Психология Героя

       Высокий, под метр девяносто ростом, мужчина в чёрной с серебряными эполетами военной форме шёл по коридору ведомства, куда его и меня вызвал главком ведомства «Сдерживания аномалий территорий второй СССР». Мужчина пригладил короткие непослушные и седые, словно пепел, волосы и произнёс:        — Жопой чую, что после последнего обновления системы нам подложат новую свинью и напихают по самые гланды лишний документации, которая, блять, нахуй никому не сдалась.        Я понимал разочарование и праведный гнев командира Яковского, который не успел отмыться от последнего котла по ту сторону «Долины смерти», как его уже зовут важные остолопы в пиджачках к ним на ковёр. Я не знал, чем утешить товарища, у самого нервный тик от последнего письма главкома так и не прошёл.        Я поправил воротник мундира, который смотрелся на мне крайне нелепо. Если на Яковсоком он худо-бедно, но сидел, то на мне, у которого разворот плеч был гораздо шире и спина более массивная, — не очень. К тому же он неимоверно жал, если застёгивать на все пряжки и молнии.        Впереди показалась заветная дверь, командир открыл её и пропустил меня вперёд.        — Альфа командир шестого отряда «ЭР Вишнякова» Владлен Вишняков и Гамма командир седьмого отряда «ЭР Яковского» Сергей Яковский прибыли в назначенное время, — представился я, так как был старше товарища. — Ждём дальнейших указаний.        Передо мной открылся охуенный вид: два секретаря что-то палили на экране сетевой панели, а прямо посередине стоял стол, застеленный красной скатертью с разного рода явствами, бумагами и гранёными стаканами явно не под морс — запах горилки я сразу учуял.        Если уж я у штурмовиков мочёные яблоки и виноград для бражки нахожу, то что говорить про водяру. Зато теперь понятно, что не на трезвую голову все нововведения принимают. Да я, бляха-муха, бабка гадалка, черти бы драли все мои предположения и предсказания! Ещё одна херь с их стороны — и убьюсь об стенку.        Из-за стола поднялся пожилой генерал ведомства, главком выглянул из-под кипы бумаг, доставая две папки из их огромной кучи. Я схватил Яковского за шкирку, чтобы тот не сорвался с цепи самообладания.        — Ребята, я могу вас поздравить: вы войдёте в пилотную программу «Креста». Это нововведение должно спасти не одну жизнь.        Если заговорили про заботу об отрядах ЭР, ничем хорошим дело не закончится. В прошлый раз это привело к тому, что сухпай заменили на витаминные протеины, после которых от обычной еды выворачивает наизнанку ещё дня два и постоянно полощет по утрам.        — Товарищ Меньшов, а можно по подробнее? — я уловил нервозность в голосе Сергея и сжал шкирку сильнее.        — Мы посовещались и решили, что для обеспечения безопасности в походах вам нужен личный врач.        — Простите, но у нас на опорных пунктах целая санчасть, к чему это? — спросил я, стараясь держать лицо.        — Этот врач будет отправляться с вами в глубь аномалии, — с каким-то прямо восторгом ответил главком. Ещё немного и кончит. А у меня всё лицо перекосило.        — «Долина смерти» — очень опасное место, и если, блять, одному оторвёт голову, этот врач свою ему не пришьёт, — Яковский всё же психанул, а я лишь воздал мольбу небу, хотя не был уверен, что ответят, — этот балласт будет занимать время и ресурсы.        — В своё время много солдат погибло лишь из-за нехватки медицинской помощи, — отозвался генерал, которому уже в свои семьдесят три на пенсию пора, а не протирать кресло в ведомстве.        — Мы, когда двинулись на задание, попали в ареал белых зубаток. Тогда они обглодали тридцать человек, и там самое гуманное было не вылечить, а добить, — я чувствовал, как начали трястись руки, а перед глазами за все эти семь лет не сходила кровавая картина.        