Карта дней

Прежде чем Ванцзи находит в себе силы и выходит на улицу, лето внезапно заканчивается. Поэтому он не покидает цзинши. Его волнует вопрос, изменится ли что-нибудь, но дни проходят, а ничего не происходит. Никто не приходит к нему. Никто не приходит, чтобы заставить его выйти. Никто не приходит, чтобы занять его работой. Он не уверен, ждут ли от него чего-то. Возможно он безнадежен, поэтому никто не приходит. Если и есть какие-то слухи, то ни А-Юань, ни Сичэнь не передают их Ванцзи. Осень в этом году пугающая. Обычно живописные краски природы держатся недолго, а дни яркого солнечного света и ясного неба редки. Вместо этого недели наполняются проливными дождями и холодными ночами. А-Юань отвечает за первый талисман сезона, запечатывающий тепло. Они оба знают, что это ненадежно, потому что его талисман работает недолго, но он настаивает на том, чтобы попробовать и Ванцзи позволяет ему. Духовная сила А-Юаня высока для ребенка его возраста, а контроль, который он проявляет, исключителен. Ванцзи видит свое усердие в А-Юане и блудный ум Вэй Ина, мягкость Сичэня и многое другое. Он стоит у окна, наблюдая, как дождь размывает очертания деревьев и гор, пустых и неподвижных. Он скучает по игре А-Юаня. Он понимает, что хочет уйти. Ему еще так много нужно сделать, прежде чем он будет готов. Восстановление физических сил — это всего лишь один из пунктов. Он ходит столько, сколько может, слегка потягивается, лучше ест. Но он все больше и больше замечает, насколько его собственное тело отличается от того, каким оно было раньше — не только его травмы, не только шрамы, которые портят кожу, — но и то, насколько оно слабое, каким нежным и хрупким оно стало. Он понимает, что ему могут потребоваться годы, чтобы восстановить утраченные силы, если это вообще возможно. Может быть, он никогда не сможет этого сделать. Когда он немного набирает вес, он мягко садится под его кожей. Это не имеет большого значения: его тело кажется уже, меньше. Нет ни синяков, ни мозолей. Иногда смотреть на себя невозможно. Когда он умывается, отражение в воде смотрит прямо ему в глаза, мерцая, как призрак, знакомое и чужое одновременно и он отводит взгляд. Наконец, в разгар зимы, когда над горами наступают самые длинные дни, он открывает свой разум. Он садится медитировать и позволяет себе погрузиться как можно глубже, и когда его разум захватывает больше, чем он может вспомнить, он грубо вытягивает всю духовную энергию, которая гудит в его теле, циркулирует под кожей, и. Это — — мучительно, мучительно — он не может — — невыносимо – сколько — — полное безумие – — и он позволяет этому быть, он позволяет этому оставаться — он ищет это. Это почти как когда он летел к Могильным курганам: вопреки всем причинам. Вопреки любой логике. Действие, предпринятое без необходимой силы, из чистого упрямства и отчаяния. Он ищет это. Он успокаивает дыхание, сжимает кулаки, пока ногти не впиваются в кожу, и пытается понять. Он также осознает, что внезапность и грубость процесса только усиливают его боль, резко выделяя ее на фоне скучных дней, которые он проживает, но это все равно похоже на агонию. Он должен был умереть и понимает это как никто другой. Дело не в том, что он мог бы. Он должен был. Если бы он не был заклинателем, он бы сошел с ума от дикой боли, если бы ему каким-то чудом удалось пережить наказание. Он бы сошел с ума или покончил с собой, просто чтобы сбежать. Даже сейчас это слишком сильное искушение. Но он должен знать границы, насколько далеко он может зайти. Сколько он может жить. Что отпустить. В отличие от притупления острой боли на некоторое время, что он делал раньше, теперь Ванцзи нужно понять, как поддерживать постоянный уровень концентрации в течение нескольких часов, дней и недель, с таким слабым телом, как сейчас. Поэтому он отчаянно хватается за края своего сознания и позволяет духовной силе просачиваться обратно в его тело, мало-помалу, он