Карта дней

Время тянется бесконечно долго. Это весна. Ванцзи не помнит что было зимой: все, что всплывало в памяти, это долгие дни, приходящие и уходящие, сливающиеся друг с другом, отрешенные от внешнего мира. Однажды А-Юань принес ветку персика, покрытую нежно-розовыми цветами, значит наступила весна. Ветка была поставлена в маленькую фарфоровую вазу, наполненную водой. А-Юань начал говорить более связно, его внимание сосредоточено. Глаза ребенка сияют от любопытства. Он видит, что за А-Юанем ухаживают, когда его нет рядом: каждое утро мальчик приходит в цзинши в красивой одежде, с заколотыми волосами и горит желанием продемонстрировать свои новые навыки письма и счета. Ванцзи благодарен, но он действительно не понимает, почему А-Юань продолжает навещать его. Ему нечего предложить. И все же А-Юань никогда не хочет уходить. Ванцзи знает, что бывают дни, когда его поведение пугает остальных. Это дни, когда А-Юань не приходит, дни, когда он то приходит в сознание, то теряет его, а когда бодрствует, то мечтает о смерти. Так было бы гораздо проще. Пусть его близким было бы больно, но он навсегда избавится от этого терзающего чувства. Целители говорят, что боль должна уменьшиться. И это так. Так незначительно. Иногда Ванцзи не может ничего ответить, даже слегка кивнуть. В любом случае, он ничем не занят; это слишком утомительно. Ему все равно нечего сказать. Иногда его часами бьет в горячке. Иногда он плачет во сне. Всякий раз, когда А-Юань не проходит, время тянется бесконечно долго. Сложно сказать почему, но Ванцзи больше доверял своим собственным чувствам. Когда он просыпается до рассвета, то не может сказать, прошел час или целая неделя. Целители говорят ему, что, поскольку раны затянулись и он может двигаться, то стоит начать восстанавливать свои силы. Они советуют начать с малого: больше сидеть. Повернуть голову и держать ее прямо. Пошевелить его кончиками пальцев. Держать чашку. Не всегда все идет хорошо. Руки то и дело дрожат, он проливает чай и роняет чашки. Резкие движения вызывают приступы головокружительной боли по всему телу. Но он продолжает. Он не уверен, что хочет этого, но и не уверен, что хочет сопротивляться. Время идет. Самочувствие становится лучше. Иногда разум достаточно ясен, чтобы он мог слабо чувствовать, как духовная энергия пульсирует в золотом ядре. Дни становятся длиннее и теплее. Однажды вечером А-Юань остается с ним до темноты. Он не кажется расстроенным из-за того, что его не забрали обратно как всегда. Вместо этого он играет в углу кровати Ванцзи, пока, в конце концов, не падает от усталости. Ванцзи удивлен, что сам проснулся. Он спал намного дольше, чем предписывают правила клана: столько, сколько он физически способен. В бессознательности есть утешение. Длинные лучи лунного света падают на пол серебристыми линиями, пробираясь между решеткой окна. Ванцзи так давно не видел неба. Он думает о ночи, когда встретил Вэй Ина при ярком свете полной луны. И вот, луна пришла навестить его. «Лунный свет перед моей кроватью», — хрипло декламирует он. Один из первых уроков поэзии, когда он был таким маленьким и так мало понимал. — «Возможно, иней на земле. Поднимаю голову и вижу луну, опускаю голову и скучаю по дому». Как точно это ощущается и как жестоко, что эти слова наполняют его сердце тоской, хотя это его дом. Что, если его дому не суждено быть местом? — Я скучаю по дому? — повторяет тихий сонный голос. — Мм, — соглашается Ванцзи. Сам А-Юань поднимается медленно, его глаза расширяются от удивления при виде полумрака цзинши и серебристого свечения, отбрасывающего тени. — Видишь луну? Ванцзи склоняет голову. — Повтори, — приказывает он и повторяет снова, медленно; А-Юань повторяет. Это стихотворение гораздо глубже чем простые слова, но торжественность, с которой А-Юань говорит, компенсирует недостаток глубокого понимания. — Я не скучаю по своему дому, — заявляет А-Юань в конце, после нескольких попыток. — Глупо, — хихикает он про себя. — Я дома. Я точно знаю. Как