Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы

Хенджин был рад сегодня проснуться на сиденьях вагона, потому что знал куда едет. Ему впервые снились сны. Он видел свое детство: спектакли мамы, школу, бабушку и что-то теплое и сладкое в кружке, что она держала в своих костлявых тонких пальцах. Каждое лето, сначала на месяцы, а потом, если повезет, на недельку, Хенджин приезжал к ней. Уже из окна машины, подъезжая, можно было заметить разницу, отличающую глухую деревню от города- миллионника. Здесь стрекозы не боялись пролетать прямо над ушами, а бабочки, если замереть, садились и засыпали прямо на кончике твоего носа. Здесь, если хорошо зарыться в траву, никто не смог бы тебя от нее отличить, она бы согнулась над тобой, укрыла от солнца, сплела одеяло из теплых колосков, а подушку из тополиного пуха. Хенджин любил засыпать где-то рядом с полем картошки, чтобы, прислонясь к земле можно было слышать как открываются ее глазки. И бабушка, еще здоровая и работающая, будила его проходя мимо с коромыслом. — Пока, картошка! Не забывай меня. Хенджин проговаривал это шепотом каждый раз и хватался своей детской рукой за цветастую юбку. Но август никогда не щадил картошку, за это Хенджин его и ненавидел. Однажды, прибежав вечером на любимое поле, Хван обнаружил его совершенно пустым, мертвым, выкопанным вдоль и поперек. Он оббежал каждую известную ему дорожку в поисках хоть одного росточка, убежал и туда, куда он не знал дороги. Бежал пока слезы не остановили дыхание и не повалили его колени на землю. Они уткнулись с мягкую траву и упали вместо со всем телом, Хенджин прижался к земле, просил прощения за картошку, за малину, которую он воровал у соседей, за отца, что забирал его в конце августа, он извинялся до тех пор, пока голос его не стих и не превратился в тихое сопение. — Джинни боже, ты весь бледный! Господи, задремал! Хенджин очнулся только уже под колючим шерстяным одеялом. Его горло болело, а нос, кажется, утратил способность вдыхать. Перед заспанными, красными глазами появилась легкая дымка, исходящая из кружки в тонких старых пальцах. — Это отвар ромашки, пей. Хенджину обожгло язык. — Боже, ты меня скоро так в гроб загонишь- Бабушка головорила шепотом, но даже так Хенджин слышал ее, разглядывал в полусумраке керосиновой лампы седые волосы, что впервые выглядывали из под теплого платка. — Бабушка, я больше не буду, прости.

***

Вагон остановился плавно, Хенджин не дрогнул, но все равно проснулся. Он не сразу открыл глаза, вспоминал и прокручивал свои сны, не хотел оттуда уходить. В прошлом жить легче, потому что знаешь что произойдет дальше, знаешь, что Хенджин выздоровеет уже на следующий день, а через еще один покинет волшебную деревню, а через месяц умрет и бабушка. Хенджин хотел наслаждаться тишиной, но ее нарушал шум, исходящий из дверей вагона, Хван уже привык, он не спеша раскрыл веки и повернул голову. Его глаза тут же ослепило палящее южное солнце. Оно заполнило всю роговицу светом, не оставя и проблеска чтобы узнать куда приехал вагон. Хван ориентировался на звук: он был похож на шипение, но не змеи, а чего-то более доброго, материнского. Словно по метроному, оно отмеряло ритм и пело колыбельную. Хенджин прождал пока его глаза привыкнут к пеклу и медленно открыл их. Колыбельную исполняла морская пена. Медленно заползая на горки белого песка, она шуршала, звенела ракушками и камушками, блестела на солнце и, убегая обратно, забирала с собой самые красивые сокровища морского берега. Трамвай наконец-то приехал на юг. Хенджин снял туфли, носки, пиджак и оставил единственную расправленную рубашку развиваться на ветру. Волосы тоже колыхались, бились по лицу, но Хван их не замечал, он смотрел на море, его изгибы и бугорки из которых под пеной вылуплялись камни и.. Феликс. Он вынырнул из воды, разукрасив всю морскую гладь кругами от капель. Хенджин бросился в море. Мурашки пробежали по всей спине, холодная вода ударила по ребрам, проскользила по горлу и намочила темные волосы. Хенджин выбивался из сил, но плыл к Феликсу. Боялся ли он, что тот утонет или исчезнет- непонятно, но он просто хотел быть рядом. Хенджин схватил его, вцепился в бледную кожу, не боясь оставить на ней синяки, он прижал Феликса к себе. В миг все звуки исчезли. Только морская тишина и шелест песка, проносящийся по волнам. Хенджин приоткрыл глаза, но морская соль безжалостно щипала, поэтому он быстро зажмурил их обратно, ему оставалось орентироваться только на свои прикосновения. Он нащупал шею Феликса, обхватив ее двумя руками, он провел ими выше- нашел щеки, нос, а под ним губы. Секунда раздумья. Феликс всегда целовал Хенджина первый, и не раз. Целовал в щеки, в нос, в губы. Хенджин вспомнил тот самый первый поцелуй в лоб, теперь он хотел отплатить Феликсу. Для Хенджина и Феликса сейчас не существовало моря- не было ни кислорода, ни земли под ногами. Они парили в космосе, свободные, невесомые, безнадежно влюбленные. Хенджин запустил свои руки с мягкие, рассыпающиеся в воде волосы. Словно водоросли, но не те что обрастают вокруг якорей и крюков, обвивая вонючую ржавчину, а те самые яркие, с рифов около берегов Австралии, те водоросли, в которые рыбы закутываются по ночам, прячась от хищников. Хенджин готов был умереть от нехватки кислорода, но Феликс вовремя вынырнул. Вода забилась в нос и уголки глаз, Хенджин ослеп, он почти умер. Его единственным проводником был Феликс- он тащил его тяжелую тонкую руку по воде, а Хван как мог оставался на плаву. Галька растерзала всю спину, рубашку в клочья, но Хенджину было наплевать, он дышал морским бризом и грел глазницы на солнце. Хван вытер морскую соль с уголков глаз и открыл их: он лежал вместе с Феликсом, тяжело дышавшим, испуганным, но все равно крепко державшим его руку. Море закопало их в пески, а ласковое солнце щадило и только слегка обжаривало щеки. Слова были не нужны. Сбитое дыхание все еще колыхалось, каждый раз поднимая грудь. Хенджин смотрел на нее, но теперь не в полумраке, видел те веснушки, что он тогда сосчитал, оглядел ноги- тонкие, белые словно снег, словно седина волос Феликса. — Хенджин,— Он развернулся набок, Хван встретил его взглядом. Глаза Феликса были глубже океана, в них бы Хенджин точно задохнулся. — Ты седеешь. — Что И правда, волосы Хенджина потеряли их черноту, словно вся грязь вымылась морской солью, словно все, что так долго скапливалось на их корнях, осталось позади, осталось в бренном человеческом мире где-то на начале рельс. Хенджин тоже повернулся к Феликсу. Все что им надо было в этом мире- просто видеть друг друга, чувствовать прикосновения, запах, несмываемый даже морской солью, слышать голоса и звон колокольчиков. — Я люблю тебя. Неважно кто сейчас произнес эту фразу, а может она и не прозвучала вовсе, но точно пронеслась по их головам, зазвенела по железному вагону, пролетела над озером, над пирогами Хана, прошепталась медсестрами в больнице Бан Чана, отдалась в поцелуе Уена и Чанбина, закружилась над морским бризом и рассыпалась на сотни блесток, посеялась глубоко в землю, пережила осень, зиму и расцвела весной в огромное цветочное поле.