измеряет ее старательно, скрупулезно, как будто это вопрос жизни и смерти. Наступает момент, когда боль начинает ослабевать настолько, что он может вернуться к ясным мыслям. Он старается понять и запомнить ощущения возвращения к собственной личности, его ум успокаивается, а кровь пульсировала в жилах — это то, что он способен принять: приложив некоторые усилия, он может продолжать жить. Невозможно забыть боль, нельзя игнорировать ее, но он может достаточно эффективно отодвинуть ее на задний план, чтобы сосредоточиться на чем-то другом — и затем он подталкивает свою духовную энергию немного дальше, и она течет по венам из глубин золотого ядра. Он тянет ее обратно и снова толкает ее и тянет назад, вращающуюся вокруг точки, в которой его тело, похоже, способно поддерживать духовную энергию, не опустошая слишком своих резервов. Это тот момент, когда ему нужно научиться разделять две части своей духовной силы: ту, к которой он не может прикоснуться, и ту, которая в его распоряжении. Это как будто раскалывает его разум надвое, как раздвоение в глазах. Он не позволяет больше себе скрывать боль, потому что одна мысль об этом опьяняет. Он не думает, что у него хватит сил не поддаться на эту уловку. После он неделю лежит в его постели, измученный, не в силах говорить и двигаться. Ванцзи смотрит на А-Юаня и покорно ест, когда мальчик его кормит, и засыпает и просыпается. — Сработало ли это? — А-Юань спрашивает его, когда Ванцзи, наконец, достаточно окреп, чтобы сесть и выпить свою вечернюю чашку чая с хризантемами. — Мм А-Юань улыбается ему, так легко, так мило, показывая свои выпавшие молочные зубы, и осторожно поднимается, чтобы сесть рядом с Ванцзи. — Теперь тебе станет лучше, гэгэ? — Да, — подтверждает Ванцзи. От его голоса А-Юань улыбается еще шире, и они сидят так некоторое время, погруженные в свои мысли. В конце концов Ванцзи ложится, и А-Юань не торопится, осторожно гасит свечи талисманом, а затем устраивается под простынями рядом с ним. — Я знаю, что иногда мы должны позволить причинить себе боль, чтобы стать сильнее, — шепчет А-Юань в темноту цзинши, так же, как он повторяет свои уроки, как будто цитирует что-то, что он слышал. Затем он добавляет тихим голосом: — Но, боже, я никогда не хочу видеть, как тебе больно. Ванцзи притягивает его ближе. Он старается мало-помалу, баланс отработки двух противоположных действий одновременно, разделяя свое сознание на две части: постоянную, чтобы замкнуться в себе и одна направлена вовне, чтобы жить. Он практикуется в рисовании талисманов и каждый раз вкладывает в них чуть больше духовной силы, пока в конце зимы ему больше не требуется помощь Сичэня. Его талисманы, запечатывающие тепло, остаются активными более суток, поэтому он меняет их каждое утро. Он переходит от подогрева чая к поддержанию его в постоянном тепле, может разогреть маленькую ванну для ванны А-Юаня, а затем переходит к своей собственной. Бичэнь все еще ждет, опираясь на подставку у кровати Ванцзи. Однажды это изменило ход истории. Он думает, что иногда ему это снится: ощущение металла под кончиками пальцев, сила, разливающаяся по его телу, тяжелый вес, несущий в себе столько силы, но он не может вспомнить свои сны после пробуждения. Просто его пальцы скрючены, как будто он за что-то держится. Это одна маленькая вещь: он принимает настоящую ванну впервые за много лет. Раздеваться перед своим братом было бы неловко, если бы он не привык к тому, что его тело вытирают и переодевают годами. Ему нечего терять из-за этого. Вода чуть теплая, и он надеется, что она достаточно мягкая, чтобы он все еще мог дышать после того, как коснется ее и он оказывается прав. Масла и соли расслабляют мышцы. Сичэнь помогает ему принять ванну и вымыть волосы, а затем тщательно их подстригает. Так приятно просто прикасаться к нему, чистому и мягкому, такому невинному. Но он знает, как это причиняет ему боль. Он понимает, что больше не может