Карта дней

Мир горит. — Ванцзи, — он слышит шепот, скользящий сквозь шум в ушах. — Ванцзи? Брат? Он не может говорить, он не может открыть глаза, он не может дышать. — Хуань? Он  Он не может  Сознание покидает его. Он слышит голоса, приглушенные и тихие. Но не может понять, что они говорят, не способен узнать говорящих. Кажется, что они доносятся издалека, небрежно переносимые эхом, но он чувствует дуновение чего-то, появляющегося прямо рядом с ним, и вихрь воздуха, взволнованный движением, причиняет боль. Ох. Внезапно он ощущает жжение: боль. Он не может собраться с силами, чтобы открыть глаза или пошевелиться, даже дышать больно. Просто лежит, и каждый вдох разрывает кожу. Ванцзи слишком жарко, но все же жидкость, сочащаяся из его спины, кажется еще теплее. Кто-то прикасается к его руке, и его пронзает внезапная боль. Кто-то прикасается к нему, и он теряет сознание. Кто-то прикасается к нему, а он этого не чувствует. В момент пробуждения он знает: тридцать три удара дисциплинарным кнутом. Он помнит первые два десятка; после этого все становится туманным и красным, он помнит, как кашлял кровью, что не мог больше стоять, помнит, как он сворачивается калачиком, измученный и едва в сознании, неспособный ни на что, кроме как не потерять сознание, со звоном в ушах и яркими пятнами, танцующими перед глазами, он осознает, что никому не позволено даже прикоснуться к нему, пока наказание не будет исполнено. Он не помнит, как упал на землю. Разве он не должен быть мертв? Но в Облачных Глубинах запрещено убивать. Смертная казнь никому не была предписана. Правила гласят, что наказание соответствует преступлению. Он думает, что правило справедливо. Но наказание таковым не являлось. Он считает, что был прав. С ним поступили несправедливо. Эта странная мысль, сначала едва маячащая на краю сознания, всё глубже проникает в голову. Вэй Ин заслужил, чтобы его защищали. Лань Чжань был прав, защищая Вэй Ина. Что бы он ни делал, он не хотел никому причинять вред и был справедлив. Правила гласят: будь справедлив. Правила также гласят: будь милосерден. Он не думает, что старейшины придерживались своих правил. Смерть была бы милосердной. Всякий раз, когда он приходит в себя, в цзинши чувствуется запах рвоты, пота, крови и лекарственных трав. Время идет. Реальность раскалывается. Его тело существует, и он остро осознает это, утопая в боли каждый раз, как приходит в сознание. И все же он способен отстраниться от переживаний. Это никоим образом не похоже на медитацию, это просто отчаянная попытка сохранить свое понимание реальности. Ванцзи знает, что люди могут сойти с ума от боли. Он понимает. Но почему-то мысли остаются такими же ясными. Он никогда не ненавидел свое упрямство настолько сильно. Это бесчеловечно, существовать вот так, не в состоянии сделать больше, чем моргнуть. Его волосы были коротко подстрижены, от макушки до шеи, чтобы они не мешали. Он должен быть в ужасе. Но не чувствовал ничего. Ему дают воду и жидкую пищу, его горло вынуждено глотать. Он осознает все, что происходит с его телом. Он не хочет участвовать в этом. Сичэнь приходит каждый день. Он единственный, кого Ванцзи узнает: его голос ближе, чем другие, и он осмеливается взять Ванцзи за руку. Но Ванцзи не может реагировать на это, он не может реагировать ни на что, ни на успокаивающий шепот, ни на звук гуциня, ни на чье-либо прикосновение. Даже волны духовной энергии растворились в океане боли. Иногда он находится в сознании, когда целитель снимает повязки и смачивает слегка раны обеззараживающим отваром, осторожно, так осторожно, чтобы не потревожить их и сильнее, хотя это не имеет никакого значения. Он может только представить, как это должно выглядеть, потому что Сичэнь резко уходит, его рвет на улице, а затем он рыдает. Кожа покрыта струпьями и полузасохшей кровью, куски кожи и плоти вырваны из его спины, когда они прилипали к ткани, которая накрывала их. Сладкий запах крови и разложения. Сичэнь больше не остается чтобы наблюдать за