Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы

Железные прутья снова кололи шею. Хенджин проснулся, резко, распахнул глаза в поисках Феликса, но нигде его не нашел. Он снова в трамвае, как же он его ненавидит. Из губ Хенджина полились сначала матерные слова, но совсем скоро они стали похожи на один огромный ор. Он пинал стены, сиденья, двери, пытался выбить окна, но мог только кричать: стекла не трескались, а железо не хотело гнуться. Хенджин только расцарапал все костяшки и забил до синяков свои ноги. Хван схватил руками свою голову, зацепился за темные волосы и чуть их не вырвал, как его резко занесло вперед- трамвай остановился. За окном опять поле. Хенджин оглянулся на него, но тут же быстро отвел взгляд- трудно было смотреть на голое, абсолютно зеленое поле. Оно словно было неживым, без магии и светлячков, даже без колосков и тем более цветов. Хенджин снова присел на ступеньку, есть хотелось жутко, а голова раскалывалась. Он еще долго пытался прийти в себя, разглядывал свои колени, все потертые и позеленевшие. Рассветное солнце светило ярко, но с непривычной стороны. Хенджин запомнил, что ехал на юг, потому что просыпался всегда от лучей, гуляющих по его лицу из окна слева. Но сегодня солнце светило справа. Хван заметил это и обернулся, тут же подставя свои глаза под яркие лучи. Из стеклянных окон выглядывал второй трамвай. Хенджин подскочил, распахнул глаза, будто не веря тому что видит, и мгновенно выбежал из железных дверей. Из дверей напротив тоже выбежал человек. В растрепанной рубахе, покрытой пятнами от цветов и земли, в мокрых туфлях и черных брюках. Хенджин сузил свой взгляд, чтобы разглядеть парня напротив, но не торопился подбежать к нему и держал достаточную дистанцию, чтобы никто из них не разглядел чужого лица. Хенджин только смотрел, а парень напротив не хотел прекращать зрительный контакт. Наконец, оба одновременно сделали шаг вперед, и шли дальше полностью идентично друг другу, шаг за шагом. И как только Хенджин смог разглядеть чужое лицо, то остановился, так и не закончив последний шаг. Какое же разочарование видеть себя снова. Посередине поля, даже не так, на все поле раскинулось огромное гладкое зеркало, а парень в мокрых туфлях и был Хенджином, не успевшим высушить их после очередного плаванья. Его лицо было опухшим, бледным, суровым и недовольным. Хенджин фыркнул что-то и в полном разочаровании собирался уже уходить обратно в вагон, не за чем ему было любоваться на самого себя в огромном зеркальном горизонте. Перед уходом, Хван обернулся, снова покосился на зеркало и по-детски высунул тому язык, но зеркало не высунуло в ответ. Хенджин заволновался, он развернул свои плечи обратно и стал наблюдать. Может ему показалось? Язык снова сверкнул на губах, но не отразился в зеркале. Зеркальный Хенджин сверлил живого взглядом, и нельзя было сказать что он под этим имеет: заигрывает или приглашает к себе, или вовсе злится. Так же резко как дрогнул настоящий Хенджин, двойник повернул свою голову в сторону вагона, выжидая кого-то из дверей. И оттуда выглянула седая макушка, но не первой, сначала из дверей показался пивной живот, затем грубые мужские руки, похожие больше на медвежьи лапы. Хенджин сразу их узнал, они не раз проходились по его лицу. Из вагона выглянул отец Хенджина. Похож он был не на медведя, как могло показаться по ладоням, скорее на амебу, на тоску и разочарование, на ненависть сжигающую его изнутри. За время пребывания Хенджина на волшебном прицепчике, он почти забыл о нем, только иногда его голос звучал эхом в голове, и вот он снова перед ним, точнее почти. Оборачиваясь, Хван видел только пустой вагон, чьи двери были одиноко распахнуты, а салон пустовал, но поворачивая голову обратно, перед Хенджином снова стоял его отец, словно играющий в какой- то пьесе. Как главный злодей, он посмотрел прямо на зрителя и направился к зеркальному Хенджину, встал словно солдат, расставил руки прямо и посмотрел тому прямо в глаза. И тут бам! Шлепок, кажется, был слышен на все поле. Щека Хенджина покраснела, сохраняя отпечаток. Прямо как в тот день, когда Хенджин заявил отцу, что будет играть в спектакле, точно как мама играла раньше. Затем еще один шлепок. Первый был за саму мысль, а второй за то, что Хенджин согласился, не подумал о своем страдающем, гниющем отце, что со времен развода ненавидит театр. Третий за то что мама тоже исполняла главные роли, четвертый за то что глаза мамины, а пятый