Карта дней

Когда приходит весна, он стал достаточно силен, чтобы заниматься своими делами, как любой другой человек. Ему по-прежнему требуется больше сна, но он больше не спит в середине дня. Он знает, что все должно быть хорошо. Но это оставляет так много свободного времени. Теперь, когда А-Юань берет уроки с другими детьми, начав последний год подготовки перед вступлением в ряды младших учеников, Ванцзи больше не занят по утрам и ранним послеобеденным часам. Он давно исчерпал ограниченное количество вещей, которые могут привлечь его внимание достаточно сильно, чтобы отвлечь от навязчивых мыслей. Пока он чувствует себя хорошо и на улице стоит приятная погода, он долго гуляет вокруг Облачных Глубин, по живописным лесам и холмам, но даже тогда он все еще остается во власти собственного разума. Это хорошее упражнение. Это также пытка для его тела. Без веской причины действительно трудно заставить себя одеться и уйти. Часто он этого не делает. Просто остается в цзинши. Он принимает длительные, теплые ванны с расслабляющими солями, которые быстро расслабляют его тело. Ванцзи не одевается полностью, пытаясь сделать перерыв, чтобы не давить на себя; боль требует значительно меньше духовной энергии, чтобы справиться с ней, когда она не усугубляется постоянным прикосновением ткани к его коже. Процесс одевания себя в надлежащую одежду — это борьба с самим собой, каждое утро, даже спустя долгое время после того, как он научился доверять себе и контролировать свое восприятие боли. Он воображал или, может быть, надеялся, что если его тело окрепнет, боль если не уменьшится, то, по крайней мере, ее будет легче переносить. Но это не так. Она всегда остается рядом. Лучшее, что он может сделать, это вытеснить это ощущение на край своего сознания. Это похоже на тюрьму, гораздо больше, чем когда-либо было его уединение. После долгих месяцев тренировок, он, наконец, рискнет сыграть Расспрос. Даже тогда, неуверенными движениями рук не удается сыграть все вопросы правильно; он повторяет их, пока не появляется достаточной ясности в музыке и достаточно сил позади него, духи вынуждены подчиняться. Вэй Ин не отвечает. Никто ничего не знает о Вэй Ине. Но духов так много, что он продолжает играть и продолжает спрашивать, пока его руки не начинают слишком сильно дрожать, чтобы перебирать нужные струны. Он играет на следующий день, и на следующий. Это вредно для здоровья. Это нехорошо, это вредит и его телу и его разуму. Он играет, и играет, и играет, пока кончики тонких пальцев не ободраны до крови, пока они не начинают кровоточить, но он все равно не может заставить себя остановиться. Ему удается скрывать это от А-Юаня в течение нескольких дней, но в конце концов его спрашивают: — гэгэ, ты здоров? Ложь запрещена. Он ничего не говорит. — Ты выглядишь грустным. Особенно последние несколько недель. Ванцзи удивляется. Он действительно выглядит более печальным, чем в любой другой день? На самом деле он больше ничего не чувствует. На самом деле он вообще ничего особенного не чувствует. — Это потому, что ты одинок? — застенчиво спрашивает А-Юань. Этого он не может допустить. — В твои обязанности не входит составлять мне компанию, А-Юань. Я рад, что ты учишься и преуспеваешь во многом. Я горжусь этим и не хотел бы, чтобы было иначе, — говорит он. Хорошие слова. Никакой лжи. Ответов тоже нет. А-Юань неохотно кивает, но после говорит: — Иногда, когда я один, я чувствую, что мне чего-то не хватает. Что-то я не помню. Ты тоже что-то упускаешь, гэгэ? Он думает о смехе Вэй Ина, его ярком, шумном присутствии, которое сияло независимо от обстоятельств, привлекая к нему всех и вся. Его идеи, свободно высказанные и увлекательные. Его беззаботная болтовня, милая, бесконечная. Он думает о тишине и спокойствии, которые его окружают. — Мм А-Юань принимает этот ответ и не просит большего. Он принимается за домашнее задание, а когда заканчивает, просит вместе навестить кроликов, и они уходят. Пока они идут, до него доходит — после стольких лет Ванцзи наконец понимает истинное значение слов «дядя повел меня посмотреть на кроликов». Это значит, что А-Юань приставал к Сичэню, пока они не пошли посмотреть на кроликов, точно так же, как он только что сделал с Ванцзи, полностью осознавая, насколько это поднимает настроение. Ванцзи немного стыдно думать, но это выглядит так, как будто А-Юань заботится о двух взрослых мужчинах сразу. — Ты всегда учишь меня стихам, — говорит ему А-Юань позже, поглаживая белого кролика, сидящего у него на коленях. — Может быть, тебе стоит написать свое собственное. Ванцзи не позволяет себе задуматься о том, где А-Юань научился такому состраданию. Какое-то время он игнорирует это милое предложение. Он никогда не был поэтом, предпочитая читать и сочинять мелодии для гуциня, но его обучали написанию так же, как и каждого ученика в Гусу. И теперь мысль о каллиграфии кажется пугающей. И все же, когда слова формируются в его уме, он записывает их неровным почерком:

Хотя я хотел бы взять свой гуцинь и сыграть, К сожалению, меня некому слушать. Я так взволнован, когда думаю о своем старом друге, Всю ночь меня беспокоят сны.

Когда проходит шестой год с осады Могильных курганов, Сичэнь отправляется в Ланьлин на празднование вместе с группой старейшин и старших учеников, а так же свитой слуг. В Облачных Глубинах, теперь, даже тише, чем обычно. Он не может и не имеет права винить Сичэня за то, что он ушел. Почему-то внезапно Ванцзи задается вопросом, обсуждается ли его отсутствие на этих торжествах. По крайней мере, он должен присутствовать на юбилее празднования Аннигиляции Солнца. Сичэнь, должно быть, оправдывался перед остальными. В течение многих лет его тело было слишком слабым, слишком истощенным для ночной охоты, но без причины, которую он может точно определить, что-то меняется. Он просыпается в холодном поту и крик застревает где-то в горле. Ванцзи боится побеспокоить А-Юаня. Он просыпается, снова и снова, ощущает вес окровавленного тела Вэй Ина в своих объятиях, как если бы оно было реальным, более реальным, чем он сам Ванцзи, более реальным, чем Солнце и Луна. Он не знает, что делать. Кошмары начинают преследовать его почти каждую ночь, и каждый раз он боится открыть глаза и увидеть А-Юаня проснувшимся и испуганным. Такого не случилось ни разу. Крики Ванцзи смолкают, как и его рыдания. Но он продолжает просыпаться, а затем долгое время не может заснуть, и поэтому, когда приходит время вставать, он обнаруживает, что вымотан так, как если бы не спал несколько дней. А-Юань ничего не говорит, но продолжает бросать на него обеспокоенные взгляды. В конце концов, он слишком устает, чтобы сохранять ясность ума; боль просачивается сквозь барьеры, которые он воздвиг. Он не может убежать от этого, и не может убежать от своих воспоминаний. Он не знает, что делать, он ничего не может сделать, поэтому он ведет себя как дурак, которым он и является — как отчаявшийся человек, которым он стал. Он совершает свою первую прогулку из Облачных Глубин в город Цайи и возвращается с кувшином Улыбки Императора. Это было поспешное, целеустремленное решение. Он идет как в тумане и по возвращению чувствуется себя достаточно уставшим, чтобы вздремнуть. Позже, когда А-Юань наконец засыпает, он берет кувшин и пьет. Тьма забирает его в мгновение ока. — Ванцзи, — он слышит спокойный голос Сичэня. Он лежит и понимает, что рука его брата лежит на его запястье, проверяя его пульс. — Ты уже проснулся? Он открывает глаза, чтобы встретиться с обеспокоенным взглядом Сичэня. — Хорошо, — выдыхает Сичэнь. Он, наконец, отпускает руку Ванцзи и сдвигается, выпрямляя спину. — помнишь, что произошло? Его молчание — достаточный ответ. — Ванцзи. Прошлой ночью А-Юань пришел посреди ночи. Он сказал мне, что проснулся ночью, чтобы сходить в ванную, а тебя не было в твоей постели. Он нашел тебя сидящим на веранде и смотрящим перед собой. А-Юань подумал, что ты слишком глубоко погрузился в медитацию, поэтому пришел за мной. — Сичэнь делает паузу. — Я заставил его остаться в ханьши и сказал, что позабочусь о тебе. Ванцзи понимает, что ничего не может сказать в свою защиту. Он медленно садится. Голова немного болит, но это так ничтожно по сравнению с той болью, которую он пытался заглушить. Сичэнь