целителями, что ухаживают за Ванцзи. Ванцзи некуда бежать. Но он задается вопросом, неужели старейшины просто предположили, что он умрет. Они и представить себе не могли, что со временем он исцелится, а потом просто будет носить шрамы всю оставшуюся жизнь. Никто в истории человечества не получал более двадцати ударов дисциплинарного кнута; гораздо меньше, чем это убило бы обычного человека. Ванцзи — заклинатель и один из сильнейших в своем роде, но он не бессмертен. Он не считал их достаточно жестокими, чтобы придумать наказание, которое превратилось бы в пытку. Проходят дни, он ясно чувствует это. Свет просачивается сквозь веки. Проходят дни, и боль немного ослабевает, ровно настолько, чтобы однажды утром он смог сделать более глубокий вдох и открыть глаза. Проходит много времени, пока зрачки привыкают к дневному свету и он начинает различать фигуры. Все кажется размытым, туманным по краям, залитым пронизывающей яркостью. Цзинши выглядит так же, как и всегда, с тех пор как он переехал, но на самом деле, с тех пор, как он помнит, как навещал свою мать. Он здесь ничего не менял и личных вещей у него почти нет. Пространство выглядит пустым. Он один. Тишина никогда не казалась такой холодной. Позже приходит Сичэнь и широко улыбается, когда замечает, что Ванцзи наблюдает за ним. Несмотря на улыбку, он выглядит измученным. — Брат Ванцзи моргает в ответ, в знак понимания. — Ванцзи, — Хуань шепотом, вставая на колени у кровати прямо перед взглядом брата. Он плачет. Ванцзи никогда не видел его плачущим. — Я скучал по тебе. «Я был здесь», — думает Ванцзи. Или, может быть, не был. Теперь большую часть времени он находится в сознании. И сожалеет об этом. Сначала Лань двигает пальцами, а затем руками. Его пальцы, его ступни. Суставы плохо гнутся, конечности отяжелели, ими едва возможно совершить пару движений. Шевелить ногами можно, а вот руками — не очень. Дисциплинарный кнут задел тыльную сторону рук, когда, после нескольких ударов, он уже не мог держаться прямо. То же самое чувствуется вдоль шеи, вплоть до ключицы, и чуть ниже уха, облизывая его щеку. Он почувствовал, как лекари промывают порезы. Левая рука тоже болит, но едва заметно по сравнению с остальным. Шрамы будут видны. Но самое страшное это места, где два, три или четыре удара перекрещивались, разрывая кожу и плоть, оставляя открытые вогнутые раны. Из них непрерывно вытекает липкая жидкость. На ребрах есть место, где была вырвана мышца. Это никогда по-настоящему не заживет. Когда приходят лекари, Ванцзи иногда притворяется спящим. Проходят дни. Он пытается уснуть, но сон слишком часто ускользает от него. Тело истощено, но в то же время остро ощущает происходящее: каждое прикосновение салфетки лекаря, руки, наносящие мази, ветерок, пробирающийся в комнату когда открываются двери, отдаленный жар пламени, нагревающего воду. Все это заставляет боль усиливаться и ослеплять его, врываться в сознание с силой урагана и завладеть каждым его проявлением, украсть его. Во снах к нему приходит другая боль. Сичэнь помогает ему сесть. Сейчас это необходимо: из-за нескольких недель лежания на животе, места, где тазовые кости, плечи и колени упираются в матрас, начинают сильно болеть. Перемещение из горизонтального положения в вертикальное вызывает тошноту, и его вырвало бы, если бы он только съел что-нибудь за последние дни. Проходит несколько минут, которые тянутся слишком долго, головная боль немного утихает, оставляя его открытым для других своих проявлений. Он покачивается в руках Сичэня, и тот садится перед ним так близко, что его ноги оказываются прижаты к ногам Ванцзи, и позволяет положить голову на свое плечо. Руки Ванцзи безвольно свисают по бокам. Он чувствует, как кровь стекает по его спине. Проходят дни. Возможно уже несколько недель. Кажется, что прошла целая жизнь. Боль настолько сильная, такая безжалостная и пробирающая до костей, что он едва может вспомнить что-нибудь еще. Он знает, что раньше у него была жизнь, в которой было нечто большее, чем просто