Оставил для себя надежду

Императору долго не присылали карету. Любая иная венценосная особа от подобной наглости начала бы рвать и метать. Но Петр Федорович лишь трепетно сжимал края мундира. Пальцы обдувало холодом, тяжелело в груди и невыносимо ныло в животе. Не может того быть, это невозможно! Солдатик вдруг ожил! Петр и впрямь сходит с ума. Рядом суетились слуги, кое-где из казарм вышли рядовые солдаты. Солнце садилось, время падало. Небольшая, очень темная комната придавала поцелуям и объятиям еще большую интимность. Петр ощущал дрожащими руками теплую, мускулистую спину своего полюбившегося солдатика. Светлые волосы выползли из-под монаршего парика и тут же оказались мокрыми от пота. Вздохи вырывались из груди, будто легкие -- два взрывающихся вулкана. Сильные, грубые руки крепко хватали за талию, за плечи, больно и сладко оставляя за прикосновениями чувство жжения. Поцелуи теперь -- лобзания, объятия -- схватка, порыв -- инстинкт. Кровать, под простыней которой явно была солома заметно прогнулась. Петр до сих пор не верил. Не понимал, как можно так влиять на разум, затмевая его рассудок, растаптывая погасающую мудрость. Как можно любить, но пожирать. Солдатик припустил лосины, и взору императорскому попался член: мясистый, гладкий, с крупными вздутыми венами. Когда Петр остался без кюлот, то заприметил, что бедра и ляжки его светлее всего, что было в комнатенке. Его голова была сама словно в полумраке. Но почувствовав горячую, массивную головку, туго, но смело входящую, она вовсе перестала соображать. Петр не контролировал стоны, не следил за всхлипами. Он не ощущал, как притягивает голову солдатика к своей. Не ощущал, как мощный, слегка волосатый живот дорогого унтер-офицера касается его сдвинутых набок ног. Но он чувствовал ту режущую сладость, которая изнывала внутри него. Чувствовал, как влажно и мерзко, однако как приятно и любимо. Солдатик двигался слишком ритмично и напористо, потому императору это напоминало лакомую пытку. Чем больше он приближался к концу, к фините, тем быстрее осознание происходящего приходило к нему. Тем чувственнее он принимал член солдатика, и тем яростнее тот мучил. Долбил, выбивал самые непозволительные звуки из императорского рта, сжимал его тонкое запястье до хруста. И вдруг впился в губы снова. Краем своего сгорающего подсознания Петр понял, на что похожи движения чужого языка, и перед глазами мутно проскочил момент перед обедом. Да, теперь вместо жесткого игрушечного лица с нарисованными губами он ощущает мягкие, теплые щеки и подбородок. А губы -- это настоящая грань воображения императора. Их пряность и настойчивость заставляли лишь спросить Петра у себя же: не с ума ли он сходит на самом деле? Но нежные раздумья в порыве страсти прервались грубым укусом. От него в глазах начали лопаться и взрываться искры. На языке теперь тот самый нашумевший металлический вкус. И с этих пор Петр лучше любого ненормального химика скажет, что на вкус этот металл -- олово. Император все-таки снова заболел. На этот раз ему строго запрещено вставать с постели. К сожалению, оранжевый свет гардин больше не убаюкивал Петра Федоровича, и Фике больше не обращала на него своего почтительного внимания. За широким окном шумела подготовка. На парадную площадь вышла артиллерия и пехота. Слышны цоканье лошадиных копыт, трещание мушкетов. Начал играть оркестр. Пересилив свой организм и грызущую совесть, Петр поднялся с кровати и присел перед столом. Шкатулка блестела тем же холодным светом. Император решил вновь пересчитать солдатиков: одиннадцать конных, шесть гусаров... два офицера.