Белый пейзаж. Аномалия утопает в снегу. Отряд с красными нашивками на форме и два бронетранспортёра с гербом двенадцати братских народов сопровождали нас по двум сторонам, готовые начать обстрел укреплений. В холодной пустыне мы забыли про бдительность, и атака началась прямо под ногами. Вернее, эти самые ноги мелкие белые волосатые паскуды и начали атаковать, методично прокусывая бронь и обгладывая плоть в считаные секунды, обвиваясь, словно змеи, и заваливая свою жертву в снег. Началась паника, кто-то стал стрелять беспорядочно, кто-то прыгнул в машину или на неё, а водители запустили огневые установки, сжигая всё на своём пути, что спугнуло животных. В тот день я познал все ужасы бойни с тварями. Хоть интеллекта у них на грамм, урон они наносили колоссальный и убивали за секунды. В тот день командир умирал на моих руках от потери крови и болевого шока; минут двадцать я слушал его хрипы и предсмертные мычания и не смог добить, хотя, видя обглоданные ноги и обрывок руки с торчащими костями понимал, что человек просто хотел быстрее сдохнуть и не мучиться. Лицо перекосила нечеловеческая гримаса страдания, сильную шею и частично откушенный язык выворачивало. Он начал захлёбываться кровью и буквально в последнею минуту очнулся, сунул мне свой шеврон, жетон и карту местности, после чего затих уже навсегда. Я орал. В тот же день и охрип, но продолжал вести остатки отряда в глубь белой пустыни на выполнение задания.        — Эти врачи будут вас сопровождать. Они также будут вооружены, но они не воины. Уясните, — давил главком, — если он погибнет, вам отправят нового. Все врачи изменённые, не ниже уровня дзета.        — Эта не панацея от всего, — не согласился я.        Да хоть уровня Альфы, мне от этого полегчать должно?        — Кстати, врачи уже готовы и отправятся с вами на базу, — ответил главком и нажал на красную кнопку под столом, — Маргарита Ивановна, позовите фельдшеров.        Я стоял и смотрел точно перед собой, надеясь до последнего, что это шутка, а Яквский решил первым всё узнать и, судя по его выражению лица, он побывал в котле у чертей провинциальных ЖЕКа второй СССР. Пришлось и мне развернуться и узнать, что его так удивило. И ведь смогли меня вогнать в неимоверный ступор, от которого я чуть не заорал дикой африканской гиеной.        Позади, недалеко от двери, стояли два человека, мужчина и девушка, и если с парнем лет двадцати пяти, который выглядел более-менее и был высок, всё понятно… то ко второму фельдшеру были вопросы.        Девушка очень молодая, не выше ста семидесяти пяти сантиметров, хорошее, крепкое, но женственное тело, как и у любой девушки, волосы светлые, стриженые под каре, тёмное платье цвета хаки чуть ниже колена, такие же колготки, чёрные берцы и сумка в руках.        — Анастасия Чистякова отправится в ЭР Вишнякова, а Олег Сумарин в Эр Яковских. На этом всё, — попытался поставить точку Меньшов.        — Вы же говорили, что хотите отправлять врача с нами в «Долину смерти»?        — Да, в чём проблемы? — удивился главком.        — А на кой хрен нам в походе шлюха? Там есть чем заняться, — психанул я и показал на фельдшера, — если захочу, я и сам себе подрочу, не проблема.        — Успокойтесь Вишняков, это не обсуждается, она отправится с вами.        — Позвольте сказать? — подала голос девушка.        — Да, милая, вопросы есть? — елейно ответил главком.        — Товарищ командир, если вы переживаете за сохранность своего детородного органа, то не волнуйтесь, я смогу пришить вам его обратно, — спокойно и безэмоционально ответила девушка.        — Ай да девка! — с восхищением ответил главком (видимо, начала действовать горилка), а Меньшов схватил меня за рукав формы и отвёл в сторону.        — Я понимаю, что тебе не нравится; я узнал поздно, до последнего сопротивлялся, но уже оформили договор с Красным Крестом. Пока фельдшера будут в пяти отрядах, если всё пройдёт хорошо, то это утвердят. Тебе стоит подождать до конца года. Никто тебя слушать не будет, ты для них такой же расходный материал, как и эта девчонка. А начнёшь препираться — не спасёт даже орден Сопротивления, — он ткнул в побрякушку на груди, которую я получил за то, что свёл потери к минимуму, за уничтожение военной техники и за сотрудничество с учёными.        — Она сбежит раньше, уж я об этом позабочусь, — огрызнулся я, не скрывая раздражения, и прошёл мимо фельдшеров. — Честь имею.        