тебе повезло, что ты забыл, думает Ванцзи. Как же я рад за тебя. Дни становятся длиннее, а солнце становится ярче. Внезапно проснувшись посередине дня, он сползает с кровати, ноги подгибаются, так что плечом приходится опираться о стену. Его руки находят ведро, которое специально было оставлено в цзинши, и его начинает тошнить. Тело настолько устало, что он ничего не чувствует, когда его тошнит. Ванцзи отставляет ведро в сторону и вытирает губы. Во рту остается привкус желчи. Дыхание приходит в норму и он оглядывается. Комната пуста и выглядит спокойно и безмятежно. Он слегка приподнимает голову и смотрит на смятые на кровати простыни. Кто-то открыл окно, выходящее на южную сторону. Блики солнечного света падали на лицо. С каждым днем солнце светит все жарче. Снаружи пахнет пионами. В Облачных Глубинах это означает конец мая. Постепенно он приходит в себя. Впервые за долгое время приходит Сичень, а А-Юань послушно следует за ним хвостиком. Как только тот заглядывает внутрь цзинши, то останавливается и говорит ребенку нарвать цветов в саду. Ванцзи перестал придавать значение своей одежде, прикосновения ткани к спине были невыносимы. Но он, должно быть, выглядел особенно жалко, раз Сичэнь бросился к нему через всю комнату. Он замечает ведро, и его взгляд становится еще более серьезным. — Ванцзи? Ты не в своей постели, — без всякой надобности говорит Сичень, обхватывая руки брата. У него холодные руки. — Почему ты на полу? Что случилось? Ванцзи не разговаривал ни с кем, кроме А-Юаня, с тех пор, как он объявил мальчика своим, много месяцев назад. Почему-то рядом с А-Юанем его мысли проясняются, но говорить с кем-то другим нет и капли желания. Но это Сичэнь. Ванцзи причинил ему столько боли. — Солнце, — говорит он, почти шепчет. — Горит. Сичэнь поднимает глаза, чтобы понять, что имеет в виду Ванцзи, а затем пристально смотрит на него и подходит, чтобы закрыть окно, и достает что-то, чтобы повесить на раму, полностью закрывая ее и погружая угол цзинши в тень. — Я помогу тебе сесть, — говорит Сичэнь, но Ванцзи качает головой. Он не готов. Пол кажется таким привлекательным. — Тогда ладно. Как хочешь. Сичэнь на мгновение исчезает и возвращается с чашкой воды, которую заставляет выпить, а затем берет мягкую ткань и вытирает лицо Ванцзи. — Все в порядке? — Мм, — бормочет Ванцзи. Сичэнь долго смотрит на него, но ничего не говорит. Кажется, он на мгновение колеблется, но затем садится на пол рядом с Ванцзи, всего в паре дюймов от него. А-Юань возвращается с охапкой весенних цветов, в основном белых и розовых, и быстро кладет их на низкий столик, прежде чем тоже плюхнуться на пол рядом с Ванцзи. — Это что-то новенькое? — мальчик что-то бормочет себе под нос, немного поеживаясь. — Вы сидите на полу без подушек. И стола нет. Почему. Почему? — он смотрит на Сичэня. — Мы просто смотрим на сад, — Отвечает Лань спустя некоторое время, указывая на дверь, которую А-Юань оставил открытой и из-за которой видно цветущую зелень. Эта отговорка совершенно не логична. Тем не менее, А-Юань торжественно кивает, затем хлопает Ванцзи по колену, и Ванцзи, не двигаясь, встречается с ним взглядом. — Дядя был в отъезде, — заявляет он. — Но я все равно учился! И покажу тебе, — говорит, бросаясь к стопке бумаг на прикроватном столике. — Минцзюэ нездоров, — объясняет Сичэнь. — Я учил А-Яо играть Песнь Ясности. Ванцзи понимает, что это очень серьезно. Сичэнь не должен нести такое бремя. Он выглядит усталым и уже изможденным. Сичэнь заслуживает только тихого покоя, которого всегда желал, покоя, не предназначенного для наследника. Ванцзи не знает, что сказать, поэтому ничего не говорит. Брат некоторое время играет на Лебин и Ванцзи позволяет своим мыслям раствориться, почти признавая усталость и тупую боль, и позволяет музыке проникнуть глубоко в его разум. Он приходит в себя и понимает, что его уложили обратно в кровать; пара серых глаз смотрит прямо на него, а губы растянуты в широкой улыбке. — Отдыхай, Ванцзи. Я приду завтра, — говорит