подходит и берет что-то со стола, а затем вкладывает чашку с водой в руки Ванцзи и забирает ее, когда она опустела. — Я избавился от вина и кувшина, — говорит Сичэнь. Он подозрительно спокоен. Так или иначе, Ванцзи ожидал большего гнева. Или разочарование. — Ванцзи. Это не должно повториться. Если не ради тебя, то ради А-Юаня. Я не могу оставить ребенка на твое попечение, когда ты… Ванцзи понимает. Он думает о радости и легкости, о пустоте, которая унесла его. Пустота его разума, все мысли исчезли. Длинная непрерывная ночь. Он бы сдался. О, как быстро он сдавался. Он так слаб. Какая простая мысль. — Ванцзи? «Это больно, брат», — хочет сказать он и зарыться лицом в складки одежды Сичэня и прижать его к себе, как он делал, когда был маленьким ребенком. . — Все хорошо, — он находит себя говорящим. — я понимаю. Действительно ли я виноват в том, что ищу мгновенного забвения? — Ты знаешь, мы иногда пьем вино, когда этого требуют правила приличия. Снаружи, — добавляет Сичэнь, как будто правила были запоздалой мыслью. — Но не так. — Ванцзи понимает, — повторяет он. Он не хочет и не нуждается в каком-либо другом способе выпивки. Это то, что ему нужно. Утопиться в алкоголе. Или самоубийство. Единственные два ответа, которые ему удалось придумать, такие простые, но такие неприемлемые. Он не может уйти от себя. — Я готов понести наказание, — говорит он, прежде чем Сичэнь успевает рассказать ему подробности. Может быть, это и хорошо. Может быть, он действительно нуждается в наказании. Может быть, он не может, в конце концов, отвечать за себя и свои поступки. — А-Чжань, — шепчет Сичэнь. Его голос дрожит. — конечно, я не буду тебя наказывать. Никто не будет. Я не могу винить тебя, у меня нет права винить тебя. Я — я просто беспокоюсь за тебя. Ванцзи не понимает. Как может не быть наказания? Он заслуживает этого, он готов. Он хочет этого. Он добровольно нарушил правила, многие из написанных на стене послушания, и хуже того, он напугал А-Юаня. Он не смог позаботиться о ребенке. Он не справился с единственной задачей, которая у него была. Он ждет, что Сичэнь скажет что-нибудь еще. Объяснится. Измените его мнение. Он смотрит на брата, но тот смотрит в сторону. — А-Чжань, — наконец говорит он. — Прошлой ночью ты немного поговорил, пока не заснул. Я сидел с тобой. Прости, но… Я остался, я слышал все, что ты сказал. Сердце Ванцзи, кажется, останавливается Он ничего не помнит. Что он мог бы сказать? Что он мог сказать, чтобы так расстроить Сичэня? Говорил ли он о том, чего желает каждый божий день? Он что-то говорил о… о Вэй Ине? Сказал ли он все то, что хотел бы сказать? Он сказал какие-то слова, о которых никогда бы не осмелился даже подумать? Сичэнь всего на четыре года старше его. И теперь брат несет на своих плечах все обязанности, всю ответственность, все надежды, которые они должны были разделить как братья, как два Нефрита клана Лань. Так не должно быть. Ванцзи видит сквозь его улыбку и мягкий взгляд: это душит его брата. И он только усугубляет ситуацию. — Ты сказал… — пытается Сичэнь, но не заканчивает. Вместо этого он снова отводит взгляд. — Мне жаль, что я не остановил их. — Ты не мог этого сделать, — быстро отвечает Ванцзи и он знает, что это правда. Ему не за что винить Сичэня. — Младший