вспомнить, на что похож вес меча. И — так просто. Это завораживающее, чудесное ощущение невесомости: как будто он мог забыть о своем существовании. Он закрывает глаза и позволяет этому чувству поглотить его. Еще одно: ему нужна одежда. Это может показаться простым. Над его правой лопаткой видны рубцы из узловатых шрамов. Затем есть еще один, более низкий, на противоположной стороне, касающийся линии позвоночника; он окружает самую изуродованную часть, где была вырвана мышца и линия тела проваливается, а кожа туго натягивается прямо на ребра. Онемевшая область, полностью лишенная чувствительности. Он знает, на что похоже его тело, но он лишь мельком видел его в отражении здесь и там. У него нет желания видеть больше. И помимо того, он не хочет, чтобы кто-то еще это видел. Он примеряет самый мягкий шелковый халат, который только можно найти; Сичэнь свободно набрасывает его на плечи. Какое-то время он выносит прикосновение. Движение — это совершенно другая история: проходит всего несколько мгновений и его кожа начинает гореть, и не только кожа, ощущение жжения проникает прямо до костей тупой, безжалостной волной. Он падает на колени и Сичэнь тут же оказывается прямо перед ним, тянется к сжатым рукам Ванцзи, но прежде чем он успевает что-либо сделать, Ванцзи качает головой, малейший жест и брат замирает. Ванцзи должен это сделать. Поэтому он вдыхает, игнорируя напряжение своих мышц, и собирает свою духовную энергию со всей убежденностью, на которую только способен, направляя ее на то, чтобы обезболить эти две большие области спины, чтобы частично блокировать боль, ровно настолько, чтобы он мог мыслить трезво. — Ванцзи, ты уверен?.. Ему это с трудом удается. — Спасибо, — говорит он вместо объяснения и делает глубокий вдох. Медленно, медленно, он тянется к рукам Сичэня и сжимает их, все еще концентрируя внимание на задаче, и добавляет, тщательно выговаривая слова: — Не беспокойся. — А-Чжань, — голос Сичэня почти срывается. — Как я могу не беспокоиться? — Так лучше, — отвечает Ванцзи, нежно сжимая руки Сичэня. В его голове мелькает мысль, нелепая, интересно, сколько времени пройдет, прежде чем он сможет надеть плотно застегнутое ханьфу или завязать пояс, или надеть многослойную стандартную одежду клана; мысль о жестких тяжелых слоях на коже вызывает у него смутную тошноту. Но сегодня у него получилось лучше, чем вчера. И вчера было лучше, чем неделю назад. И это было лучше, чем год назад. Прогресс достигается невероятными усилиями, но все же он есть. Весна приходит и расцветает. Когда, наконец, становится достаточно тепло для легкой одежды, которая не сильно тревожит шрамы, Ванцзи решает посетить сад. Это не дальше, чем он бы обошел цзинши, прогуливаясь медленными, осторожными шагами среди скудной мебели. Когда он заканчивает надевать мантию, то оборачивается и видит А-Юаня, держащего его ленту на лбу. — Правила, гэгэ. Как странно, что на него все еще распространяются правила, напоминающие о физической связи между ним и остальным миром, как будто он все еще является его частью, но по выражению лица А–Юаня ясно, что он использует это только как оправдание. Его нетерпеливая радость совершенно очевидна. Итак, Ванцзи садится перед А-Юанем и склоняет голову в молчаливом ободрении. А-Юань завязывает ленту быстро, правильно, с привычной легкостью. Когда Ванцзи встает, А-Юань берет его за руку и выводит на улицу. В разгар лета солнце ярко светит и его жар обжигает; жара так же сильна, как зимний холод. Он сознательно выходит из дома рано по утрам или поздно днем, когда солнце мягкое, когда оно прячется за горными вершинами. Полдень Ванцзи проводин в цзинши, отдыхает и дремлет; чтобы выдержать давление, которое он оказывает на него, телу все еще требуется по крайней мере двенадцать часов сна. По вечерам, после всех тренировок и уроков А-Юаня, если на улице нет дождя, они сидят на веранде цзинши с зажженными фонарями и Ванцзи неспешно играет