Психология Героя

       Я сидела с двумя девочками с медблока и пила чай, чуть позже освободилась и принесла печенье Елизавета Фёдоровна, завхоз оружейного склада, и причитала о том, как с горем пополам отделалась от замкомандира.        Так я и сидела в медицинском кабинете и помогала врачам. О том, чтобы идти с отрядами в «Долину смерти», не было и разговора; с самого начала командир дал понять, что не выведет меня туда, и если начну дерзить, то в лучшем случае меня будет ждать врачебный арест, в худшем — карцер.        Хотя я нашла общий язык со всеми, включая солдат, и очень полюбила прогулки и посиделки с Серго, с командиром отношения были не то, что плохие, их не было от слова совсем. Всё заканчивалось на сухом «сдрасте», либо на грубом самоутверждении и выяснении отношений: у кого погоны выше, тот и имеет всю воинчасть. Несмотря на это, я не раз замечала, что он был мягок и дружелюбен со всем женским коллективом, даже с прапорщиком Иловайской, хоть позволяла она себе гораздо больше.        — Что не весела? — спросила женщина и помахала ладонью перед моим лицом, а Катя подлила ещё кипятка.        — Да она всё про командира думает, что напихал люлей, — усмехнулась Ника, раскрывая упаковку армейского шоколада.        — Что я ему сделала? Почему он меня так ненавидит?        — Он не тебя ненавидит, а систему, которая отправляет женщин на фронт, — присвистнула Елизавета, — так что не заморачивайся на его счёт, просто сиди на стоянке и бутылки с феназепамом переписывай, а о походах даже не мечтай. Он мужик строгих правил, можешь обижаться, но это своеобразная его забота.        — Но ведь Иловайскую он терпит и не орёт на неё при первом возможном случае?! — перегнулась я через стол к женщине, разводя руками.        — Ну ты тоже сравнила… Она прапор, и никто её в «Долину смерти» не отправит, она… Как бы помягче…        — Кабинетная крыса, — продолжила за неё Катя, выпивая остатки чая.        Фёдоровна зыркнула на ту с осуждением, но промолчала.        — Сидит себе спокойно в кабинете, бумажки перебирает, на хорошем окладе и льготах. И рыпаться она не будет никуда, ведь выгодно…        — Боевое оповещение: собирается отряд для похода в «Долину смерти». Внимание, солдаты на построение: Альменьев, Брусилов, Багрянов, Мурашхабат, Саканделидзе, Ренёв, Шатынбай. Конец боевого оповещения.        — Пойду я, а то потеряют, — ответила Елизавета и поднялась, ополаскивая кружку в раковине и убирая в неприметный шкафчик за капельницами.        Переписывая медкарты, я задумалась и отвлеклась на то, что творилась на тренировочном полигоне.        За время пребывания здесь мне удалось более досконально узнать устройство так называемого Сопротивления, которое было создано сразу после появления «Долины смерти».        Это отдельное армейское ответвление со своим укладом и задачами. Первое подразделение — отряды экстренного реагирования, что получают информацию о возможной «Долине Смерти» и выдвигаются на её ликвидацию. Второе подразделение — «Ударная армия», в состав которой входит флот, танковые войска, тяжёлая техника и авиация. Они обеспечивают сопровождение и поддержку, а также занимаются уничтожением открытых аномалий. И третье подразделение — подразделение «Зачистки», люди которого уничтожают всё под ноль, оставляя после себя пустыню. Они могут уничтожить даже гражданских, если будет такой приказ. «Верные красные каратели советов», как их называет Серго, а Елизавета Фёдоровна — «психи без веры и родины».        Но что-то мне подсказывает, что не так всё просто, и очень много подводных камней в этой системе имеется, о которых мне пока ничего не известно.        