кулак отпечатался за то что Хенджин оставался их самой ужасной ошибкой молодости. Хенджина избивали, пока напротив, другой просто смотрел и не мог пошевелиться. Он остолбенел, ноги, кажется, стали ватными, а руки полностью мокрыми, с них стекал пот, капал на пустую траву и словно разъедал ее. 12, 13, Хенджин насчитал ровно 14 ударов, пять в лицо, семь в живот и еще три пришлось на ноги, столько же что и в тот раз. Хенджин не выдержал и заорал. Его крик проесся над полем и отскочил от зеркала, казалось, оставя на нем вмятины. Но отец никак не отреагировал, он все также стоял в стойке смирно и смотрел на ненастоящего сына. Холодный словно солдат, расправляющийся с фашистами или, может, с евреями, да кто их различит? В этом месиве ссадин, синяков и гнева не видно было кому больнее ударили, кто сильнее скривил лицо, ведь оба держались слишком гордо чтобы хмурить брови и пускать слезы. Настоящий, живой Хенджин больше не мог смотреть на его собственную сценическую смерть- он закрыл уши руками, а глаза зажмурил так, что зрачки вот-вот выпадут. Он перекрикивал тишину, так тяжело и больно давящую на виски. Ровно до того момента, как в легких не осталось больше кислорода и из губ, свистя об острые зубы, выходил только стон, больше похожий на умирающий шепот, такой каким когда-то казался смех Хенджина. Он открыл глаза. Небо потемнело, налилось тучами, а среди поля сверкнула молния, и появился Феликс. Выгоревший, ошпаренный, он сиял отливом молний в розовых волосах, но не оставлял ни единой блесточки на своих глазах. — Ликс!— Как только Хенджин узнал знакомую цветочную макушку среди травы, то сразу ринулся к ней. Их разлучали всего пару десятков метров и Хенджин пробежал их быстрей чем когда-либо на физкультуре. Хенджин раскинул свои руки, из его глаз текли слезы, а ключицы Феликса казались единственным местом куда их можно было спрятать. И Хенджин обнял его, прижался, вцепился когтями в мягкую спину, уткнул нос в зазор между шеей и щекой и провалился. Он прошел сквозь Феликса, словно обнял призрака. Феликса никогда здесь не было Мысли жужжали в голове Хенджина, но ему не хватало мухобойки чтобы их отгонять, поэтому они запускали свои маленькие склизкие лапки ему в мозг и копошились в воспоминаниях. Нет, Феликс был, его нет сейчас. Хенджин пытался трезветь. Он обернулся на макушку Феликса: она светилась ярко- розово, словно новогодняя игрушка, но розоволосый Феликс существует только в мечтах Хенджина. В тех мечтах, где он заступился за него, забрал с мороза, укутал в плед, согрел чаем и своими поцелуями. В тех мечтах, где они сбежали их этого ужасного непредсказуемого места и остались просто вдвоем. Хенджин больше не хотел это терпеть, он пробежал сквозь призрака Феликса и, минуя камни и путающиеся в ногах травы, он забежал в дверь вагона. — Поехали!— В ответ ржавая тишина.— Я сказал едь!— Хенджин боялся, что Феликс- это плачущий ангел из старого сериала, что он смотрел когда-то в пятом классе. И стоит ему только развернуться спиной, как Ликс раскрошит ему голову на сотни мелких кусочков.— Сука! Едь!— В ход пошли ноги. Они уже готовы были выбить дверь кабины, но были слишком слабыми даже для того чтобы просто погнуть стену.— Едь!— Хенджин толкался в дверь машиниста, отбивал собе все плечи до синяков.— Едь!— Воздух начинает кончаться и Хенджин стихает.— Едь..— Хван стекает вниз по стенке, его ноги полыхают, а голова, кажется, расзламывается.— Пожалуйста.. Хенджин бы с радостью сейчас заснул, покинул свою тяжелую голову и отправился бы куда- нибудь дрифтовать по бессознательному. Но под левым боком из-за открытых дверей, казалось, все еще смотрел Феликс. Он не двигался, не шел угрожающе к вагону, не пронзал улыбкой, а просто стоял, но в сознании Хенджина он бежал прямо на него. Хван зажмурил свои глаза, собрал всю силу и направил ее в мозг, в свои мысли. Он мял их словно пластилин, под его пальцами он прогибался, смешивался, тускнел. Хенджин впервые смог так управлять своими мыслями, теперь макушка Феликса сияла словно пена в океане, а оскал по- дружески красовался на его щеках. Хенджин облегченно вздохнул. Он в шутку представил Феликса как актера балета. Такого маленького, в смешном цветном трико, думаю, он бы хорошо играл, чувственно. Щелкунчик- Феликс, прыгающий пируэты по сцене, словно паря под паркетом. В ушах зазвенел Чайковский, закрутились оперы, и одна заиграла громче других. Князь Игорь. Половецкие танцы и хор. «Улетай на