Очень долго я ходил по городской площади в Старо-Новгороде и приводил мысли в порядок. Смотрел на ещё лысые, местами с набухающими почками деревья, гражданских с детьми и собаками, веселящихся школьников. Посидел в тени памятника Мариновскому полку, доехал до городского парка, чтобы встретится с матерью.        Хорошо помню тот день. Она проверила мои уроки, ей позвонили и вызвали на смену. Тогда произошёл взрыв на ТЭС, было много раненых, ещё больше погибло, большой поток пострадавших шёл в реанимацию. И после многочасовой смены у неё остановилось сердце. Запустить его не смогли. Прошло уже двадцать два года, а я до сих пор не могу смотреть в сторону той больницы, где она работала.        Гробовая тишина встретила меня в огромном огороженном парке. Я пошёл по дорожке и вышел к вишнёвому дереву, рядом с которым стояла табличка с подписью «Мария Александровна Вишнякова». На меня с фотографии пронзительными синими глазами смотрела молодая женщина. На её губах была лёгкая улыбка, а светлые волосы были собраны в косу.        — Здравствуй, мама, — я прикоснулся к дереву и упал рядом с ним на колени, — прости, я долго не приходил, служба идёт, и мне приходится идти за ней. Обещаю, что больше не пропаду. Я видел, за тобой ухаживают. Надеюсь, у тебя всё хорошо, и ты веришь в меня. Я никогда о тебе не забываю, — по щеке побежали дорожки слёз, а руки сгребли комья ещё промёрзшей земли, и я не заметил, как откровенно стоял на коленях и рыдал. — Мне тебя очень не хватает, я уже устал, сильно устал. Приди, пожалуйста, хоть раз ко мне, я сильно скучаю. Почему они заслужили жить, а ты нет? Мама, почему ты ушла заместо них? Они же стадо лицемерных и тупых овец! Если бы не Казбек, даже не похоронили бы по-человечески… Если ты видела его, позаботься о нём, он хороший человек, он это заслужил.        Я не заметил, как дотемна просидел под вишней. Ощутимо похолодало. Я лишь немного поёжился, натянул чёрные перчатки от мундира и застегнул воротник.        — Обещаю, больше не потеряюсь. До встречи мама, я скоро приду.        Я поднялся на ватных ногах и, отходя спиной, смотрел, как качается вишня на ветру и дрожат листья, а вечно красные ягоды покрываются лёгким белым налётом холода.        Возвращался уже затемно, хотя город ни на минуту не затих, и средь балагана ночных патрулей, бардов, увидел на вид неплохо приодетого подростка, который держал в руках средних размеров свёрток и смотрел по сторонам. Я глянул на наручный спектраль и удивился: время подходило к десяти вчера. Из своего профессионального любопытства дошёл до него и увидел, что в парчу был замотан подросший щенок.        — Время недетское, что ты тут стоишь?        — Папа хочет выкинуть щенка, у меня родилась сестрёнка, и Муха стал не нужен. Я хочу отдать его хорошему человеку.        Я присел на колено и приласкал щенка, тот выбрался из парчи и уткнулся носом в мою ладонь, навострив забавно ушки.        — Договоримся так: я забираю щенка, а ты идёшь домой. Я о нём позабочусь, — сказав это, я вынул из нагрудного кармана кошелёк, достал оттуда двадцать рублей одной купюрой и протянул на обмен.        Но паренёк просто отдал мне щенка и кивнул:        — Мне ничего не нужно. Лишь чтобы Муха был счастлив, — а глаза мальца, полные обиды и грусти, всё печальнее смотрели на щенка.        Я призадумался на минуту, достал из всё того же кошелька блокнот и ручку и, записав номер приюта на окраине, сунул вместе с деньгами мальчику.        — Это не панацея от боли, но станет легче, — ответил я ему и взял животное на руки.        Щенок позевал и уткнулся носом мне в мундир. А его теперь уже бывший юный хозяин удалялся дальше, кинув последний взгляд на четвероногого друга и, спустя непродолжительное время, пропал из поля моего зрения.        — Ну что, Муха, поехали домой?        Напоследок я попил кофе с Яковским, который уже наладил отношения с фельдшером и посоветовал мне сделать то же самое, но это в мои планы не входило.        На вертолётную площадку мы возвращались втроём.        Погрузив свою сумку с щенком, я устроился напротив девушки, пристёгиваясь, смотря на неё всё грубее с каждым разом, а она лишь спокойно сидела. Ни один мускул на её лице не дрогнул, только улыбка мелькнула по нему, когда та увидела щенка в клетке.        — Иволга пятьдесят, запрашиваю разрешение на взлёт.        — Диспетчерская, разрешение дано, через пятнадцать минут ожидается гроза в горном контуре, попутного ветра вам, — ответил автоматический голос системника.        И чем ближе мы приближались к «стоянке», тем больше я злился.        Не могу понять, зачем командование суёт женщин к нам. Я смирился с ними в хозотделе, на кухне, в медблоке, но в горячие точки зачем? Что им сделали женщины, почему они их так люто ненавидят? Жёны дома пилят или матери в детстве били и весь мозг вышибли? Порой при мне с ума сходили здоровые тридцатилетние мужики, которые годами топтали «Долину смерти» и стрелялись, причиняя себе увечья, и ревели, как дети малые, и впадали в агрессию, избивая других. А женская психика, как мне известно, более ранимая, не говоря уже про физиологию. В походах мы можем находиться до недели, а это ни питания, ни душа нормального, спишь, где приходится, если ещё получится… Да пошли они к чёрту. Дальше медблока она у меня не выберется. Пусть бумажки перекладывает, штопает ребят и чаи гоняет с девчатами из хозотдела.        Мы спустились с вертолёта. Я вышел первым, неся щенка, а следом за мной вышла Настя, неся с собой два огромных контейнера. Я потянулся к одному из них.        — Не стоит, товарищ командир, справлюсь.        — Приказы командира неоспоримы, запомни это, женщина, и не провоцируй меня. Я не в лучшем расположении духа, — всё же отобрал контейнер, и тот чуть не перевесил меня. Весил он как несколько походных экипировок, вместе взятых.        — Я вас поняла, товарищ командир, — сухо кинула она, даже не смотря в мою сторону, и пошла впереди.        — Подожди, где ваш «ошейник»?        — Простите, что?        — Шоковое оборонительное кольцо?        — Мне его не выдали, сказав, что я видоизменённый солдат и он мне не понадобится.        Шоковые ошейники из обычного соображения безопасности носили все женщины. В случае чего нападавшего било током до состояния забитого щенка на помойке.        — С какого хрена вы солдатом стали?        Мне показали жетон с шеи:        «Анастасия Чистякова (боевая единица отряда быстрого реагирования +)»        Я прям как стоял, так и хотел провалится под залитый асфальт.        Прошли до медблока. Я оставил всё на столе.        — Ладно, разберёмся с этим позже. Я доведу вас до тихих помещений, а завтра вам всё покажут и расскажут. На этом я вас оставлю. У меня помимо вас ещё полно дел.        Шли мы молча до второго сектора, я изредка отвечал на вопросы врача.        — Товарищ командир, когда я смогу приступить к выполнению своих прямых обязанностей?        — Надеюсь, никогда, — без лишней лживой мишуры высказал я своё мнение и уже собирался уйти.        — Но!..        Это резкое и возмущённое «но» разбудило во мне зверя, и я быстро развернулся на каблуках, смотря сверху вниз на неё. И этот взгляд, возмущённый и вызывающий. Подойдя вплотную к врачу, я уже не сдерживал себя: прижал к двери и переместил свою ладонь на шею, слегка сжимая.        Я не собирался причинять ей вреда, просто немного припугнуть, чтобы с самого начала показать, где её место.        — Вы в курсе, почему меня перевели в ваши ряды? — спросила она. Я мотнул головой, — у вас сведены жертвы к минимуму, и это вызывает уважение, не только у меня, но и в ведомстве…        — Это так. И ты не представляешь, каким трудом это достигалось, поэтому мне нахуй кухарка не сдалась в «Долине Смерти», — я сам испугался своего рычания и немного отстранился от врача.        — Но со всем вы не сможете справится. И помяните мои слова: когда будете истекать кровью, верну сюда вас я!        — Не зазнавайся, я доползу досюда сам, а за женщину прятаться не буду. Уясни, я хожу там, чтобы вы могли жить здесь!        За спиной врача раздвинулись автоматические двери.        — А я хожу там, чтобы вы могли вернуться сюда. Спокойно ночи, товарищ командир, — ответила она и убрала мою руку со своей шеи, скрываясь в комнатке. Двери перед моим носом захлопнулись.        Посмотрев на синий метал, я поправил манжеты и отправился к себе.        