Переписывая тонну ненужных записок на лекарства, я смотрела на полигон через панорамное бронеокно, пытаясь хоть немного отвлечься от лишних мыслей, как вдруг началось резкое мельтешение. На полигоне появились Иловайская и Вишняков, часть солдат ушли с площади, а часть приняло боевую стойку с принесённым оружием. Из главного здания выбежали связники, став расставлять по периметру ультразвуковые датчики и излучатели.        — Боевое оповещение: фельдшерам подготовится для оказания медпомощи и подойти в западный сектор полигона.        Голос командира мне не понравился, был он напряжённым, нервным, резким.        Буквально через считанные секунды меня из коридора позвала Катя.        Добравшись, мы увидели стену в несколько десятков метров, которая переливалась едким перламутровым цветом, и как из неё не выходят солдаты, а бегут, падают, но пытаются дальше убраться от аномалии. Видела врачей, которые на себе вытаскивали полумёртвых солдат, как по песку, асфальту тянулись дорожки крови. Половина бойцов словно из адского костра выбралась — чёрные от копоти, обожжённые.        — Катя, нам нужно их в белые воды, ожоги второй и третьей степени лучше залечить там, если промедлим, может начаться некроз тканей.        — Тебя слышу; бери штурмовиков и забирайте раненых с собой, остальными займёмся сами.        — Штурмовые отряды, просьба помочь бойцам с термическими ожогами в первую очередь, подготовьте транспорт.        Я опустилась на колено, с ходу сунув в приоткрытый рот пластину обезбола и скидывая верхнею экипировку и бронь с оружием, по максимуму пыталась снять одежду, но шея, плечи, грудь и часть живота были в страшнейших ожогах, отчего одежда слетала вместе с этой самой обгоревшей кожей; пошарила в чемодане, нашла баллон с «хладовым антисептиком», и, пару раз взболтнув, оторвала кусок марли.        — Слышишь меня? Сколько пальцев?        — Два-а-а-а! — кричал боец, зажимая ткань в зубах над языком, чтобы при обработке не откусить его себе. Смесь стала обрабатывать тело, буквально считанные секунды на всё давалось.        Запомните: оказание первой помощи не должно занимать более двух минут, если вы не укладываетесь в это время в полевых условиях, спасать вам будет некого. Исключение, если без зашивки солдат умрёт, тут до десяти минут время увеличивается, при условии, если вам не нужно отступать!        В голове, как мантра, крутились слова профессора, а над головой за считанные секунды промелькнули беспилотники, влетая в один разрез аномалии, и, вылетая с другой стороны, буквально пропадали они на пол минуты, но в самой аномалии могли пролететь огромные расстояния из-за того, что воздушное полотно было искажено. Именно это и считают причиной гибели Мариновского полка.        И пока я обрабатывала второго бойца, а штурмовики закрепляли ремни на машине для перевозки раненых, у меня назрел вопрос: что в «Долине смерти» могло так атаковать два отряда и две группы зачистки при поддержке тяжёлой техники?        Раздались выстрелы, в суматохе было непонятно, что происходит, но это явно был не враг, потому что тогда бы выли сирены и полигон накрыло бы точечным огнём с вышек.        — Внимание, штурмовые отряды: в группах зачистки замечены «изменённые». Отобрать оружие и не подпускать врачей к ним, они опасны, — раздался где-то сверху голос Саканделидзе.        — Стреляться начали, дурни, — выругался штурмовик, который укладывал бойца и заламывал тому руку, чтобы тот в спазмах не переломал ему что-нибудь.        Их я видела только на фото и видео, а тут в реальности стоит изменённый солдат, видоизменённая челюсть и деформированная из-за сильного удара, подбитый глаз, из которого сочилась кровь, и чёрные сгустки гноя, перебитая рука в нескольких местах, несколько пальцев держались на честном слове, пришьют обратно, если повезёт. Он метался из стороны в сторону, стараясь снять кобуру с автоматом, но отросшими закруглёнными когтями только наносил себе увечья. Когда он крутанулся на месте, упал на четвереньки, я заметила обожжённую спину, с которой форма свисала кусками, а другая запеклась прям на коже.        