на гуцине. Сознание подбрасывает смутные воспоминания о том, как Сичэнь играл на Лебин для него. Тогда Ванцзи почти не приходил в сознание и лишь частично слышал песни для очищения, укрепления. Но сам он не играл на гуцине так долго, что сейчас, перебирая пальцами струны, он думает о том, что возможно и не было этих трех лет боли и агонии. Он не до конца осознал, как сильно скучал по игре, пока не опустил пальцы инструмент и заиграл простую мелодию. Ванцзи посмотрел вверх на небо; на его ресницах мерцали слезы. Конечно, он думал об этом бесчисленное количество раз. Иллюзий не существовало. До сих пор пальцы не всегда его слушались, стараться удерживать их в правильной позиции и дергать за струну, попадая в ноты — это больно. Это другая боль, внезапная и полная гнева. Это самое настоящее предательство: он точно помнит, он знает прекрасно, он может описать все, что должно быть сделано аккуратнее. Но даже когда он пытается контролировать боль и дрожь, то это едва работает и он терпит неудачу. Возникает слабость в левой руке, едва ощутимая, он не замечал ее раньше и это не было бы проблемой, если бы он не стремился играть самые трудные мелодии. Кончики его пальцев мягкие и они слишком быстро начинают болеть. Но он все еще может научить А-Юаня чему-то, и он это делает; они разучивают ноты и простейшие мелодии, без духовной силы, просто простые народные песни. А-Юань воспринимает это спокойно, как и все остальное. Он серьезен и сосредоточен, но это, кажется, приносит ему большое удовольствие. Большинство ночей они так погружены в игру, что не замечают, как приходит время комендантского часа. Когда А-Юаня нет с ним, Ванцзи работает, нота за нотой играет расспрос, пока не расстраивается настолько, что ему хочется бросить гуцинь и увидеть, как он разлетается на сотни маленьких кусочков. Затем он делает перерыв и начинает с самого начала. Снова и снова. — Ванцзи. Это конец лета, когда голос будит его от отдыха. Мягкий послеполуденный свет и сладкий аромат цзинши, чаша на столе переполнена спелыми сливами, которые А-Юань сорвал на днях. Ванцзи осторожно садится и надевает халат, чтобы прикрыть обнаженную грудь. — Прошло несколько месяцев с тех пор, как твое уединение закончилось, — говорит Лань Цижэнь, стоя в дверях. — Что ты планируешь делать? Он ничего не говорит. — Собираешься остаться здесь навсегда? Он не знает, что на это ответить. — Лань Юань сказал мне, что ты учишь его всему — Далеко не всему, — думает Ванцзи. — Он хороший ученик, — отрешенно говорит Лань Цижэнь. — Когда начнется его обучение и он уйдет, чтобы остаться в общежитии, ты собираешься остаться здесь навсегда один? Ванцзи отводит взгляд. — Это плохо для тебя. Он знает это, не так ли? Это не единственная плохая вещь, о которой он может думать. Это не самое худшее, что он может придумать. Лань Цижэнь долго стоит на пороге, но когда все, что он получает, — это тишина, он уходит. Всю зиму Ванцзи просто сидит внутри. Погода утомляет его, и, хотя он нашел способ вшить талисманы тепла в ткани одежды, чтобы согреть владельца, не надевая несколько слоев, ему не нравится идея выходить на улицу. В эти дни ему всегда холодно и у него нет возможности согреться, потому что все, что согревает, причиняет ему боль. Но всю зиму он думает об отъезде. Интересно, как далеко он осмелится ходить, пытается вспомнить пути на окрестные холмы, желательно с видом горных вершин. Он думает стихами - Я забираюсь высоко и смотрю на четыре моря, небо и землю, простирающиеся так далеко. Он даже осмеливается думать обо всех местах, которые он посетил в юности, до Аннигиляции Солнца и во время: они кажутся более далекими, чем его мимолетные мечты, как будто они просто плод его воображения. Но, думает он, они все еще должны где-то существовать. Кажется, что холодные месяцы проходят быстрее, теперь, когда он больше не прикован к постели, теперь, когда он может немного совершенствоваться, теперь, когда