сидеть, лежать и слушать чужие мольбы. Идея существования той жизни теперь кажется странной… И все же. Сичэнь говорит ему, что Вэй Ин мертв, и Ванцзи не колеблется. Тут не о чем думать. Он уже не живет. Если он потеряет эту жизнь, то ничего не изменится. Горе — ужасающая вещь. Это дает Ванцзи силы подняться самостоятельно, что он с трудом делал несколько раз за последнее время, встать на свой меч и часами лететь к горе Луаньцзан, на что он не должен быть способен в этом состоянии. Он должен был упасть от недостатка духовной энергии или просто от недостатка сил, или, по крайней мере, потерять сознание от боли, когда холодный воздух с облачного неба затягивает и кружит вокруг. Но ничего из этого не происходит. Отчаяние сильнее. И он не планирует возвращаться. Но затем А-Юань оказывается у него на руках, бьющийся в лихорадке, слишком измученный для того, чтобы плакать, и выбора больше нет: ребенок заслуживает того, чтобы жить. Вэй Ин спас ему жизнь. Ванцзи не может позволить его стараниям пропасть даром. И если смерть Ванцзи — необходимая потеря, так тому и быть. Если его жизнь — достойная цена, так тому и быть. Когда он просыпается, то не помнит ни момента прибытия в Облачные Глубины, ни того, что было после. Он вздрагивает в панике, тело напрягается, и резкая боль заставляет замереть. Щеки внезапно становятся мокрыми и он понимает, что плачет от боли. Такого никогда не происходило. Ванцзи не плакал с того дня, как узнал о смерти матери. Он не осмеливается снова пошевелиться. Но в цзинши нет никаких звуков, кроме его собственного прерывистого дыхания. Ребенок. А-Юань. Он не может вспомнить, что произошло. В конце концов, кто-то приходит. Вероятно, это не займет много времени, но время ускользает от его восприятия: прямо сейчас каждая секунда кажется вечностью. Каждая секунда тянется на миллион лет слишком долго. — Ребенка, — требует он, еле слышно, голос кажется хриплым. . — Мальчик в порядке, — отвечает женский голос где-то над ним. — Прошел почти месяц. Ребенок давно вылечен. Ханьгуан-Цзюнь же, наоборот, слаб. Все в порядке. Он закрывает глаза. — А-Юань, — пытается он, задаваясь вопросом, сможет ли кто-нибудь понять. — Так вот как его зовут, — размышляет голос, но не предлагает привести ребенка к Ванцзи или сказать что-нибудь еще о том, что с ним случилось и где он сейчас. Позже Ванцзи попробует ещё раз. Сейчас сознание покидает его. Проходят дни. Он не может увидеть ни ребенка, ни Сичэня. Раны начинают заживать по-настоящему. Он может увидеть розовый след на верхней части руки, где конец хлыста затронул кожу от запястья до безымянного пальца. Он предполагает, что тот, что на его лице, выглядит так же, как и более мелкие концы одиночных отметин на его спине. Цзинши пропахла несвежей кровью. Он все еще теряет сознание, когда лекарь промывает самые глубокие раны. Для Ванцзи это стало неотъемлемой частью повседневности. Он знает, что лучше не протестовать против существующего порядка вещей. В конце концов Сичэнь возвращается. Когда он входит в цзинши, на его лице появляется странное, напряженное выражение. Только при младшем брате его притворная улыбка теряет всякий смысл. — Я слышал, тебе стало немного лучше. Ванцзи хочется кричать. Его тело, истощенное до предела, без надлежащего питания и тренировок, напоминает жертву голода, и он не может даже встать или сидеть дольше часа, и постоянно впадает в беспамятство. Даже мягкий, похожий на звон колокольчика голос Сичэня, слышится будто сквозь толщу воды. — Давно пора, Ванцзи. Прошло столько времени. Я рад. Ванцзи хочет ответить, но не знает, что сказать. Это была бы ложь, а ложь запрещена, либо это причинило бы боль его брату. Он этого не хочет. Он предпочел бы солгать. — А-Юань, — вместо этого шепчет он. Сичэнь сияет при звуке голоса Ванцзи. — Он здоров. За ним присматривают — А-Юань, — повторяет Ванцзи, глядя на Сичэня. Он не может должным образом сформулировать свои мысли, поэтому просто надеется, что брат сможет понять. — Ты хочешь увидеть