брат, — Он наконец смотрит на него и плачет. Его брат плачет. Он… –Ты такой сильный. Ты так много страдал. Мне очень жаль. — Так лучше, — выдавливает Ванцзи и почти не лжет. Он не может вынести вида Сичэня в таком состоянии. Ванцзи придвигается и ложится, положив голову на плечо брата, и берет его за руку, осторожно сжимая ее. Он такой бесполезный. Даже не может утешить близких. Знает только, как причинять людям боль. — Этого недостаточно, — бормочет Сичэнь прямо в ухо Ванцзи. Он обнимает брата за поясницу, там меньше всего шрамов, и прижимает к себе. Он больше не напивается. Это искушение. Это также заставляет его задуматься, почему Вэй Ину это так нравилось. Было ли это просто потому, что он находил в этом удовольствие? Или он тоже от чего-то убегал? Вместо этого, в некоторые дни, когда он может прогнать свои мысли достаточно далеко, чтобы очистить разум, он медитирует так долго, как только может, и, наконец, берет свой меч. У него нет иллюзий по поводу того, что он может летать или управлять им должным образом, но он думает, что должен уметь направлять его своей духовной силой, достаточно, чтобы защитить себя в случае необходимости. Он хочет поделиться этим опытом с А-Юанем. Снять бремя Сичэня и сделать его счастливым. Он хочет быть лучше. Это просто так — невозможно. После Весеннего фестиваля начинается подготовка к церемонии наречения: молодым ученикам дают вежливые имена, прежде чем они покинут свои дома и начнут полноценное обучение самосовершенствованию. За день до этого он берет А-Юаня в город Цайи. Ванцзи принял решение о поездке еще несколько месяцев назад и убедился, что, по крайней мере, в этот раз, он будет соответствовать своей роли, так что А-Юаню не нужно будет защитить Ванцзи от кого-либо или чего-либо. Ванцзи одевается медленно, равномерно дыша в процессе. Он не носит все семь слоев официального наряда, но надевает на два слоя больше, чем обычно, последний из которых — элегантный халат из белой парчи с широкими рукавами и изящной вышивкой. С его короткими волосами ничего не поделаешь, они все еще ужасно неприличны, но он не против носить их распущенными, лишь слегка прирученными лентой на лбу. Очевидный шрам, который ползет по его шее к щеке, невозможно скрыть, как и тот, что на его руке. Любой заклинатель знает их значение. Он должен носить их с гордостью. Он прикрепляет Бичэнь на пояс и ждет, когда А-Юань присоединится к нему, стоя с широко расправленными плечами. Когда А-Юань приходит за ним в своей недавно сшитой одежде, бело-голубой и такой безупречной, он смотрит на Ванцзи широко раскрытыми глазами, а затем лучезарно улыбается. — Гэгэ, — говорит он игриво, подходя ближе. Он выглядит красивым и элегантным, таким взрослым по сравнению с неряшливым малышом, которого Ванцзи до сих пор так хорошо помнит. — Теперь мне придется называть тебя Ханьгуан-Цзюнь. Сегодня последний день детства А-Юаня. Ванцзи смотрит на него с любовью и протягивает руку. А-Юань берет ее, и они вместе спускаются с горы. Утром вещи А-Юаня упакованы и он готов к отъезду. Ванцзи уверен, что А-Юань не хочет уходить, и он тоже не хочет, чтобы А-Юань уходил, но ни тот, ни другой, не протестуют. И когда приходит время давать новые имена, А-Юань становится на колени перед Ванцзи, и тогда