После её слов я погрузился в свои мысли. Работа не шла, даже с лупой не мог текст понять.        За пять лет моей службы в роли командира я действительно свёл потери техники и людей к самой низкой отметке, потому что не хотел испытать тот ужас, как тогда, когда образ войны почти физически предстал передо мной и смерть дышала мне в затылок…        Я наблюдал взгляды своих солдат: обречённые, измученные, измождённые битвами, они просто лежали на каменном полу подвала для жертвоприношений, где мы заперлись и пытались вырваться из окружения. Да что греха таить — я и сам был не в лучшем состоянии. Вся моя бронь была покоцана ударами и когтями, а глаз кровоточил после ранения и почти не видел. До сих пор удивляюсь, как врачи это месиво сделали снова нормальным глазом, учитывая, что часть века, щеки и виска были вспороты до мяса с хрен пойми какой инфекцией.        Хвала пластической хирургии — мне сумели всё восстановить, и даже шрамов не осталось.        Восстановили внешность. Но не изуродованную психику.        Меня давили черенком от огромного подобия топора к стене, били по голове тяжёлым хвостом, а тем временем я видел, как уродливые пасти монстров рвали людскую плоть, заливая полуразрушенный и заросший травой павильон кровью и забрасывая частями внутренних органов. Я орал как потерпевший, наблюдая за резнёй, не в силах что-то сделать. Я понимал, что за спиной мирные города и безоружные люди, ни в чём не повинные дети, которые не должны видеть ужас аномалий. Однако и пускать в расход свой отряд я не мог.        И пусть меня за такое по головке не погладят, я не хотел продолжать этот бессмысленный бой, обречённый на провал.        — Отступаем к воде… Немедленно отступаем!..        Когда немногочисленные остатки отдалялись от берега к пещере с алтарями, истребители, вылетевшие из разрыва в аномалии, бомбили павильон с огромными монстрами, обращая всё в руины.        Но на этом наши проблемы не закончились. Пришлось отбиваться ещё от одного отряда. В итоге мы сидели в западне и потихоньку подыхали, но при всём при этом я не мог пасть. И приходилось стоять, не смотря на то, что дышать нормально не мог, саднило всё тело, а боль от ранения в глаз отдавалась глубоко в голову и мне казалось, что застрелится будет легче. Я плохо видел, но не подавал виду и молчал, сжимая в руках «Весту». И тут началось более страшное. Я стал слышать голос Казбека, такой весёлый и озорной, но мне к нему не хотелось, а он манил, зазывал всё сильнее. Сквозь какофонию звуков выделялся его спокойный голос за моей спиной. Я обернулся, но там было пусто.        «Сынок, с тебя хватит, отдохни и пошли со мной».        — Нет, — шептал я себе, размазывая собственную кровь по разгорячённому лицу, понимая, что меня начинает выжигать жар и скоро это достигнет пика, а это значит, что я только больше начну бредить; психанув, я сорвал пробку с фляжки и облил себя водой, прекрасно понимая, что от этого толку не больше, чем от поцарапанной брони.        Освободила нас из капкана группа зачистки, которую высадили на этих территориях и которая продвигалась согласно своему маршруту. Если бы не они, нас перебили бы, не дав выйти отсюда.        Прямо в лазарете, после того, как ко мне вернулось чёткое зрение, я перебирал стопку из карт погибших бойцов и выл, просто выл и рвал бумагу на мелкие куски, будучи не в состоянии остановится. Даже два врача со шприцем успокоительного остановили меня только спустя минут двадцать. Что было дальше я не помню: спал мертвецким сном полдня под капельницей.        После всех потерь я не мог спокойно спать и делал всё возможное, чтобы больше не терять людей. Надоело в строю видеть каждый раз новые лица.        Я понял, что работа не клеится, и решил немного поспать.        Стянув рабочий мундир, кинув его в корзину с бельём и встав под струи горячей, хлорированной воды, может, физически я и смог расслабиться, но вот мысленно так и остался неспокойным. В итоге всю ночь, вплоть до шести утра, прокрутился на лежаке, мысленно пытаясь спросить совета у Казбека, сжимая его жетон с шевроном.        Только ответом мне было молчание в успокаивающей и безопасной тишине.