А-Юань старше, больше говорит, задает больше вопросов и противопоставляет свой блестящий ум обширным знаниям Ванцзи. А-Юань может контролировать свою духовную силу достаточно хорошо, чтобы начать с простого музыкального совершенствования, по мере того, как он углубляет и совершенствует свои навыки игры на гуцине. — Я хочу научиться Расспросу, — быстро говорит он Ванцзи. — Ты слишком молод, — отвечает Ванцзи и это правда во многих отношениях. Разговор с духами требует не просто музыкального мастерства, он требует зрелости. А-Юаню едва исполнилось восемь лет. — По крайней мере, алфавит, — торгуется он. Ванцзи хорошо знает этот голос. А-Юань использует это редко, но это означает, что он не отступит, пока не получит то, что хочет. Итак, Ванцзи сдается, учит его и уклоняется, еще более осторожно, чтобы А-Юань не услышал вопросы, которые он сам себе задает. Дрожащими пальцами, затаив дыхание, Ванцзи практикует Вансянь. Он готов играть ее в середине весны, после многих недель бесконечной практики, в первый же день, когда он выходит на улицу. А-Юань несет гуцинь и ставит его на веранде вместе с двумя подушками и они устраиваются поудобнее. В середине дня солнце прогрело воздух достаточно, чтобы ему было комфортно. Аромат цветов магнолии из внешних садов проносится мимо, как привидение. Музыка медленная, осторожная, только самые простые версии, но в сознании Ванцзи это, кажется, все. — Гэгэ, — А-Юань смотрит на него в замешательстве, когда мелодия стихает, — почему эта песня кажется знакомой? А-Юань настаивает на том, чтобы взять его посмотреть на кроликов. — Они скучают по тебе, гэгэ, — говорит он своим самым сладким голосом. Ванцзи задается вопросом, почему ребенок вдруг так зациклился на идее взять его с собой; он знает, что Сичэнь давным-давно показал А-Юаню кроличью поляну и за ней тщательно ухаживали. Истинный вопрос в том, почему его настойчивость так внезапна и так пылка. Едва ли не в первый раз он задается вопросом, что слышит А-Юань, когда он там, среди всех этих людей. Через некоторое время он сдается, потому что полностью осознает, что нет причин, по которым он не сможет совершить прогулку. Оправданий не существует. Поэтому он позволяет А-Юаню взять его за руку и вести за собой, не переставая болтать. Пришло время завтрака, так что практически все находились в столовых, только слуга быстро перебегает им дорогу, неся тяжелые корзины с бельем. Больше никто не встречается. После того, как они прибывают, Ванцзи присаживается отдохнуть, но его сразу же окружила волна кроликов, радостные и веселые, как будто они по-настоящему вспомнили его. Он зарывается пальцами в их мягкий мех и наслаждается ощущением. А-Юань повторяет через свои растяжки и упражнения с мечом, постоянно бросая взгляды на Ванцзи, и останавливается только для того, чтобы погладить того кролика, который подскочил слишком близко, берет его на руки, а затем уносит, чтобы оставить в безопасности. — Им тебя не хватало, — говорит А-Юань с удовлетворением, когда Ванцзи успешно отвлекается от любых попыток медитации. — Спасибо, — говорит Ванцзи и подманивает А-Юаня к себе, а следом тщательно закапывает его в пушистый ворс зайчиков. Позже он действительно не помнит, как вернулся в цзинши. А-Юань крепко держит его за руку и ведет; он одновременно нежен и смел в своих действиях, и Ванцзи позволяет себя вести. Он знает, что дышит слишком быстро, и его сердце бьется слишком быстро, но он не может заставить его остановиться. Теплая рука ребенка направляет его, уверенно следуя по лабиринту закоулков Облачных Глубин, вниз по длинному пути к их саду, и в цзинши. — Я сожалею, — только он успевает сказать, потому что даже в этой мгле все еще может видеть как блестели глаза А-Юаня. А-Юань качает головой, улыбается сквозь слезы и говорит ему: — Я люблю тебя. Ванцзи не заслуживает Юаня. Но он все равно отвечает, как утверждение: — Я тоже тебя люблю. Он никогда не думал, что