется на самом деле? Когда он любит вставать по утрам? Ему нравится размеренность или спонтанность — и лишь Мёнсо сдерживал его от каких-то импульсивных поступков? Минхо предстояло сделать много открытий о себе в этот год. Конечно, соблазн остаться жить у Джисона был велик. Джисон не был идеальным соседом — повсюду разбрасывал вещи, спал по какому-то совершенно дикому графику — то по пять, то по пятнадцать часов в сутки, потому что постоянные рейсы сломали его режим к чертям собачьим; а еще имел привычку разговаривать вслух сам с собой — первое время Минхо постоянно вздрагивал, слыша голос Хана, обращенный не к нему. Но в то же время он уважал личное пространство — не беспокоил Минхо, если видел, что тот не в настроении, всегда предупреждал о своем приближении и никогда не трогал его вещи. А еще очень любил обниматься. Первое время он еще как-то пытался себя контролировать, но учуяв, что Минхо совсем не против такой тактильности, почти каждый вечер предлагал посмотреть что-нибудь вместе — только чтобы у него был веский повод обнять Ли. Минхо очень хотел сказать, что ему не нужен никакой повод. Но у него всегда было плохо со словами, если только это были не написанные слова для нового рассказа, поэтому он сам начал подходить к Джисону, когда тот, например, сидел на кухне и ждал, пока закипит чайник, и обнимал со спины, и целовал в лохматую макушку. Джисон всегда мило этому смущался. Минхо знал, что этот трепет в его груди рано или поздно исчезнет. Превратится во что-то более зрелое и спокойное. Но ему очень хотелось сохранить и эти моменты тоже, насладиться этим ярким ураганом эмоций, запомнить, как перехватывает дыхание от чужого взгляда, как сердце заходится в пляс от осторожного поцелуя в щеку, как в голове то и дело звучат его совсем не смешные шутки, но губы почему-то все равно расплываются в улыбке. Минхо хотелось запомнить, каково это — любить кого-то по-настоящему. — Я так нервничаю, что сейчас блевану, — говорил Минхо, сидя на полу утром, за несколько часов до переезда в его съемную квартиру. — Принести ведро? Или месье предпочитает ковер? — Предпочитает дать тебе щелбан. — Если это тебе поможет, я готов пожертвовать своим лбом, — Джисон присел рядом, обвил рукой Минхо за талию, прижимая его к себе — в таком привычном жесте, что Минхо невольно улыбнулся. — Это нормально, что ты переживаешь. Это новый опыт в твоей жизни, будет трудно, но я всегда рядом, если что. — Я… Ты ведь знаешь, что я тоже всегда рядом, да? Я переезжаю не потому, что мне плохо здесь. — Минхо, я все понимаю. Я рад, что ты нашел в себе силы принять такое важное решение. Тебе это нужно. — Будешь скучать по мне? — Минхо усмехнулся, не надеясь получить серьезного ответа, но Джисон всегда умел его удивлять. — Да. Мне понравилось с тобой жить. Так что я буду немного надоедать тебе первое время звонками, пока не отвыкну обратно. — Надоедай, сколько хочешь. Правда… Ты столько всего делаешь для меня. И если тебе будет грустно или одиноко, я буду только счастлив быть рядом. И я тоже буду по тебе скучать. — Тогда буду приезжать к тебе на ночевки, как школьник-подросток. — Я с тобой так себя и чувствую. — Да? Это почему? — Потому что каждый раз, когда ты мне улыбаешься, я чувствую себя так, как будто на меня обратил внимание самый красивый мальчик в школе. Еще немного, и я начну подкладывать тебе записки с признаниями в тетрадки. — Ты считаешь меня красивым? — Джисон смешно свел брови, ужасно удивленный словами Минхо. — Это все, что ты уловил? — вздохнул Минхо. — Конечно, не каждый день самое красивое создание на свете называет красивым меня. — Скажешь тоже. — Минхо, а знаешь, что? — Что? — Мне звонили из рая. — О нет… — И сказали, что от них сбежал самый красивый ангел. — Хан Джисон, ты… — Так вот: я тебя не вы… Джисон не договорил, потому что Минхо прервал его поцелуем — их первым поцелуем с того времени, как он стал жить с Джисоном. Этот поцелуй сильно отличался от предыдущего — почти три месяца назад (хотя казалось, что целую жизнь назад). Тот был с привкусом отчаяния, слез и осознания