Я могла пройти мимо, но сейчас передо мной ползал по песку обезумевший солдат, и это не то о чём говорили нам в академии, что после долгого пребывания в виде зверя начинается деградация личности. Всё это было ложью, просто это была элементарная растерянность, а агрессия — следствие болевого шока и пережитого ужаса. Спасти таких тяжело, но возможно.        Я не думала, что у меня хватит опыта и сноровки, просто стояла задача спасти.        Заранее приготовила две пластины обезбола и спрэй для ожогов, засекла время на часах и поползла к бойцу, который при желании мог одним ударом снести мне голову или вспороть от и до. Меня заметили; по звериному зарычав, он поднял на меня одичалый взгляд.        — Тише, иди сюда, — раскрыла я ладони, приблизившись ещё больше, затолкала пластины, придерживая развороченную челюсть, и пока он хрипел, а пластины не подействовали, вколола припасённый в кармане тестер со снотворным.        Он вис у меня на руках, а неподалёку я наблюдала за растерявшимися штурмовиками и взглядом Маши, полным ужаса. Сделала быстро перевязку на руке и обработала ожог, передавая бойцам, смотря, как снотворное постепенно обездвиживает раненого. Пока я бежала к другому человеку, прямо на моих глазах застрелился солдат, хотя ему можно было помочь, не такое плачевное было у него состояние. У меня затряслись руки, я не могла сделать и шагу, после вида того, как человек хладнокровно лишил себя жизни прямым выстрелом в рот, от чего ему разворотило часть головы и лица, превращая всё в одно непонятное месиво, а тело мёртвым грузом свалилось на землю. Отвлёк от всего меня Шатынбай, который дёрнул меня за плечо и уложил передо мной бойца, придерживая его на боку для лучшего мне обзора.        Когда всё успокоилось, я уходила с последними штурмовиками и увозила раненого, на полигоне остались только солдаты и бездушные тела, которые они прикрывали синим непрозрачным брезентом. И когда кинула последний взгляд, средь всего кошмара увидела командира, который сидел возле одного тела и не двигался, не реагируя на Саканделидзе и Селезнёва.        — Настя, подойди в реанимационный зал, нужна помощь, — раздался в рации голос Кати.        — Тебя поняла, сейчас буду.        Впервые в жизни я присутствовала при сшивке. Наблюдала за тем, как Катя пришивает оторванные конечности, причём после третьего пациента это стало напоминать мне конвейер.        До глубокой ночи мы не выходили из реанимации, а когда Катя ушла отдохнуть, я осталась пересматривать лекарства и списки бойцов, чтобы не забыть про повязки и капельницы. Сидела в одной из палат, фиксировала на планшете состояние солдат, меняла капельницы и бинты, как вдруг заявился командир и его зам с секретарём и ещё одним пожилым мужчиной в мундире с шевроном «Сопротивления». Как я поняла, кто-то из ведомства.        Они стали донимать и без того побитого замкомандира седьмой ударной армии. Было видно, что Нестерову было плохо и больно, но он продолжал рассказывать, хотя при этом почти нечего не видел. Как заявила Катя, на восстановление зрения понадобится несколько недель, ожоги сетчатки глаз очень глубокие.        — Они выглядят как мы, ростом средним, метр восемьдесят, в чёрной форме без каких-либо нашивок, на голове шлемы, полностью скрывающие лицо, там только два окуляра на глазах; действуют очень слаженно, у них есть техника, но она очень отличается от нашей. Гусеничная коробка без всего, с прожекторами и линиями, которые в разные фигуры собираются. Они напали неожиданно, из-за водной гряды, мы били дезориентированы, это была слепая зона, и оттуда сначала были нанесены первые три точечных удара; наша колонна двинулась петлять средь нагорий и ущелий, а машины пошли в обход к разлому. Дальше я не знаю, что было… сплошная стрельба и обвал, три машины засы́пало, скорее всего подрыв каменных настилов, но они не подходили близко и не вступали в ближний бой, старались уничтожить нас до того, когда мы приблизимся или сбежим.        — Как вам удалось сбежать? — спросил пожилой генерал.        — Приношу свои извинения, товарищ Меньшов, но я не знаю, я не видел. Мне опалило лицо раньше этого.        — Я тебя понял, сынок, отдыхай, — Меньшов пожал ему руку и поднялся со стула.        — Я зайду позже, — сказал ему Саканделидзе и потрепал по плечу.        Мужчины вышли, а я тут же кинулась к замкомандиру, ибо приборы начали неимоверно пищать, пришлось вколоть стимуляторы.        — Они спланированная группа, они армия, и у них есть чёткие приказы, только от кого они исходят — не понятно, но зачинщик должен рядом быть. Он словно кукловод над землёй — всё видит и контролирует, и мы стали очень приметной целью, — мне казалось, зам бредит, но, прислушавшись, я поняла, что он рассуждает и обдумывает увиденное там.        Не смея нарушать рассуждений покалеченного человека, прошла во вторую комнату, где находились другие бойцы. Эти выглядели лучше, чем из первой палаты, видимо «белые воды» справились лучше, чем мы думали.        Я проходила мимо кроватей, когда один из бойцов подозвал меня, махнув рукой, и выбрался из-под одеяла. Думала, что ему что-нибудь нужно, пока не вспомнила его. Это был тот самый «изменённый» их отрядов «Зачистки», правда от ожогов и следа не осталось, рука была перебинтована, а челюсть заклеена и зафиксирована в одном положении.        — Вы что-то хотели? — спросила я. Он кивнул и показал на челюсть. Когда до меня дошла суть проблемы, передала ему планшет с открытым документом.        «Спасибо вам большое за помощь».        — Всё в порядке, это моя работа и мой долг.        «Вы очень добры, как правило, таких как мы не спасают. В вас очень много мужества, раз не побоялись подойти ко мне во время деградации».        — Не говорите так, вы абсолютно нормальный солдат, после того, что вам пришлось пережить, многие бы сошли с ума.        «Вы похожи на ангела, я благодарен судьбе, что попал в ваши руки».        И не успела я дочитать, как солдат взял мою руку в свою и слегка подался вперёд, прижимаясь к моему плечу и прикладываясь лбом к моему виску.        — Благодарю за добрые слова, но мне нужно продолжать обход.        Я мягко отстранилась от солдата и, забрав планшет, отправилась дальше, обернувшись на последок. Боец внимательно за мной следил.        — Отдыхайте, и набирайтесь сил.        Часа через два пришла Катя и отправила меня поспать, а сама осталась на дежурстве.        И хоть я чувствовала себя прекрасно, как только голова коснулась подушки в комнате, я вырубилась, даже не переодевшись, только стянула халат. Спала очень крепко, даже не заметила, как на соседней кровати спать завалилась Маша, и чуть не прозевала будильник.        Приведя себя вновь в порядок, отправилась на обход. Что несказанно радовало, всё было в порядке и без потерь.        Но мы рано радовались. Во время перевязки из соседней палаты начал неистово вопить прибор. Мы обе кинулись туда. Пока я бегала за препаратами и включала прибор искусственной вентиляции лёгких, Катя лишь молча стояла у кровати Нестерова и смотрела на него, а когда прибор с показателями полностью выключился, накрыла его одеялом с головой и отвернулась, смотря на стену.        — Время 01:34. Остановка сердца. Инсультные судороги.        Всё же было хорошо, почему?.. Я так и осела на соседнею кровать.        — Настя, доложи об это командиру, а я подготовлю тело.        — Я?!        — Да, сейчас он крайне подавлен и послушает тебя. Тем более я знаю, что ты найдёшь более подходящие слова. Если уж ты не побоялась изменённых, то с гневом командира и подавно справишься, — за весь разговор Катя обернулась, на её лице была неимоверная растерянность.        Пожалев коллегу, я кивнула и отправилась доложить о том, что замкомандир скончался. И при этом осознавала, что сложнее всего это будет пережить Саканделидзе и Гвердецили, ведь они трое были друзьями с детства, с одного двора и с одной учебки.        Пока поднималась по лестнице и кивала на приветствия других обитателей «стоянки», не могла придумать, что и сказать, а когда в кабинете увидела Серго, руки совсем опустились.        — Товарищ командир, товарищ Саканделизе, несколько минут назад в санчасти произошла трагедия, — я замолчала, моё внимание приковали руки Вишнякова, которые были в царапинах, синяках и крови, как будто он очень долго и методично бил неровные предметы или поверхность.        — Слушаем, — глухо кинул Серго, я повернулась в его сторону.        — От остановки сердца скончался зам командира седьмой ударной армии Алексей Нестеров, приношу свои извинения, Серго.        — Спасибо, — ответил мужчина, и сильнее сжал кулаки, оставаясь всё так же стоять, хотя и было понятно, что эта новость его добила, всё время отводит взгляд, желваки ходят ходуном.        Привёл нас обоих в себя срыв Вишнякова, который крутанулся и ударом снёс столешницу со стола, ножки со шкафчиками были прикручены, но ничего не мешало ему их снести кулаками и превращать мебель в бесполезную рухлядь. Серго, увидев это, отошёл в мою сторону и прикрыл собой то ли обезумевшего командира, то ли охреневшую от всего происходящего меня.        — Спокойного сна Нестерову, он был поистине сильным и умным солдатом, и мы должны быть рады, что он многое успел нам рассказать.        — Какие, будут указания? — спросил Серго, а командир облокотился на шкаф, сжимая его сильнее, от чего летели куски этого самого шкафа, и стало понятно, что его зверь прорывается наружу, а это приведёт только к так называемой деградации личности, как у группы зачистки.        Было видно, как напряглась спина в кителе, как часто задышал мужчина, а когда обернулся, был уже собран и более-менее держал себя в руках, был уверен в том, что делает, смахнул кровь с рук.        — Отправляемся в «Долину смерти», хочу лично посмотреть, что там творилось и куда эти ублюдки сбежали. Идём налегке, на день-два. Подбери хороших солдат и штурмовиков. Оставим на командовании Селезнёва и да Чистякова, ты отправляешься с нами, будь готова, кстати…        Он посмотрел в мою сторону, глазами полными ярости, злобы и направился ко мне, беря по дороге кресло для собеседника.        — Брат, успокойся, мы разберёмся в этом, обещаю, я лично попрошу Лену, мы найдём эту крысу.        Но командир его не слышал, поставил рядом с нами кресло, рывком усадил в него Саканделидзе и стал надвигаться на меня. Я сделала два шага назад, но сильная большая рука схватила меня за ворот платья и мед халата.        — Признайтесь мне, товарищ Анастасия, это вы оформили донос на меня главкому ведомства о том, что я превышаю полномочия и дискредитирую вашу работу.        — О чём вы? Я никогда не писала доносов и не собираюсь этого делать. Увы, доказать этого я не могу, могу вам предоставить свой личный мессенджер и почту, — спокойно ответила я, скрывать-то мне действительно было нечего. Как мне и сказали, сидела и обезбол солдатам выдавала.        — Верю, — сухо ответил Вишняков, и отвернулся.        Не знаю, каким порывам я поддалась: схватила его за локоть и сунула пластину обезбола в рот, а потом усадила в кресло, достала из сумки бинты и антисептик, обработала и замотала ему руки.        — Снимите их завтра, не останется и следа от синяков и порезов, — произнесла я. — Выйди от сюда и готовься к походу, — всё больше начинал злиться командир, а Серго похлопал меня по плечу и кивнул мне.        Поговорила про всё происходящие с Катей, она отправила меня отдохнуть перед походом, а заместо меня на помощь вывела Свету и отправила запрос в ведомство Красного Креста.        Опустошённая морально я закрылась в душевой и упала на мокрый и холодный пол. Меня не пугали смерти, кровь и военные действия в разных их проявлениях. Меня пугала бесчеловечность и жестокость, то, что есть те, кто готов друг-друга продать и написать жалобу на своего же товарища. То, как относятся к солдатам люди из ведомства, которые готовы издеваться над людьми, проливающими за них свою кровь в этих чёртовых долинах. Сидя в комфортабельных кабинетах, они за оклады переписывают статистику потерь и в пьяном угаре придумывают обновление систем. Учат воевать, хотя сами никогда не ходили под обстрелами. Учат лечить, хотя никогда не оказывали помощь другому человеку, принимая его кровь на себя. Учат жить, хотя сами просто существуют.        Всякое было, но за эти месяцы я меньше боли испытала здесь, чем на так называемой гражданке, которая оставила мне шрамы на всю оставшуюся жизнь, так называемое учебное пособие для будущего, тоже много здесь бывало. Очень много негатива летело от командира, но ни разу он не причинил мне вреда, даже морального, а сейчас себя я вообще чувствую виноватой, что из-за меня на него слили в ведомство донос и, судя по всему, ему за это перепало, просто за принципы и заботу о подчинённых.        А тут на днях Саканделидзе рассказал занятную историю.        Собирались, значит, штурмовики в увольнительную, а там ещё прибились врачи и связники с верхних этажей, ибо спонсоры винишка уезжали и надо было выпить на последок и прихватить с собой, заныкать по углам. Ну это для тех, кто пил.        Как я там оказалась? Меня просто позвал Серго на разговор и за бокалом яблочной наливки хотел обговорить поведение командира.        — Ты зла на Влада не держи, он очень просто принципиальный человек, он желает тебе только добра, но не может действовать мягче. Его в этих условия, — он обвёл рукой комнату, но до меня дошло, что он этим имел в виду, — взращивали с девяти лет. Его законный опекун был бывший, ныне покойный, командир альфа Казбек Касомов, у брата даже в военнике так и стоит двойная фамилия Вишняков-Касомов.        — А родители?        — Про отца не знаю, он говорил, что не видел его никогда, а мать не рассказывала. А мать его померла, когда во время смены в реанимации её не смогли откачать.        — Его мама была врачом?! — удивилась я такому повороту событий.        — Именно так, а ты что думаешь он по максимуму облегчает им работу? Не хочет такой же потери.        — А в «Долине смерти» риск увеличивается.        Саканделидзе кивнул.        — Война не для вас, и на этом точка, — присоединился к разговору штурмовик-гамма, молодой, но опытный боец Ренёв, — баба на передовой — это стыд для всего мужского пола.        — Но у многих из вас здесь работают сёстры, жёны и даже родители.        — Но с нами же они не ходят в «Долину».        Тут я была вынуждено согласится с Саканделидзе. Жена у него действительно тут служила связником на верхних этажах и жила с ним в комнате. Ухоженная статная девушка с копной рыжих волос, в оливковой форме связиста. Видела за всё время её только два раза, когда с дежурства возвращалась.        — Если вдруг связников начнут отправлять в «долины», большую часть просто не пустят. И знаешь, я не только Лену не пущу, но и других девчонок, ибо это не ваша работа.        — Полностью поддерживаю нашего зама, — похлопал по плечу того Ренёв, — а за это надо выпить.        — Поэтому не воспринимай его заботу в штыки, он желает тебе добра, поверь мне, я его знаю дольше и лучше. Это не ведомство с ебанутым крысиным управлением. Он действует по чести, может, жестоко, но без этого никак. Просто я не хочу, чтобы вы перегрызли друг-друга, пока мы будем с Леной в увольнении.        Неожиданно на диванчик подсел Брусилов, солдат второго корпуса, огромный сорокалетний мужик под два метра, и стиснул меня своей медвежьей рукой в объятья.        — Выбей эту дурь, мы должны вас защищать, а вы ждать нас в тылу, а не наоборот.        — Хороший тост, надо выпить, — перебил его Ренёв, за что был награждён подзатыльником от Саканделидзе.        Смотря на отношения на стоянке, я поражалась преданности солдат и их любови к Вишнякову. Хотя тот и лупасил их бывало, и пьяных штурмовиков разнимал, в карцер садил, пайка лишал, наказывал весь корпус и всю группу за косяки одного, его уважали и боготворили. Саканделидзе в этом плане был мягче, за всё время я не видела, чтобы он прибегал к силе, в основном пытался решить всё словами.        И что бы ни говорили мне на подготовке, солдаты оказались более воспитанные. Первые недели за мной увивался и подбивал клинья альфа Риман из первого корпуса, но оставил попытки после моего чёткого отказа и хуже относиться не стал, хотя даже при всей моей подготовке я бы не смогла ему противопоставить что-то серьёзное. По силе и комплекции он меня в несколько раз превосходил.        Пробираясь по комнате, включать свет не стала, чтобы не будить врачей, и в чистой одежде, сполна насладилась прохладой и мягкостью кровати.        Но, даже это не избавляло меня от кошмаров, которые стали неотъемлемой частью моей жизни.        — Вот скажи, в кого ты такая тупая? Ни я, ни отец такими небыли! Что, решила мужа удачного выловить? Так они блядуны и вруны. Вот скажи, в чём радость быть полевой женой и ложится под мужиков? Чтобы льготы и деньги получить? Как же ты меня разочаровываешь! Вон, твоя сестра — умница-красавица. Поступила бы с ней на бухгалтера — и в тепле, и при деньгах. Настя, ты тупая, как пробка, — не орала, а просто возмущалась мама, всплёскивая руками, и хватала за рубашку, — позор же для семьи. Не дай Боже солдатика подцепишь: вдовой же станешь и глазом не моргнёшь, а детей сиротами оставишь.        Видела похотливые взгляды друзей профессора, которые плотоядно осматривали меня, пока он снимал с меня блузу и расстёгивал юбку. Чувствовала противные руки на своём теле и язык, который хотелось откусить. Щёки горели огнём от пощёчин. Нечем было дышать, а боль заполняла лёгкие. Единственное желание было убиться и ничего не ощущать больше. Я продолжала кричать, хотя понимала, что никто тут меня не услышит. Мыши — и те сбежали. Взгляд профессора — дикий, пробирающий до костей. Никогда не знаешь, что у этого психа на уме. Но страха не было, была обречённость в преддверии неизбежного. Сжимая кулаки, я просто хотела, чтобы это закончилось быстрее, и теперь, когда это закончилась, а я нахожусь за сотни километров от дома, это не отпускает, пожирает и не даёт переступить через себя и доверять, как прежде.        Сумка была собрана с вечера и по минимуму ослаблена. Экипировка оказалась не такая тяжёлая, как я представляла.        Рубашка со встроенными красными датчиками тепла, обтягивающие, но хорошо тянущиеся штаны из жёсткого материала, обмотки на ноги до колена под берцы, чуть выше — очень лёгкие, но прочные пластины. Подсумок с запасом для выживания, Куртка с встроенными пластинами, как на ногах, бронежилет со множеством ремней и карманов, намотка на шею, отдельная — на лицо. Так как шли налегке: каска, противогаз с балонами; дополнительные крепежи для защиты и зимнюю куртку мы не брали.        