он произносит: Лань Сычжуй. — Ты дал мне самое красивое из всех имен, — говорит ему А-Юань, когда он собирается уходить в комнату для учеников. — Но я не знаю, что оно на самом деле означает. — Я мог бы попытаться объяснить это тебе, — говорит Ванцзи. — но будет лучше, если ты вырастешь и поймешь сам. А-Юань, кажется, тоже это понимает. А-Юань приходит каждое утро, чтобы причесаться и повязать лобную ленту. Ванцзи говорит ему, что в этом нет необходимости. А-Юань продолжает приходить каждое утро, чтобы причесаться и повязать ленту на лбу. Он проводит лучшие дни лета, исследуя леса и холмы Облачных Глубин, а в плохие дни он играет Расспрос, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей. Иногда Сичэнь приходит посидеть с ним, пока он занимается бумагами. Они никогда не говорят о том, что было, когда Ванцзи напился. Но кажется они стали еще ближе. Присутствие Сичэня отрезвляет. Ванцзи не может играть Расспрос, поэтому он практикует Очищение: в его голове зарождается идея и он исполнит задуманное, когда будет готов. — Почему бы тебе не отправиться на юг, гэгэ? — Спрашивает А-Юань, когда они разговаривают о прогулке, запланированной через несколько дней после фестиваля середины осени. — Зимой тебе так больно. — Сейчас неподходящее время. — Я понимаю, — соглашается А-Юань, но, похоже, он недоволен этим ответом. Итак, Ванцзи проводит еще одну зиму, играя на гуцине и просыпаясь от ночных кошмаров. Его духовная энергия растет. Иногда, ненадолго, он даже осмеливается еще больше притупить боль, чтобы почти забыть о ней. Он знает, что это ненадежно. Он знает, что это вызывает привыкание. Он все равно это делает. Он делает глубокие вдохи, засыпает и снова просыпается. Годы начинают идти закономерно и ему это даже нравится. Наступает весна, а затем снова лето. Он существует. Он наблюдает, как А-Юань выбирает меч и имя для него. Он наблюдает за первым полетом А-Юаня. И как А-Юань прогуливается по Облачным Глубинам с группой учеников, улыбаясь и нетерпеливо хохоча. Он наблюдает, как А-Юань преуспевает. Он наблюдает, как А-Юань расстраивает своих учителей своими бесконечными вопросами, и еще, как они потакают ему, потому что он слишком умен и слишком добр, чтобы по-настоящему разозлить кого-либо. Он наблюдает, как А-Юань ведет самую младшую тренировочную группу посмотреть на кроликов. И как они все хихикают, пока его отчитывает Сичэнь, чье раздражение не скрывает нежности. Он смотрит и думает, что он здесь больше не нужен. Когда вокруг него сгущается последний летний зной, он, наконец, готов идти. — Счастливого пути, — прощается А-Юань и его голос звучит сурово, но приятно, а после нежно обнимает. — Я вернусь, — обещает он. — Будь хорошим учеником, А-Юань. Ему нечего терять и нечего приобретать. Он спускается с горы, проходит ворота и направляется на юг. Когда он сходит с главной дороги на лесную тропу, подальше от всех, он останавливается, чтобы удержаться на ногах. Несколько глубоких вдохов. Он достает из рукава небольшой сверток и крепко сжимает его, прежде чем развязать. Ярко-красная лента падает на его ладонь, как лужица крови. Так тщательно, как только может, он завязывает ленту на запястье и продолжает идти, вспоминая стихотворение, которое он прочитал более десяти лет назад:

Мысли о тебе старят, Внезапно проходят годы и месяцы.

Он представляет:

Вэй Ин, войдя в цзинши, заметив его в дальнем углу, поспешно пересекает комнату в несколько шагов и опускается перед ним на колени. — Лань Чжань. — Резкий мелодичный голос, интонация слов.

Время идет. Он существует. Он движется. Многое подвергается сомнению. Когда-то давно он думал, что хочет жить с Вэй Ином, путешествовать и расти вместе, стремиться к бессмертию. Положение в Гусу Лань и среди людей всего мира. «Я, Лань Ванцзи, желаю обуздывать жестокость и помогать слабым, и жить без сожалений.» Но сейчас он вряд ли может кому-то помочь, и его сожалений хватит на несколько жизней. Так он учится делать хоть что-то, потому что маленькое дело — это все, что он может сделать. Он представляет это:

Рука тянется к его щеке, где шрам от хлыста пересекает бледную кожу, прослеживает линию холодными пальцами, одним плавным движением скользит вниз к разрезу халата, где находится еще один шрам. Рука бесстыдно тянет ткань, обнажая его ключицу, заставляя халат соскользнуть с плеча. «Лань Чжань, Лань Чжань, мой Лань Чжань, что они с тобой сделали?»

Вернувшись в Облачные Глубины, он сажает цветы лотоса, кормит кроликов и рассказывает А-Юаню о местах, которые посещал. Они часто разговаривают. А-Юань растет жизнерадостным подростком, его ум остер, а мысли мудры не по возрасту. Он может читать Ванцзи, как книгу. Ванцзи говорит ему, что он горд. А-Юань благодарит. А-Юань становится способным выражать те мысли, которые Ванцзи и не мечтал услышать. — Со мной не обращались жестоко. Я знаю, что ты волновался, — говорит ему А-Юань, когда они вспоминают, неосознанно отвечая на вопросы, которые Ванцзи никогда не осмеливался задавать. — Все были добры ко мне, хотя иногда казалось, что они действительно не знают, что со мной делать. Тогда я этого не понимал… теперь я понимаю, почему. Но я не возражал. В другой раз он говорит: — Я случайно услышал, что они обсуждали какое-то соглашение, хотели отдать меня в семью, у которой уже был ребенок. Но я знал, что хочу быть только с тобой. Проходят годы, А-Юань не перестает называть Ванцзи «гэгэ». Он воображает это:

«Вэй Ин». Сладкий вкус имени на языке.

Он живёт на постоялых дворах. Иногда останавливается и неделями не выходит из своей комнаты, пытаясь хитростью избавиться от кошмаров, пытаясь заставить себя продолжать жить дальше. Иногда он лежит весь день и смотрит перед собой, его лихорадит от боли, его разум онемел. Иногда Ванцзи слишком измучен, чтобы даже написать письмо домой. Иногда его руки слишком сильно дрожат, и он не может завязать ленту на лбу, поэтому он не выходит из комнаты, даже если это уже почти ничего для него не значит. Понятие самоограничения кажется жестоким: его тело ему больше не принадлежит. В конце концов, все когда-то пройдет. Затем он встает, собирается, уходит и делает все, что ему причитается. Он просто играет Покой и Очищение для духов, оставляя все более важные вещи другим. Он идет туда, где слышит, что нужен мир. И если люди все еще настаивают на том, чтобы называть его Ханьгуан-Цзюнь, он опускает голову и принимает это. Он воображал:

— Лань Чжань, я играл эту песню — думаю, маленькие дети Лань вызвали у меня ностальгию, и я подумал о тебе. Но потом я услышал, как один ребенок подпевает, и я почувствовал зависть. Я думал, что эта песня для меня. Он бы сказал, если бы играл ее еще для кого-нибудь. Вэй Ин мгновенно все понимал и шептал: — А-Юань? Ты спас А-Юаня? Он говорил: — А-Юань спас меня.

Он сказал бы: — Ты спас меня.

Всякий раз, когда у него есть силы и духовная энергия, он играет Расспрос. Вэй Ин никогда не появляется. Несмотря на кровоточащие пальцы и усталость, он никогда не получает ответов, которые ищет. Но иногда он почти слышит эхо смеха Вэй Ина, прогуливаясь по рынку, проходя мимо винного дома, наблюдая за группой людей, сплетничающих на улицах. Он почти видит краем глаза красную ленту, такого же цвета, что он носит на запястье. Когда цвет выцветает, а края начинают истираться, он покупает новую ленту. Он снимает старую, аккуратно складывает ее и убирает. Видения не хотят уходить:

— Лань Чжань. — Теплое дыхание ласкает его ключицы, сильные руки сжимают его.