того, что у них нет и не может быть никакого будущего. Он причинял больше боли, чем удовольствия. Этот же поцелуй был на вкус как свобода, надежда и счастье. Минхо наконец чувствовал себя дома. Ли много раз замечал, как задумавшись о чем-то, он останавливал взгляд на его губах и краснел, понимая, что засматривается слишком долго. Минхо хотел поцеловать его в первый же день, когда Джисон привез его, шокированного и напуганного, к себе, отогрел чаем, поделился своей одеждой, потому что Минхо был не в состоянии разобрать чемодан, и лег с ним рядом на разложенном в гостиной диване, крепко прижимая плачущего его к своей груди. Минхо хотел целовать Джисона каждый день, но воспоминание об их первом и единственном поцелуе, который предзнаменовал их разлуку, останавливало его раз за разом. Минхо знал, что в этом больше нет смысла, но когда страхи были рациональными? В этот же момент, в день переезда, сидя на полу и целуя Джисона, который почти сразу заулыбался так, что стало трудно целовать, — в этот момент Минхо проклинал себя за то, что поддавался своим дурацким страхам слишком долго и не сделал этого раньше. А Джисон был слишком заботливым, чтобы проявить инициативу первым. Но все это было уже неважно, когда Минхо наконец мог сцеловывать улыбку и вкус недавно выпитого им чая с его губ. Одна рука Джисона лежала на его шее, другая слегка сжимала бедро, вызывая дрожь даже через ткань одежды. Минхо прижимался ближе, тянул Хана на себя за ткань футболки, и целовал-целовал-целовал, словно пытаясь за несколько минут наверстать все те упущенные поцелуи, которых они были лишены из-за него. В голове крутилось слово «люблю». Минхо не был готов сказать его вслух, но счастье теплыми волнами разливалось в груди от одного только осознания, что он действительно любит. — Я ждал, когда ты это сделаешь, — тихо произнес Джисон, отстранившись и утыкаясь лбом в плечо Минхо. — Почему не сделал сам? — Минхо хитро улыбнулся. — Я поцеловал тебя в первый раз. Теперь была твоя очередь. Я не хотел на тебя давить. Не хотел, чтоб ты думал, что чем-то мне обязан, раз живешь у меня. — Хани, ты ведь знаешь, что я остался в Америке из-за тебя? — Ну, я догадывался, что это была одна из причин… — Нет, не одна из, а буквально единственная. Я мог бы расстаться с Мёнсо и в Корее. Я остался здесь, потому что надеялся рано или поздно увидеть тебя. Поговорить с тобой хотя бы еще раз. — Ты говорил, что и к Чикаго очень привязался. — Да. Потому что ты мне его показал. Этот город напоминал о тебе и о том времени, что мы провели вместе. — Кто бы мог подумать, что Ли Минхо такой романтик… — Джисон хихикнул, проводя пальцем по щеке Минхо. — Слушай, пока говорят, а то у меня очень плохо со словами где-то девяносто девять процентов времени. — Ничего, если ты и дальше будешь меня целовать, можешь вообще ничего не говорить. Минхо, уже изрядно утомленный откровениями, сделал ровно то, что ему сказали: продолжил целовать Хана. В тот день они лишь ближе к вечеру погрузили коробки с вещами Минхо и отвезли их на его новую квартиру. Минхо вздрагивает, когда звонит телефон. Молится всем несуществующим богам, чтобы звонили не с работы: обычно такие звонки означают, что кто-то заболел и начальник отдела был бы очень признателен, если бы Минхо смог выйти на дополнительную смену в свой законный выходной. Оплачивается это, конечно, лучше, но никакие деньги не стоят лишенного отдыха. К счастью, на экране высвечивается фотография квокки — они с Джисоном как-то залипали на видео с животными на ютьюбе, и Минхо заметил неописуемое сходство между Ханом и квоккой — такие же милые щеки, добрый взгляд и постоянное выражение полуулыбки на лице. Джисон с этого сравнения посмеялся, а Минхо втайне от него этим же вечером поставил на фото его контакта картинку с этой очаровательной зверушкой. Джисон до сих пор об этом не знает. Как же славно, когда никто не лезет в его телефон. — Минхо, ты не занят? Можешь говорить? — спрашивает Джисон, и лицо Минхо невольно расплывается в улыбке от этого простого вопроса — Хан всегда заботится о его