его? Сичэнь понимает. — Тогда я приведу его. Завтра. Ванцзи слегка кивает. Он должен увидеть ребёнка. Он должен это сделать. — Но Ванцзи, — говорит Сичэнь, и в его голосе было что-то такое, от чего сердце Ванцзи замирает. — Он ничего не помнит. Ванцзи понимает. Сичэнь приносит А-Юаня. Ребенок застенчив, прячется за высокой фигурой Сичэня, но в глазах плещется нескрываемое любопытство. Через несколько мгновений и нескольких взглядов из-под ханьфу Сичэня, А-Юань внезапно направляется к тому месту, где сидит Ванцзи, но в последний момент останавливается и осторожно кладет руки на края кровати. Должно быть, Сичэнь говорил с ним о надлежащем поведении. — Гэгэ? Ванцзи кивает. А-Юань улыбается и наклоняет голову, роясь в складках своего ханьфу, достает небольшой полотняный мешочек. Он встает на цыпочки и тянется к руке Ванцзи, обхватывает тонкие пальцы маленькой ручкой, и, так мягко, кладет небольшой полотняный сверток в ладони Ванцзи. — А-Юань собирал целебные травы в саду. Они помогут гэгэ поправиться. Мальчик с надеждой и нетерпением поднимает взгляд и Ванцзи снова кивает. Он трет пальцами ткань и чувствует запах простой расслабляющей смеси. Ничто, кроме сильного обезболивающего, не поможет, но этот искренний жест заставил его сердце дрогнуть. А-Юань не помнил прежнего Ханьгуан-Цзюня и забыл всё, что было раньше. Он знает Ванцзи только таким, какой он есть сейчас, и принимает это как реальность. Ванцзи не знает как отблагодарить его. Сичэнь приходит все реже, а А-Юань начинает появляться все чаще. Это нормально. У главы клана слишком много обязанностей, а А-Юань намного младше самых младших детей, которых отправляют на обучение в Облачные Глубины, а все остальные малыши живут со своими родителями. А-Юань — тихий ребенок, быстрый и смышленый, и его полностью устраивает молчаливое присутствие Ванцзи. Он рисует и играет сам с собой, рассказывает Ванцзи бессмысленные истории, которые с каждым днем становятся все смешнее и смешнее. А-Юань проводит с ним всё больше времени, и ребенок начинает нервничать, когда кто-то из старших его забирает. Ванцзи ничего не говорит. Он не знает как правильно поступить. Его мучает вопрос, неужели никто в Облачных Глубинах не желает видеть этого ребенка. Как бы то ни было, он не может позволить А-Юаню понять это. — А-Юань, — зовет он однажды утром. Это действие требует от него большой концентрации. Гораздо проще отдаться знакомому ощущению и свернуться калачиком в извилинах собственного разума. Дешевая имитация медитации. Для Ванцзи стало трудно заглянуть за пелену боли, отделяющую его от реальности. Так утомительно сосредотачиваться на чем-либо, кроме собственного дыхания. При звуке его голоса, А-Юань вскакивает от счастья, радостно улыбаясь ему. — Иди сюда. Ванцзи готов отдать все за эту улыбку. Когда А-Юань садится рядом с ним и начинает кормить Ванцзи супом с ложечки, тот вспоминает, как делился едой с Вэй Ином и оказывается не в состоянии протестовать. Ребенок делал то же самое с другим своим гэгэ, когда Вэй Ин был одинок, голоден и вокруг сгущалась непроглядная тьма. Теплый суп приятно ощущается на языке. Поэтому он жует, глотает и послушно предается воспоминаниям. Его не очень то радуют мысли о выздоровлении, даже когда с его кожи сойдут последние струпья, и останутся только шрамы на шрамах на шрамах. Это кажется слишком смелым. Он не может ничего предсказать: прошло несколько месяцев с тех пор, как он мог ясно мыслить. Головная боль всегда остается рядом с ним. Он уже не так часто падает в обморок. Однако, к недоумению и беспокойству целителей, легко погружается в гудящее облако боли, которое заставляет его потеть, мышцы сокращаться, а сердце биться так мучительно быстро, и это страшно, но это также напоминает о том, что он все еще жив. Даже если Ванцзи едва может двигаться, больше не кажется, что он скоро умрет. Он отдал свою жизнь. Так что, несмотря ни на что, осталась одна вещь, которую он должен сделать. Но чтобы учить А-Юаня, ему самому нужно все заново выучить.