Иногда он задается вопросом, действительно ли это произошло? Это кажется таким далеким. Мир кажется таким другим. Он почти ничего не видел до войны, и потом держался в стороне, так как был в уединении. В некоторых местах война как будто забыта. Он знает, что это невозможно. Слишком рано для этого. Но по ощущениям — иногда, он чувствует себя почти так же, как если бы жертвы были забыты, как будто их потери не принимались во внимание. Такое чувство, что они отдали так много и получили так мало взамен. Вэй Ин погиб. Ванцзи потерял свою свободу. А-Юань остался без семьи. Сичэнь потерял свою невинность. Так много людей были брошены на произвол судьбы. И для чего? Почему это должно было случиться? Они не сделали ничего, чтобы заслужить такие потери. Ванцзи рад, что люди живут без войны, нависшей над ним. Но иногда он обнаруживает в себе ужасную зависть. Он воображает, что говорит:

— Обними меня. Взгляд устремляется туда, где шрамы обвивают плечо и исчезают. Нежелание. — Осторожно. Он может справиться с небольшой болью. Он не позволит ей лишить его и этой радости. — Осторожно. Обними меня. Чья-то рука обхватила его за поясницу и слегка потянула. Теплая кожа. Запах бури.

Его преследует сон. Не сон, а скорее мучение, всегда одно и то же; эта мечта смелее, чем все, что он когда-нибудь позволял себе. В душной темноте, размытой по краям, тяжелое дыхание Вэй Ина, губы Вэй Ина, целующие его, гибкое тело Вэй Ина, обернутое вокруг его - Руки Вэй Ина - В этом сне нет боли. В этом сне Он совершенен. Он просыпается раскрасневшимся, разбитым, неспособным. Он хотел бы мечтать, но пронзительные крики и кровь на ногах и вонь гниющего тела снова, вместо дыма и огня, погружают его в бесконечную тьму. Это было бы менее жестоко, чем обещание, которое не может быть выполнено. Он мечтает сказать:

— Ты здесь.

Времена года сменяют друг друга. Он уходит и возвращается, и снова уходит. Идет время. А-Юань растет. Ванцзи остается прежним. Он задается вопросом, будет ли Вэй Ин так же шокирован, как и другие люди, увидев его сейчас. Прошло больше десяти лет: он так отличается от того Лань Чжаня, каким он был, когда они в последний раз видели друг друга. Он задается вопросом, что бы увидел Вэй Ин, если бы посмотрел на него. Он думает, что если Вэй Ин будет наслаждаться его немощью, его шрамами и слабостью, а еще его печалью, или увидит что-то большее, что-то, что даже Ванцзи сам редко вспоминает. Но — Вэй Ин всегда принимал его таким, каким он был. Ванцзи знает, что смеет просить относиться к нему так же, как если бы он был прежним, как будто он был все еще такой же человек, как если бы он был полноценным человеком. Но если есть кто-то, кто мог бы это сделать, кто был бы готов это сделать, это был бы Вэй Ин. Он научился игнорировать то, как люди смотрят на него, шепот, который следует за ним, когда он уходит, взгляды, иногда любопытные, иногда жалостливые. Но он тоскует по кому-то, кто принял бы его таким, какой он есть, потому что это все, чем он является. Он воображает, что слышит:

— Где еще я мог быть?

Зима наступает быстро и Ванцзи снова скрывается в Облачных Глубинах. Он плохо спал, и усталость изматывает его. Погода не поможет; он давно понял, что это не просто холод. Сама причина в его теле, но последние дни осени, когда дует холодный влажный ветер, он проводит на улице. В последние дни его путешествия боль почти постоянно держала его на грани паники, но очень медленно он вернулся. Цзинши выглядит странно после стольких лет вдали. Его вещи распакованы, а на столе стоит букет свежих цветов хризантемы, но комната кажется стерильной и неприветливой. Он хотел бы, чтобы А-Юань был с ним, чтобы заполнить пустоту, которую он не может заполнить сам, но младшие ушли, чтобы помочь семье в деревне Мо. Он зажигает благовония и несколько свечей, садится у гуциня и обнаруживает, что осторожно играет первые ноты Вансянь. Он представляет это:

— Ты хочешь уйти? И: — Я заберу тебя отсюда. И: — Приди.

Он представляет, как мелодия Чэньцин зовет его, такой трепещущий и далекий звук, словно уносимый ветром.