комфорте. — Для тебя я всегда свободен, Хани, — Минхо смеется. Оба, конечно, понимают, что это неправда, но Джисон подыгрывает: — О, я польщен. Но я вообще по делу. Ты сегодня вечером дома будешь? Есть планы? — Мой единственный план — тюленить на диване, пока не засну. А что такое? — Не будешь против компании? — Какой компании? Ты мне пару дней назад говорил, что в Калифорнии. — Может быть, я немного приукрасил. — Немного это…? — Немного это я скоро буду подъезжать к Чикаго. — Какой ты хитрец, Хан Джисон. — Ну так что, можно приехать? Если ты устал, то все в порядке, я заеду завтра или когда тебе будет… — Хани, я не видел тебя гребанный месяц, тебе даже не нужно было звонить. Просто приезжай поскорее. — Я соскучился, — в голосе Джисона слышится улыбка, и Минхо уже не терпится увидеть ее не через экран телефона. В последнее время Джисон не очень часто уезжал на такой длинный срок: теперь его обычные рейсы длились около двух недель, а почти все выходные — дня три-четыре или даже неделю — он проводил с Минхо. В этот раз Хан был вынужден уехать надолго, потому что сначала пришлось платить за страховку, потом сломалась сигнализация в машине, а буквально на следующий день дома потек унитаз. Все это изрядно потрепало как нервы, так и кошелек Джисона, которому пришлось опустошить практически всю заначку. Джисон уже давно подумывал о том, чтобы выкупить машину у Криса и работать на самого себя, но каждый раз, когда начинал копить нужную сумму, обязательно происходила какая-нибудь чертовщина. Жить в Америке — жутко дорого. Минхо очень хотел бы ему помочь, но он порой и сам едва сводит концы с концами. Он знает, что это временно: постепенно подтянет английский, поработает годик-другой в магазинах, раскладывая товары по полкам, и начнет искать что-нибудь более прибыльное и осмысленное. Может быть, где-то между делом осуществит свою фантазию и покатается несколько месяцев с Джисоном — тот словно читал его мысли и предложил однажды то же самое. Минхо потребовалась вся его выдержка, чтобы не бросить все и не поехать с ним в тот же день. Джисон от своих слов не отказывался и даже устроил ему что-то вроде демо-версии, когда в прошлом месяце свозил Минхо в Нью Йорк. У них было всего четыре дня, потому что на большее Минхо не смог договориться на работе, и половина времени прошла в дороге. Джисон провез его по нескольким известным местам, они издалека посмотрели на статую Свободы, поели гамбургеров в крошечном уютном дайнере, а к вечеру поехали встречать закат у океана, который Минхо никогда в жизни не видел. В такие минуты он чувствовал себя то ли персонажем кино, то ли своего сна — и больше всего боялся проснуться. Джисон водил аккуратнее, чем Минхо, который лишь недавно получил права, и после этой поездки Ли только еще сильнее загорелся мыслью отправиться с ним в рейс. Минхо наспех переодевается в уличную одежду, едет в ближайший супермаркет — черт бы побрал окраины Чикаго, где, в отличие от того же даунтауна, нужно хорошенько поискать нормальные магазины, — закупается продуктами и мчится домой. Джисон не уточнил, во сколько приедет, но Минхо надеется, что у него еще есть немного времени, чтобы приготовить для него что-нибудь вкусное. Джисон всегда радуется домашней еде (потому что он не врал, когда признался, что катастрофически плох на кухне). Однажды Хан даже сказал, что еда Минхо напоминает ему о блюдах, которые готовила его мама, и Ли пришлось очень постараться, чтобы не расплакаться прямо у него на глазах. Времени в обрез, поэтому Минхо решает сделать рамен с курицей и овощами. Усталость, от которой он еще час назад валился с ног и мечтал заснуть часов на двадцать, позабыта. Может быть, она нагонит его завтра утром головной болью и ломотой в мышцах, но это будет проблема завтрашнего Минхо. Сегодня в его мыслях место совсем другому. Минхо улыбается самому себе, чувствуя, как сердце заходится в слегка убыстренном ритме от предвкушения — он так сильно соскучился. Минхо знает, что год — это чертовски маленький срок в масштабах Вселенной, но это все равно кажется каким-то чудом — испытывать такой фонтан эмоций к человеку даже спустя столько времени. С самого начала Минхо боялся причинить Джисону боль, боялся, что с ним и правда что-то не так, что какие-то важные механизмы в его сердце сломаны и способны функционировать лишь на короткий промежуток времени. Где-то в глубине души Минхо все еще боится, что его сердце в какой-то момент перегорит и перестанет чувствовать, но каждый день, когда он видит Джисона, разговаривает с ним по телефону или даже просто вспоминает о его существовании посреди какого-нибудь повседневного дела, он чувствует это перманентное тепло, как доказательство того, что с ним все в порядке. Он никогда не был сломан. Минхо слышит, как во двор заезжает машина, и почему-то сразу понимает, что это Хан. У него есть свой ключ, поэтому Минхо не нужно его встречать: он использует это время, чтобы поставить чайник и вытащить тарелки из шкафчика для посуды. — Где тут мой любимый сладкий пирожочек? — первое, что произносит Джисон, открывая дверь. Дуни, словно чувствуя, что обращаются к нему, несется на голос Хана, забывая даже о том, что последний час терся у ног Минхо, вымаливая кусочек курицы. — А я? — Минхо выходит в узенький коридор к Джисону: тот уже сидит на корточках и гладит Дуни, который залез к нему на колени и тарахтит, как трактор. — Ну и ты тоже привет, — смеется Хан, поднимая взгляд на Минхо. — А чем так вкусно пахнет? — Предательством, — вздыхает Минхо. — Меня он так никогда не встречает. — Ничего не могу поделать со своим очарованием, — Джисон наконец снимает Дуни с колен, поднимается сам и в одно мгновение обвивает Минхо обеими руками за талию, утыкаясь носом в щеку. Руки Минхо тут же находят привычное место на его плечах. — Я тоже по тебе соскучился, — говорит Минхо, и Джисон не сразу понимает, что он отвечает на его же последнюю реплику по телефону. Минхо почему-то проще говорить что-то такое лично, чем в холодную трубку телефона. — Я нам донатсов привез, прямо у въезда в город какое-то заведение новое открылось, название дурацкое, я даже не запомнил, но на вывеске уж очень аппетитно смотрелись. Не удержался. Джисон, верный своему слову о том, что самые вкусные пончики делают не в центре города, а ближе к окраинам, постоянно притаскивал Минхо сладости из разных заведений — пару раз даже из других штатов. Минхо даже завел отдельную заметку в телефоне, где ставил им оценки. — А я приготовил рамен. — Боже, домашняя еда, I'm gonna cry. — Сначала иди мой руки, а потом что угодно. — Прям что угодно? — Джисон хитро ведет бровью — Минхо ничего не отвечает и лишь привычно закатывает глаза, но в животе уже начинает потихоньку разгораться пожар — от одного лишь присутствия Хана и шутливого намека на близость. После того, как ужин съеден, посуда любезно помыта Ханом («все честно, ты готовил, я убираю»), хотя он терпеть не может уборку ни в каком виде, душ принят, а Дуни, несмотря на протестующее мяуканье, выставлен за дверь («нельзя травмировать психику ребенка, Хани»), Минхо наконец получает возможность не только на словах продемонстрировать, как сильно он соскучился по Хану. Волосы Джисона растрепались, губы покраснели от поцелуев, как и кончики ушей — от смущения. Такой открытый, уязвимый и не привыкший быть чьим-то центром внимания. Минхо не знает, чего хочет больше: стереть это смущение, заставить его забыть даже свое имя, потеряться в удовольствии — или растянуть эту мучительную ласку, исследовать каждый миллиметр его тела языком и смутить Хана еще сильнее. Минхо выбирает промежуточный вариант — подразнить, но не мучить, потому что он уже сам чувствовал, как медленно начинает сгорать только от одного взгляда из-под полуприкрытых глаз Джисона. — Такой красивый, — шепчет Минхо, покрывая шею Джисона мокрыми поцелуями, слегка прикусывая чувствительную кожу. Параллельно с этим он пытается расправиться с пряжкой ремня и ширинкой джинсов. Джисон тихо постанывает, убирает руки Минхо от своих джинсов и спустя несколько мгновений стягивает их с себя вместе с нижним бельем. — Какие мы нетерпеливые, — ухмыляется Минхо, проводя