он, мягко похлопывая того по руке, и поворачивается к Сичэню, который уже стоит у двери. Но затем останавливается на полпути, слегка морщит лицо и заявляет: — Гэгэ! Я поднимаю голову и вижу солнце! — Тихий смешок, а затем — опусти голову и я промахнусь. Мой дом. Сичэнь пристально смотрит на А-Юаня, когда ребенок подбегает к нему и нетерпеливо выходит за дверь. На этот раз улыбка Сичэня выглядит искренней. Спустя несколько месяцев он учит А-Юаня еще одному стихотворению. По всему миру в июне этого года все лепестки опали, Но цветок персика в горном храме только начал распускаться… В цзинши все еще пахнет потом, пылью и затхлостью, поэтому, когда, наконец, становится достаточно тепло, он просит А-Юаня не закрывать дверь. Сюда все равно никто не приходит. В комнате нет сквозняка и воздух приятный. Ванцзи лишь наполовину понимает о чем говорит А-Юань, его чувства затуманены тупой болью, поднимающейся в теле и медленно, медленно овладевающей им, но каким-то образом, когда наступает ночь и он ложится спать, то спит лучше, чем ребенок, измученный долгой игрой на улице. Он учит А-Юаня писать, заставляет учить стихи и выражения, и пытается объяснить, как складывать маленькие бумажные конверты и воздушных змеев. Кто-то показывает А-Юаню, как сделать бумажного журавлика, после этого он сделал десятки таких и теперь украшает ими всю комнату, а самого красивого кладет рядом с Ванцзи. Ванцзи пытается есть как раньше, не всегда получается делать это самостоятельно, но он настойчиво повторяет попытки. А-Юань помогает ему, при этом ни на секунду не прерывая болтовню. В такие моменты Ванцзи почти чувствует, что его жизнь могла бы быть нормальной. Целители говорят ему попробовать, поэтому он преодолевает боль и пытается. Почти ничего не получается и усилия кажутся такими большими, иногда он отказывается что-либо делать. Порой он отворачивается к стене и не встает и открывает глаза, только если приходит А-Юань. Иногда у него ничего не получается и Сичэнь убирает разлитый чай и осколки фарфорового сервиза, а затем садится рядом с Ванцзи, берет его трясущиеся руки и медленно, старательно массирует их, от запястий через ладони до кончиков пальцев, передавая немного духовной энергии. Это почти не помогает. Сичэнь, кажется, счастлив помогать, поэтому Ванцзи позволяет ему. Сейчас его брату нужна была поддержка и утешение. Ванцзи знает, что Не Минцзюэ недавно умер, и Сичэнь ничего не мог сделать. А еще он знает, что брату как никогда необходимо чувствовать себя значимым. Спустя время Ванцзи берет чашку с чаем, его руки не трясутся. Чай ярко-зеленый, свежий и крепкий, его любимый. На вкус как пепел. Он редко видит сны, но когда видит, то ничего не помнит. В такие моменты он просыпается и глаза щиплет от слез. Ванцзи хочет помнить настолько сильно, насколько боится своих воспоминаний. А-Юань может говорить без умолку и никогда не требует ответа. Даже Сичэнь ищет что-то в лице Ванцзи, в его глазах, но А-Юань, как и Вэй Ин, кажется, счастлив взять на себя большую часть их общения. Он не возражает, если Ванцзи засыпает или начинает дремать. Поэтому он проводит лето в своей постели, заново учась дышать и двигаться и наблюдая, как А-Юань растет слишком быстро. Вскоре дни становятся короче, а вечера становятся прохладнее, прошел целый год. — Раны затянулись настолько, насколько могли, — говорит ему один из целителей, который его осматривает. Он уже понял это. На самом деле больше ничего не меняется. Боль постоянная. Это тело, каким бы изуродованным оно ни было, просто не может обрести равновесие, не может вернуться к своему естественному состоянию: поток духовной энергии запутан, даже если золотое ядро и меридианы не затронуты, а раны на спине затянулись. Для расслабления мышц рекомендуется иглоукалывание и массаж. Иглы крошечные и немеют, но сильное прикосновение рук — это слишком. Целители милосердно усыпили его после первого раза. Они больше ничего не могут сделать. — По мере того, как вы больше сидите и стоите, ваша