На полигоне стоял командир и его зам, в ровную шеренгу десять бойцов, пять штурмовиков и пять солдат.        — Товарищи, сегодня мы идём на место трагедии седьмой ударной армии. Особых распоряжений не будет, вылазка внеплановая. Подмечайте любую мелочь, обо всём докладывайте.        — Поправка на ветер, врача Чистяковой это тоже касается, — встрял командир, перебивая Саканделидзе, — защитить она может себя сама, но учитывая, что она остаётся женщиной, относимся более деликатнее к товарищу, даже если он носит юбку. Как поняли?        — Так точно, альфа командир, — раздался чёткий хор голосов.        — Милош, можешь приступать, — сказал Саканделидзе солдату, чтобы тот открыл проход, а сам подошёл ближе, — держись рядом со мной.        Оказавшись впервые в «Долине смерти», я не ожидала увидеть привычные картины нашего мира, но было в этом что-то неправильное, искажённое.        Запах был очень специфический, сильно несло металлом и тухлятиной, иногда это всё перебивал тошнотворный запах болот. Спустившись по крутому склону, мы ступили в лес.        — На открытых участках не рекомендуется ходить: можно попасть под удары.        — ОЭР, командир, как слышите? — раздался голос с помехами.        — Принял, кто?        — Мы восьмая группа зачистки, находимся на месте, дожидаться вас?        — Не трогайте ничего, мы хотим осмотреть место бойни.        — Как скажете. Поторопитесь, сюда скоро прибудет комиссия. Конец связи.        — Отряд, ускоряемся.        Спустя пару часов мы приблизились к горной гряде. Сплошные каменные изваяния и сгоревший помятый БМП, которого похоронили под огромным сходом камней. Но с того момента лежали даже тела, никто их не убирал, были они уже не в лучшем состоянии, и, как я знала, их всё равно сожгут, это лишь вопрос времени.        Пока зачистка и отряд лазили по месту сражения в надежде найти улики, мне откровенно нечем было заняться после осмотра погибших. Сидя на одном из больших валунов рядом со сгоревшей тешкой, я вспоминала, что слышала от раненых и бредившего в палате Нестерова. И начина понимать, почему стрелялись, почему деградировали, и смотря на Саканделидзе со штурмовиками и командира с солдатами, понимала, что они от этого не застрахованы, так же, как и я.        — Чистякова, есть мысли? — спросил Саканделидзе.        — Вы уже озвучили все мои мысли несколько минут назад. Единственное, что могу дополнить, — это живые существа, у них есть органы и кровь, только с один исключением — в ней нет тромбоцитов от слова совсем.        Командир и его зам переглянулись.        — И ещё: кровь очень сильно окислена, и не от того, что долго пробыла при контакте с воздухом. Она сама по себе уже была несвежая и застоявшаяся.        — Мутанты, одним словом, —присвистнул зам командира.        Я была не согласна, но промолчала.        — Что-то ты недоговариваешь, — с прищуром глянул на меня командир.        Я посмотрела в его сторону, после чего он присел рядом, на камень чуть пониже.        — Я говорила с чистильщиками, солдатами и после осмотра увидела, что у очень многих вывернута челюсть, сломаны зубы, пальцы и оторваны когти. Хотя цеплялись они в тело без брони. У меня есть предположение, что у них настолько плотная кожа и мышцы, что даже челюсть хищника может её с трудом прокусить, и даже ножи тут не сильно могут помочь. Если это так, то с одной пули вашей «Весты» их не уложить, она не дойдёт до важных органов; а если бить по ним в броне, то они могут быть вообще неуязвимы.        — Пока это наши предположения, и лучшие бы они ими просто и остались, — ответил мне командир и поднялся, возвращаясь к штурмовикам, которые уже вернулись с осмотра близлежащей территории.        Закончили мы к вечеру и буквально минут за двадцать убрались оттуда, когда туда начала стягиваться комиссия.