ладонями по открывшимся участкам кожи — на бедре, у острых тазовых косточек, внизу живота. Джисон невольно подается навстречу его руке, пытаясь ухватить хоть кусочек ласки, но у Минхо другие планы. — Хватит издеваться, — обиженно вздыхает Джисон, но Минхо уже успел выучить, что ему нравится — и ему нравится немного поиграть, подождать, потомиться — тогда награда ощущается еще острее. Минхо тянет футболку Джисона, который понимает намек и тут же стягивает ее, бросая куда-то в сторону. Теперь он — в отличие от полностью одетого Минхо, совсем обнаженный. Минхо окидывает его тело голодным взглядом и улыбается, замечая, что Джисон закрыл глаза. Минхо проводит ладонями сверху вниз: оглаживает острые ключицы, ведет вниз по груди, обводит мягкий живот и небрежно, будто случайно касается головки члена. Джисон рвано выдыхает. — Мой Хани, — шепчет Минхо в губы Джисона, коротко целуя. Минхо чувствует, как под ладонями кожа Хана покрывается мурашками от его слов. Минхо кажется очаровательным, что такой болтливый по жизни Хан в постели совсем тихий: он даже стонет тихо, словно не хочет, чтобы кто-то еще, кроме Минхо, слышал о его удовольствии. С Минхо же выходит совсем наоборот: в жизни он едва в состоянии выдавить из себя какие-то вербальные нежности, зато во время секса все внутренние барьеры как будто отключаются — и его не заткнуть. Минхо спускается губами ниже: уделяет особое внимание шее, облизывает сосок, от чего Хан слегка выгибается и подается навстречу его языку, спускается ниже и осыпает поцелуями живот, вдыхая мягкий запах апельсинового геля для душа и его тела — уже такого родного и знакомого. — Такой отзывчивый. Уверен, ты бы мог кончить только от моих поцелуев. — Минхо… — Джисон уже почти хнычет, а Минхо почти хочет продлить его пытку, но он и сам изголодался по телу Джисона за месяц его отсутствия, поэтому он наконец спускается ниже, обводя языком головку члена, облизывая всю длину, вбирая в рот сначала одно, затем другое яичко. Джисон толкается ему в рот, протяжно стонет и тут же подносит ладонь к губам, чтобы остановить себя, прежде чем из его рта вырвутся еще более громкие и непристойные звуки. — Хани, я хочу слышать тебя, — говорит Минхо, убирает руку от его рта и кладет на свою голову. Джисон слегка сжимает его волосы пальцами и больше не пытается быть тише. Он осторожно направляет Минхо, и Минхо послушно следует губами и языком по его члену и мошонке. Джисон сладко стонет, и Минхо чувствует, как каждый его звук отдает импульс в его собственный член, который неприятно упирается в джинсы. Минхо хочет их стянуть, но еще больше хочет продолжать приносить удовольствие Хану. Минхо никогда не считал себя жадным, но с Джисоном ему всегда хочется всего и сразу. Минхо вбирает головку в рот, опускается чуть ниже, стимулируя рукой ту часть члена, до которой не достает. — Минхо, — с губ Джисона срывается шепотом его имя, заставляя Минхо активнее насаживаться ртом на его член, желая сделать ему еще приятнее, показать ему хотя бы таким образом, насколько он его любит. Минхо перемещает свою ладонь с его члена на бедро и мягко сжимает нежную кожу; в то же время он направляет вторую руку Джисона себе в волосы и замедляется, позволяя Хану самому задать темп. Минхо чувствует, что он уже близко — Джисон подмахивает бедрами, Минхо сжимает его член между губами чуть сильнее, создавая еще большее трение, на что Джисон начинает вбиваться в рот Минхо в еще более рваном ритме, чем раньше. Кажется, только в такие моменты — на грани оргазма — он позволяет полностью отпустить себя. Минхо нравится доводить Хана до исступления, нравится быть причиной его громких стонов, сбитого дыхания и дрожи в руках. Минхо никогда не верил, что доставлять удовольствие может быть так же приятно, как его получать, но Хан успел поставить под сомнение и эту установку тоже. Он так дьявольски красив, когда распадается на части в его руках. — Боже, ты… — Джисон не успевает закончить свою мысль, издает тихий протяжный стон, сильнее цепляется пальцами в его волосы и изливается ему в рот. Минхо