осанка должна быть исправлена, — говорят ему. Для тела естественно перекомпенсировать недостаток симметрии. Со временем, если ничего не сделать, тело привыкнет к тому, как неравномерно работают мышцы, и мышцы искривят ваш позвоночник и окажут большее давление на нервы, а затем повлияют и на ваши руки. Его тело и так бесполезно, и странно думать, что может стать хуже. Но он понимает. Это мучительно, но он понимает. Ему требуется несколько недель, чтобы справиться с узлами на спине и заставить свое тело максимально походить на человеческое, но результат налицо. Он может сесть прямее. Плечи уже не такие тяжелые. Кончики пальцев перестали неметь. Боль остается. А-Юаню уже почти пять лет, понимает он, когда приходит время фестиваля середины осени. Восстановление Облачных Глубин, наконец, тоже закончено, и А-Юань отправляется на праздник, он приносит Ванцзи лунные лепешки и рассказывает ему, как прочитал первое стихотворение, которое выучил, и как, похоже, удивились взрослые, и как они спросили его, знает ли он больше, и он рассказал им всем, что они успели выучить. — Гэгэ, они знают, что ты можешь говорить? — с удивлением спрашивает он. — Они выглядели удивленными. Почему никто не приходит поговорить с тобой? Он не знает, что ответить. — Это потому, что ты болен? И устал? Люди тоже тебя утомляют? Они задают слишком много вопросов. — А-Юань торжественно кивает сам себе, и Ванцзи удивляется. О чем они спрашивали А-Юаня? Он не думает, что маленькие дети могут лгать. Он не хочет думать, что могло бы быть, если бы А-Юань вспомнил, о чем пришлось бы лгать. — Не волнуйся, — говорит ему А-Юань, забираясь на кровать. — А-Юань всегда будет приходить и гэгэ не будет один. Ванцзи кивает. Уже поздно. А-Юань, должно быть, тоже устал. Он зевает и придвигается немного ближе к Ванцзи. — Гэгэ, — шепнул он, — может ли А-Юань остаться здесь? Только сегодня вечером. Пожалуйста? В его голосе есть что-то такое, от чего невозможно отказаться. Кошмар А-Юаня будит Ванцзи. Ребенок запутался в слишком большой простыне, свернулся калачиком, сжимая ее края кулачками, бормоча непонятные слова расстроенным голосом. А-Юань ведет себя тихо, Ванцзи не услышал бы его из другой комнаты. Он задается вопросом. Спит ли А-Юань один? Ответ ему уже известен. Мальчик упоминал что-то похожее на его комнату, полную пустых кроватей. Но он больше ничего не рассказывал. Никогда не жаловался. Почему-то Ванцзи уверен, что если ему ничего не сказали, то никто больше не знает. — А-Юань, — говорит он в полумрак. Луна все еще такая яркая. — А-Юань. Ванцзи пододвигается и берет руки ребенка своими холодными пальцами. А-Юань замирает, а затем открывает сонные глаза. — Гэгэ? — Я здесь, А-Юань, — говорит Ванцзи, сжимая его руки. Он видит, как сияют глаза А-Юаня. — иди спать. Он заводит руку А-Юаню за спину и слегка подталкивает его, чтобы заставить ребенка придвинуться ближе, но А-Юань, кажется, сопротивляется. — А-Юань не хочет сделать гэгэ больно, — бормочет он, подтягивая простынь к подбородку. — Я буду держать тебя, — уверяет его Ванцзи, отводя руку назад, чтобы он мог держать А-Юаня за руку. — Ты не причинишь мне вреда. Он не знает. Это не ложь, если он не знает. Он просто слаб. Его тело просто сломано. Такова ситуация. Это не оправдание. Но с наступлением осени дни становятся дождливыми и ветреными, сырыми и холодными, и он вспоминает, на что похожа рвота от боли. Истощение, которое, как он считал отступало назад, накатывало с новой силой. Несмотря на то, что в это время года всегда холодно, воздух все еще причиняет боль. Но сердце болит куда сильнее. Он не может больше терпеть боль. В грудной клетке. Постоянно. Ему нужен способ справиться с этим, или он — или он — Он мечтает о талисманах Вэй Ина и роется в уголках своих воспоминаний в поисках талисмана, удерживающего тепло. Он помнит, что видел такие в домах на Луаньцзан. Без них он не сможет жить дальше. Так трудно думать, разум вялый и рассеянный, но он заставляет себя и пытается вспомнить, потому