эти слова придут так легко. На следующее утро он идет в библиотеку. Это незадолго до восхода солнца, до пяти, так что все еще спят. Купающиеся в нежно-розовых лучах рассвета, Облачные Глубины выглядят впечатляюще. Он может сказать, какие части были восстановлены, даже если все следы повреждений давно исчезли, а запах дыма и гари существует только в его сознании. Все новое сделано так, чтобы выглядеть точно так же, как старая архитектура, и это почти так, как если бы он смотрел на две реальности, тщательно наложенные друг на друга. Как будто вид перед его глазами был остаточным изображением прошлого. Залы и здания, Ванцзи знает их наизусть, изучив, как только научился ходить, и все же они кажутся странными, будто ускользающий сон. Предполагается, что это его дом, но за пределами цзинши он чувствует себя незваным гостем. Он берет две книги стихов из библиотеки и старательно закрывает за собой двери. Скоро ученики проснутся и он вернется в свой сад, расставляя подносы с завтраком для А-Юаня и себя, как только они будут поставлены у закрытой двери цзинши. Никто не видит его и никто не разговаривает с ним. Он возвращается в той же тишине, которая всегда окружала его, которую только Вэй Ин когда-либо осмеливался нарушать. Теперь Вэй Ин ушел. Все продолжают идти, как будто ничего не произошло. Он думает, как легко было бы для него тоже не быть здесь. Скоро никто не заметит. Все оставалось бы по-прежнему. Он пробирается обратно до того, как А-Юань просыпается. На следующее утро он снова уходит до восхода солнца, и на следующее. В конце концов, это утомляет его. Для А-Юаня он хочет жить. Он хочет иметь иллюзию обыденности настолько, насколько это возможно. И если его мир отличается от остального мира, в этом нет ничего плохого. Поэтому он просто уходит. Он знает, что выглядит как призрак, высокий и слишком худой. Без Бичэня на поясе, волосы слишком короткие, белые одежды завязаны непозволительно свободно. Его руки бесцельно свисают по бокам. Он идет, медленно, так медленно, неуклонно, устремив взгляд вперед. Несмотря на все правила, запрещающие сплетни, люди будут болтать; это в их природе. Он всегда был в курсе. Но на самом деле он не хочет устраивать спектакль. Он не хочет быть зрелищем. Он знает, что не все взгляды будут недоброжелательными; в основном это просто любопытство и замешательство. И если некоторые лица отворачиваются, как будто они не могут вынести его вида, он знает, что это их собственная вина. Он все еще не думает, что был неправ насчет Вэй Ина, но он также знает, что затаенная злоба и ненависть не принесут ему утешения. Это ничего не изменит. Боль не оставляет ему сил для жестокости. Он знает это в своем сердце. Он не может контролировать то, как другие люди воспринимают это. Он не сосредотачивается на вине. Но если они будут винить себя, он ничего не скажет. А-Юань — милый и умный мальчик. Но, Ванцзи понимает, только теперь он по-настоящему видит, что у него были некоторые проблески на протяжении многих лет: неумолимый взгляд А-Юаня властный, не присущий ребенку, и полный самоуверенности и спокойствия. Ванцзи задавался вопросом, как А-Юань общается с другими людьми; он видел его только с Сичэнем, а А-Юань, несмотря на всю его болтовню, никогда не упоминает никого другого слишком часто. Поэтому, когда однажды вечером он случайно проходит мимо столовой, то не думает ничего, но потом слышит собственное имя. А-Юань выходит и здоровается с ним, кланяется, как того требуют нормы приличия, и говорит громким и ясным голосом: — пожалуйста, присоединяйтесь к нам, Ханьгуан-Цзюнь Ванцзи кивает, на мгновение ошеломленный использованием своего титула и дерзостью А-Юаня. Но он не может отказаться, не при всех, поэтому он следует за А-Юанем внутрь, к отдельному столику в конце зала, где расположились дядя и Сичэнь. — Посиди со мной, отец. Сердце Ванцзи замирает на мгновение. Они не говорили об этом. Он задается вопросом, означает