Задохнись мной

      Максим не был убийцей, Максим рубился в занимательную игру. Только вместо джойстика и приставки отец каждый раз вкладывал в его израненные ладони пистолет. Максим легко справлялся не только с отдачей, но и с муками совести после каждого проделанного выстрела, потому что всё это было не по-настоящему. Он убивал их сначала понарошку, не вживую, затем начал медленно осознавать, что и не убийство это вовсе, а «правосудие, сынок».       Но за правосудие люди получали ордена и медали, а он почему-то лишь по затылку.       Громкие всхлипы раздражали его чуть больше, чем жужжание комара. В моменты, подобные этим, Максим просто ничего не чувствовал. И это как какое-то проклятие… Потому что пусто — хуже, чем плохо. Страдания облагораживают человека, как любил изъясняться его старшенький братец, Владислав. Но Максим не грядка и не куст, предназначенный для любимых маменькиных солений, чтобы кто-то занимался его облагораживанием.       — Да заткните вы её уже, наконец! — Виктор срывается на крик, глядя на измождённую, бьющуюся в истерике девчонку. На вид ей лет десять, не больше. Яркая помада, блёстки, тушь, размазанные по щекам… Всё это на лице маленького ребёнка смотрелось как-то чудовищно неестественно, инородно, впечатляя даже охрану без особой нравственности и чётких моральных принципов.       Им невдомёк было то, что Лиза любила танцы больше всего на свете. Очередной отчётный концерт прошёл успешно. Правда, к сожалению, без неё.       Один из мужчин зажимает ей рот рукой, опускаясь на корточки, сбоку, дабы помочь зафиксировать ребёнка и одновременно не стать сопутствующей жертвой юного снайпера. Лиза продолжает плакать, издавая какие-то животные звуки, больше походящие на внутриутробный скрежет, нежели на мычание. Её взгляд прикован только к одному человеку — Стёпе. Её отец заботился о нём как о родном сыне, взяв под опеку после смерти близкого друга семьи. Когда Лизе было три, она даже не расстроилась, узнав о погибели какого-то там товарища. Девочка беззаветно радовалась тому, что теперь у неё будет старший брат.       — Не бойся. Мама попросила нас тогда… Ты же помнишь ту молитву? Проговаривай текст про себя, и мы очень скоро встретимся с ней, обещаю… — Мать Лизы была яростной католичкой, поскольку выросла в религиозной семье. Отец за это в шутку называл её ведьмой, а саму Лизу окликал шуточным «ведьмочка». Когда мама умирала, девочка слушала её наказ внимательно: спеть панихиду по погибшим нужно обязательно. Именно она должна была спеть её отцу и брату в горький час, но сегодня, вероятно, петь её она вынуждена будет ещё и самой себе.       Что ж, зато Лиза не сорвёт голоса. Она будет петь молча… будет… Но пока молча выходило только кричать.       — Как трогательно, я едва не пустил слезу. Очень кстати, что ты припомнил погибшую матушку, дорогой. Думаю, и вашему старику тоже пора на покой. — Виктор скуп на слова, из его рта сыпется что-то другое, то ли дёготь, то ли мышьяк… Суть одна — он губил всё, к чему прикасался. Даже если только лишь языком. — Но всему своё время. — Мужчина поворачивается к сыну впервые за длительное стояние в этом убогом подвале, роняя короткое: — Стреляй, сынок.       Максим ненавидел это его «сынок», ненавидел тусклый свет подвала, запах плесени и крови, что тут не выводились годами — проветривать было опасно, лесничьи собаки неподалёку могли учуять здешний смрад. Рука парня не дрогнула, даже когда пришло время поднимать пистолет — тренировки не проходили даром. Отец учил его стрелять с тринадцати.       Несчастливое число.       Но с тех пор счастливых в жизни Максима не было. Ни чисел, ни событий, ни людей.       