что, он понимает, иначе он не переживет зиму: по мере того, как погода становится холоднее, боль усиливается, неуклонно и неумолимо. Но мысль о том, чтобы встать с постели, заставляет его сердце биться быстрее, а грудь сжиматься, и он не может — он не может так жить. Лучше вообще не жить. Каждое утро Ванцзи просыпается и надеется, как дурак, что станет лучше. Лучше не бывает. Так он отчаивается, и пытается снова и снова, пока Сичень не находит его на полу с кистями А-Юаня и стопкой рассыпанной бумаги, покрытой неровными мазками и символами. — Попробуй их, — умоляет он Сичэня. Сам он не может сосредоточиться достаточно, чтобы направить духовную энергию. Через несколько часов у них получается заставить талисманы работать и цзинши наполняется тонким теплом, похожим на ненавязчивый воздух лета, легким и простым. Это необходимо Ванцзи; ему необходимо чувствовать себя в безопасности. Иллюзия контроля успокаивает. — Остроумно, — бормочет Сичэнь и берет пустой талисман и бумагу для копирования, и с осторожностью делает копию. — Гениально. Той ночью ему снится Вэй Ин. Это не кошмар. Это просто череда размытых сцен, часть из которых он не может вспомнить после пробуждения. Ванцзи просит Сичэня подстричь его волосы покороче. Они отросли ниже плеч, и теперь постоянно мешают и неприятно колются. Он хочет попросить кого-то, в чьих глазах не увидит столько горя, но все же обращается к старшему брату. — Гэгэ выглядит забавно, — небрежно говорит ему А-Юань на следующий день, не отрываясь от стихотворения, которое он старательно переписывает. Сто гор и ни одной птицы, тысяча тропинок без следа… Ванцзи принимает новый образ. Он привык к прическе. Он также думает, что не должен чувствовать вину за то, что является необходимостью. Это странная, мятежная мысль. — Гэгэ, посмотри, — зовет А-Юань некоторое время спустя, протягивая лист бумаги. Ванцзи смотрит на детскую каллиграфию, все еще дрожащую и неровную, но выполненную по всем правилам. Он кивает в знак признательности. А-Юань улыбается, а затем протягивает еще один лист, который Ванцзи берет с некоторым любопытством. Это рисунок, на котором он сидит на кровати, с короткими волосами и обнаженной грудью. Рисунок простой и похож на набросок, но удивительно красив для возраста А-Юаня. Его мысли обращаются к Вэй Ину, который нарисовал его портрет вместо того, чтобы делать свою работу. Как невероятно на него похож А-Юань, даже если он не помнит произошедшего с ним. — Гэгэ? — Мм, — бормочет Ванцзи. Внезапно ему хочется закричать, или заплакать, или убежать, или сделать что–нибудь — просто что-нибудь, что отвлекло бы его от мыслей, что-то, что выразило бы его отчаяние… — Гэгэ? — Это очень хорошо, — выдавливает он, аккуратно складывая рисунок, так, что жесты показывают ту благодарность, которую он не может выразить словами. А-Юань, кажется, рад и поднимается, чтобы сесть рядом с Ванцзи. — Гэгэ, я могу остаться? — Ты оставался прошлой ночью, — парирует Ванцзи. — Но… навсегда? — Спрашивает А-Юань, поднимая глаза. Ванцзи ошеломлен. Зачем А-Юаню оставаться рядом с таким как он? — Тебе не нужно ничего делать, — застенчиво бормочет А-Юань. — Просто поговори со мной, поиграй со мной и научи меня словам. Я уже изучил все остальное. Я умею одеваться, и завязывать волосы, и мыться, и я просыпаюсь вовремя, и я знаю, куда пойти поесть, и я держу свои кисточки для письма в чистоте, и… О, Ванцзи думает. Он хочет этого. На самом деле он больше ничего не чувствует, ничего, кроме плоского, бесконечного горя. Ничего, кроме проблеска вины или запоздалой мысли об отчаянии. Все чувства сосредоточены где то в одной точке. Но он хочет этого. Поэтому кивает и А-Юань сжимает его руку вместо объятия. Ванцзи спрашивает Сичэня и удивляется, когда получает разрешение. Он задается вопросом, о чем думает Сичэнь, но не спрашивает, а тот не дает никаких объяснений, кроме того, что это будет хорошо для них обоих. Возможно ему потакают из-за чувства вины. Независимо от правды, А-Юань остается.