ли это, что он подвел А-Юаня. Он знает, что числится отцом А-Юаня в семейном реестре, так что вполне логично, что его публично называют таковым. Он не уверен, что заслуживает этого. Он ничего из этого не планировал. Он даже ни о чем не думал. Но А-Юань будто был готов: есть пустой набор сервиза рядом с его и он быстро вытаскивает подушку откуда-то. Ванцзи чувствует, как все эти взгляды более или менее незаметно устремлены на него. А-Юань, не теряя времени, спокойно подает ему еду, перекладывая кусочки с тарелок в миску Ванцзи, и выбирает только те блюда, которые можно легко съесть ложкой вместе с рисом. Он знает, что палочки для еды все еще доставляют Ванцзи неприятности. Он знает пределы его возможностей почти так же хорошо, как Ванцзи знает их сам. На протяжении всей трапезы А-Юань небрежно ест и в ответ каждой паре глаз, направленных на них, смотрел вежливо, но вызывающе — гордо, пока все не отвернулись. Находясь среди людей, он невольно начинает осознавать, что происходит в мире; до него доходят истории, даже если никто пытается говорить с ним напрямую. Ребенок Цзинь Гуанъяо умирает; Сичэнь опустошен из-за этой новости. Строительство сторожевых башен завершено. Клан Цзян процветает, а пристань Лотоса давно восстановлена. Существуют договоренности и союзы, почему-то все еще хрупкие, и конфликты между меньшими кланами. Ванцзи не хочет иметь с этим ничего общего. Он вспоминает Сяо Синчэня и Сун Цзыченя, занимающихся заклинательством вдалеке от политики и власти, и задается вопросом, что сталось с ними. После того, как он всю жизнь был Вторым Нефритом клана Лань, затишье дает странное чувство свободы. В одиночестве было легко забыть, что все не так просто. А-Юань опаздывает со своих уроков, что необычно. Ванцзи не то чтобы беспокоится о нем, но ему интересно, и он слишком часто поглядывает на дверь, ожидая, что ребенок ворвется в любой момент. А-Юань, в конечном итоге, возвращается, аккуратно закрывая дверь и извиняясь за свое опоздание. — Что-то случилось? А-Юань говорит ему, что он поспорил со старейшиной и ему было приказано стоять на коленях в течение одного часа в саду для медитации в качестве наказания, учитывая его действия. Прежде чем Ванцзи успевает встать, чтобы уйти, А-Юань хватает его за руку и останавливает. — Он сказал, что ты опозорил клан. Ванцзи знает, что он слишком слаб, чтобы возложить на свои плечи ожидаемую ответственность. Он знает, что не может стать тем, кем он был раньше, или тем, кем он надеялся и надеется стать. Он задается вопросом, может быть, это становится понятным для клана только сейчас, когда он начал покидать свое уединение: он осознает несоответствие между его хрупкой фигурой и образом непобедимого Ханьгуан-Цзюня, несущего свет и убийцы сотен. Реальность, которую Ванцзи осознал и принял, только сейчас дошла до них. Он может понять. Он по-прежнему отводит взгляд всякий раз, когда ловит собственное отражение. — Разве он не был прав? — Спрашивает Ванцзи, прежде чем пауза затягивается слишком надолго. — Я не думаю, что ты кого-то подвел. И я знаю, что ты не сдался, — А-Юань делает короткую паузу, но добавляет: — Но я не думаю, что он мог это знать. — И ты это знаешь, А-Юань? — Конечно, гэгэ, — говорит А-Юань, слегка нахмурившись, как будто оскорбленный вопросом Ванцзи. — Не волнуйся, гэгэ. Это было нетрудно, я провел это время в медитации. Я знаю, что споры запрещены, но я сделал то, что считал правильным. Никакие правила не могут этого изменить, — просто и легко говорит А-Юань. Ванцзи хотел бы, чтобы ему не потребовались десятилетия, чтобы понять. Однажды вечером он возвращается с прогулки, чтобы застать А-Юаня, пытающегося играть Вансянь по памяти. Он садится и играет с А-Юанем, а на следующий день все утро записывает партитуру и оставляет ее на стороне А-Юаня на столе. Снова приходит зима, стряхивая последние листья с деревьев. Что-то похожее на нетерпение поселяется в его костях.