выпускает член изо рта, облизывает всю длину еще раз и чувствует, как ладонь в волосах тянет его наверх. Оказываясь прямо напротив лица Джисона, Минхо позволяет себе несколько мгновений насладиться его обессиленным, но довольным видом. Мокрый лоб облепили волосы, щеки покраснели, рот приоткрыт в попытке отдышаться — Минхо все еще не верит, что ему позволено видеть такого Джисона. Джисон смущается, когда его так разглядывают, поэтому тут же тянет Минхо на себя, чтобы поцеловать. Минхо улыбается в поцелуй, потому что только Джисон может отдаваться ему в одно мгновение, а уже в другое — стесняться смотреть в глаза. — Не смейся надо мной, — бурчит Джисон, отстраняясь. — Я не смеюсь, я умиляюсь, — Минхо коротко целует его в нос и смеется с того, как Хан изо всех сил пытается сдержать улыбку. — Такой милый, когда смущаешься. Хотя ты всегда очень милый, знаешь? Джисон еще гуще краснеет и предпочитает проигнорировать поток смущений. — Почему ты такой раздражающе одетый? — Не знаю, надо тебя спросить. Джисон закатывает глаза, но тянется к ухмыляющемуся Минхо, стягивая с него футболку и помогая снять джинсы с боксерами. Минхо все еще возбужден, его член упирается в бедро Джисона. Джисон тянется наверх, между диванными подушками, и достает смазку. — Уже с первого раза находишь, — смеется Минхо. — Ты слишком много говоришь во время секса. С этим надо что-то делать. — Так сделай, — с вызовом произносит Минхо. Он знает, что Джисону нравится слышать его голос, нравятся глупые шутки и нежности, поощрения и комплименты в постели — как бы сильно он ни пытался это отрицать, его тело всегда реагирует на слова почти так же остро, как на прикосновения. Джисон тянется за ленивым мокрым поцелуем, пока выдавливает смазку на руку и размазывает ее по чувствительному члену Минхо. — Хани, так хорошо, с тобой всегда так хорошо, — в перерывах между поцелуями выдыхает Минхо. Джисон издает короткий стон: ему нравится, как Минхо, потерянный в собственном удовольствии, произносит его имя. Он так возбужден, что долго не продержится, но движения Хана мучительно медленные и размеренные. Минхо прерывает очередной поцелуй и громко стонет в его приоткрытые губы. Джисон смотрит на него, как на самое прекрасное создание на свете, и Минхо уже не понимает, от чего его ведет больше — от ласки или от этого взгляда. — Быстрее, пожалуйста, — жалобно скулит Минхо. — Ого, какие слова мы знаем, — Джисон смеется, но послушно ускоряет темп, и уже через пару минут Минхо кончает, изливаясь в его руку. Джисон целует его, деля рваное дыхание на двоих, и гладит свободной рукой по волосам. Отстраняясь, Джисон продолжает покрывать поцелуями все его лицо: лоб, нос и обожаемую им родинку, щеки. Всегда такой нежный. Минхо чувствует, что умрет, если не скажет ему то, что хотел сказать каждый день на протяжении всего этого года. Минхо невесомо обводит пальцами уже выученные наизусть черты: слегка нахмуренный лоб, щеки, чуть надутые губы. Хан выжидающе смотрит на Минхо, словно уже зная, что тот хочет сказать, но никак не может найти в себе сил. — Хани, я люблю тебя, — наконец говорит Минхо. Слова произносятся на удивление так легко, словно он был рожден для того, чтобы их говорить. Словно признаваться Хану в любви — самая естественная вещь на свете. Теперь, когда он все-таки смог это произнести вслух и мир не рухнул, он собирается повторять эти слова так часто, как сможет. Минхо давно хотел, но все ждал подходящего момента. Этот с натяжкой можно назвать подходящим — на дурацком скрипучем диване, после секса, с засыхающей спермой на животе, в порыве момента, — но ему уже все равно. Лицо Джисона загорается этой яркой улыбкой с зубами, которая еще год назад напомнила Минхо сердце, улыбкой, которая вызывает такой же трепет в груди Минхо, как и в первую их встречу, улыбкой, которая освещает мир Минхо даже в самые паршивые дни. Минхо улыбается в ответ, счастливый до одурения — и даже неважно, скажет ли Хан что-то в ответ. Но Хан, конечно же, говорит в ответ: — И я тебя люблю, Минхо. И Минхо чувствует себя еще на толику счастливее.