крыльях ветра» Она не просто играла громче других, она залетела в вагон вместе с порывом ветра, что обрушался на Хенджина, никто не собирался его вот так просто оставлять в покое. Он раскрыл зажмуренные глаза и подставил из багровому солнцу, что успело переместиться на горизонт всего за пару минут. — Что за черт? Перекрывая ослепительные лучи солнца, посередине тусклой травы раскинулась обрушенная оперная сцена. Будто ее только сейчас вырезали ножичком из театра и поставили сюда. Декорации немного просвечивали под алым солнцем, но облик леса явно проглядывался, от колонн отваливались куски, но можно было узнать дорический орден. А паркет пустовал, не держа на себе декораций, разве что главного танцора, он сам по себе тоже мог стать украшением сцены. Прозвучал третий звонок, просим всех зрителей занять свои места. Хенджин высунулся из трамвая, он любил балет и оперу тоже. Хоть и с опаской, но он подошел ближе, чтобы в темноте закатной тени разглядеть актера. Флейта вступает, и прожектор от самого полумесяца освещает середину сцены. Руки распахнуты: тонкие пальцы расправлены так легко и профессионально, что при всей их невесомости казалось, что они напряженны до единой, самой маленькой мышцы. Актер поднимает свою голову, и его скулы тут же прорезают воздух, а вместе с тем и рассудок Хенджина. Дамы и господа, на сцене полевого, оперного театра выступает заслуженный артист всего мира- Ли Минхо! — Минхо?— Хенджин не верит себе, но все еще слышит торжественную вступительную речь. — Хенджин.— Минхо и вправду тут, умудряется, танцуя, сохранять дыхание и еще разговаривать с Хенджином. Движения Ли не то чтобы особенны, они не бросаются в глаза, не отпечатываются в памяти, профессионализм- вот что важнее. Наблюдая за Минхо ты видишь ожившую статую- человека с каменным, твердым сердцем, но податливым и послушным телом. — Что ты здесь делаешь? — Танцую для тебя, очевидно.— Минхо не поворачивал голову, не отводил взгляда на Хенджина. Хван боялся, что это просто его воображение или, даже хуже, мертвый оживший труп Ли, но его тело двигалось слишком живо, чтобы разлогаться. — Как ты так танцуешь?— Хенджин хотел спросить кое-что другое, но не смог подобрать нужных слов. — Я с детства любил танцевать, много тренирлвался.— Минхо прыгает над сценой, расправляя ноги на все 180. Он был рожден не ползать и даже не ходить, а летать. — Помню, как Хан шутил что ты с пеленок танцуешь. — Хан?— Впервые лицо Минхо искривилось: немного нахмурило брови, сузило глаза.— Какой Хан? Внутри Хенджина что-то сломалось. Неприятное чувство сдавило грудь и закололо в голове, заложило и оглушило уши. Кажется, это была его вера в любовь. Но Минхо все так же танцевал.— Познакомишь? — Он хотел позвать тебя на пикник.— Хенджин не поднимал глаз и просто говорил то, что думал. Его вера не должна умереть, точно не сейчас и не здесь, она умрет только тогда когда поле сгорит и пожелтеет, а поверх него вырадет белый, окровавленный снег. — От чего ты бежишь?— Резко Минхо задает вопрос. — Всмысле? — Это последняя стадия, подводи итоги.— Все равно ничерта не понятно.— От чего ты бежишь, Хенджин? Хенджин молчал. Времени размером в пару минут никак бы не хватило чтобы описать все дни проведенные здесь. Что дала ему эта поездка и от чего спрятала? — От отца. Минхо продолжал танцевать, а женский оперный хор только добавлял пластики его движениям.— Ты ведь его сегодня увидел? — Да. — Кого еще? Феликс. Розовая макушка предстала в голове Хенджина. Феликс это не просто человек, это чувства: щекотка в лодыжках, боль от улыбки и смущение на носу и кончиках пальцев. Хенджин не мог бежать от Феликса, наоборот он каждый раз лишь молил трамвай остановиться где-нибудь неподалеку, распахнуть на всю двери, впуская цветочную пыль и захватить с собой Феликса. — Я видел Феликса.— Неглухо, отдаваясь эхом лишь в раковинах жуков, Хенджин произнес его имя, словно приоткрывая шкатулку с сокровищем.— Я хотел его обнять, но провалился сквозь. — Почему? — Я не знаю почему я прлвалился, может это было мое воображение. — Нет, нет,— Минхо перевил Хенджина, развернувшись в пируэте.— Почему ты хотел его обнять? В голове Хенджина вертелось слишком много объяснений: он скучал, беспокоился, испугался, обрадовался, но все они были неподходящими, слабыми, не питающими никакой энергии. — Потому что я люблю его. Минхо остановился. Поклонился воображаемому залу и отошёл обратно в знакомую строгую стойку. — Он ждет тебя.