Странно ещё, что этот Степан не просит ни за себя, ни за младшую сестру. Он её любит и это видно, но заботится о ней как-то иначе… Разумно, что ли. Их никто, никто не отпустит. Это ведь даже не карточный долг. Это семейство взяло взаймы жизнями, не захотев отдать территорией и деньгами. Так пускай расплачивается детьми.       — Закрой глаза. — Степан роняет короткий взгляд в сторону девочки.       Лиза, насколько может, машет головой отрицательно, а слёзы на её лице множатся в геометрической прогрессии. Она бы завопила, закричала, но крепкие руки, что её держат, не позволяют даже на сантиметр приблизиться к брату, пока он ещё живой, тёплый и дышит. Пока ещё говорит, пока может сидеть… На коленях, едва-едва… С, должно быть, отёкшими и окоченелыми, связанными руками, но сидеть. Как и полагается немёртвым.       — А ну тише! Тише, кому говорю! — Раздаётся мужской бас прямо над ухом малышки.       — Закрой глаза! Закрой глаза, я тебе сказал! Живо! — Степан впервые повышает на неё голос, впервые кричит на их «ведьмочку», и та жмурится всего на секунду. Зря он так отчаянно сотрясает воздух, от слёз она всё равно уже ни черта не видит.       Максим мысленно даже отдаёт ему дань уважения. А тот отдаёт концы.       Выстрел кажется оглушительным, если смотреть не на него, а на ужас, застывший в глазах ребёнка.       Стёпа как-то рассказывал ей, что это не страшно. Комарик укусит и всё — покой. Лизе нравилось верить, что её маму просто укусил заботливый комарик и теперь на небесах она читает с господом молитвы и ждёт, когда состарятся и умрут её любимые дети.       Виктор улыбается как-то одержимо весело, словно сынок не мальчика пристрелил, а кого посолидней. По меньшей мере, какого-то суккуба, если не дьявола. Но факты - вещь грубая, почти как сам Максим. Труп двадцатилетнего парня лежал на полу. Выстрел пришёлся в голову. Быстро и без мучений. Действительно, как комарик.       — Непослушная, совсем как ты… — роняет Виктор, глядя в глаза девочки. Её лицо исказила такая гримаса, что, казалось, если бы не рука мужчины, дерзко прикрывающая ей рот, то это лицо просто шмякнулось бы на пол вместе с безжизненным телом брата.       Неожиданно тишину нарушает звонок, Виктор берёт трубку даже не раздумывая:       — Да. — Пауза. — Так какого чёрта ты звонишь мне? Для этого у неё есть два брата… Да мне плевать, что он на операции, пусть твой выродок её забирает… — Ругань уходит куда-то на второй план. Лиза не отрывает глаз от тела брата. Интересно, он и правда уже встретился с мамой? Она ведь любила его как родного… Должно быть, она рада. А Лиза как только её увидит, обязательно расскажет ей, как Стёпа накричал на неё перед смертью! И та его отругает! Ещё как! Мало ему не покажется!       Тут девочка вспоминает о молитве и ругается на себя последними словами. Дура, дура, дура! Как же он упокоится, если молитву так никто и не прочёл. Безответственная девчонка, позор семьи… Она судорожно вспоминает молитву и настолько самозабвенно её читает, что не сразу оказывается в силах заметить, что слова летят не в пустоту, а в воздух. Её отпустили. Ещё чуть-чуть и отпустят уже насовсем. Поскорей бы…       — …яви Своё безграничное милосердие и прими его в Свою славу… — шепчет Лиза.       Виктор после разговора с женой оказывается немногословен. Произносит короткое «заканчивай тут поскорей» и торопится удалиться. Его младшая дочь также полна сюрпризов, а старшие отнюдь не спешат ей на помощь — у Влада в этом месяце операционная практика, а у Андрея — плановый еженедельный запой.       Наверное, поэтому он так бездумно стремился воплотить в последнем сыне всё то, что когда-то не удалось в первых двух. Двух. Виктор чаще охотнее присваивал им цифры, нежели имена.       — …смилуйся над рабом твоим, прости грехи его и вознагради за труды…       Когда дверь закрывается с той стороны, Максим переводит безразличный взгляд с тела на девочку. Он ничего не чувствует, ничего не чувствует, ничего не чувствует… Он не хочет ничего чувствовать! Ему уже не тринадцать, чтобы плакать ночами после каждого выстрела, воображая, как кто-то однажды также прикончит и его самого. Как дворовую собачонку. Непородистого щенка. Ему не четырнадцать, чтобы гуглить информацию о том, как вывести из строя пистолет, чтобы больше не слышать прощальных проклятий и возгласов. Не видеть этого смертельного отчаяния, что убивает человека за секунду до пули. Ему даже не пятнадцать и не шестнадцать, чтобы сбегать из дома в разгар периодов отцовской «охоты». Он уже взрослый. И ему нечего бояться.       — …призри милостиво на молитвы мои за душу раба Твоего…       Её голос доносился до него фрагментарно. Кусочками. Максим не вникал в смысл, в Бога не верил. Он и в себя, признаться, верил с трудом, а тут ещё какой-то чувак, чьё «безграничное милосердие» позволяет ему убивать. Долго и безнаказанно.       — Ну и где же твой Бог? Что же он не пришёл, не защитил малютку от злых дядей… Братика твоего не спас? — Максим пытается выдавить смешок, но выходит так фальшиво, натужено, словно он не над ней издевается, а сам над собой.       Лиза не отвечает, что-то бормочет, но это определённо обращено не к нему. Молитву продолжает читать. Дурная.       — …вечный покой даруй усопшим, и да сияет им свет вечный…       — А потому что Бога твоего нет! Никого нет! Смерть есть. Вот она пришла, вовремя. Всех забрала. Пунктуальная она, понимаешь? А Бог твой либо идиот, либо слепой, либо нет его вовсе! Молишь его… А что ж ты меня не молишь, а? Что ж ты меня не просишь, а? Я пистолет держу, стреляю, а ты своего Бога только на иконах видела! И он с бронежилетом там нигде не изображён! Я смотрел! Смотрел!       На этот раз Лиза жмурится крепко, завидев то, как поднимается его рука.       Выстрел раздаётся мгновенно, а её сердце перестаёт биться за секунду до.       И снова начинает.       Максим, кажется, промахнулся. А, нет. Он попал. В голову. Снова. Но не в её, а мужчины поблизости, что застыл на расстоянии метра, ранее отпустив её. Его кровь впечаталась в её ДНК, просочившись сквозь тонкую ткань колготок и некогда изящного платьица. Антинаучно, преувеличено, сфабриковано… но этот запах и ощущение влаги на ногах она не забудет уже никогда.       Девочка открывает глаза на секунду и снова жмурится. Второй охранник смотрит на парня озадаченно, почти с ужасом — он думал, что выходки пацана закончились пару лет назад, вместе с пубертатным периодом, но не тут-то было.       — Эй… Ты… Вы… это, того самого, зачем… Только в меня не надо, это… Я могила, клянусь… Не надо… — Максим наклоняет голову так неестественно, как делают демоны в страшилках, когда вселяются и «пробуют на вкус» чужое (новое своё) тело. Его взгляд по-прежнему пуст, на лице не читается ничего. Он снова жмёт на курок. И снова стреляет. И снова не в неё.       — Три - ноль в мою пользу. Твой Бог явно отстаёт. — Он едва не добавляет едкое «в развитии», но останавливается. Лиза открывает глаза медленно, нерешительно, но, когда парень убирает пистолет куда-то за пазуху, почему-то делает это охотнее. Стёпа ещё в машине по дороге сюда давал ей свои наставления, мол, не вздумай никого ни о чём просить. Их это занимает, азарт просыпается. А когда в психе просыпается азарт, он хочет поиграть со своей жертвой во всё более жестокие игры.       В том, что Максим был психом, девочка не сомневалась.       — Стёпа говорил, в своих не стреляют… — Её слова дрожат, будто она ступает по рубленному стеклу, сдирая стопы в кровь. Голосовые связки давно не работали как положено. Да и странно, что Лиза всё ещё не забыла, как, а главное зачем ей следует разговаривать.       — Поэтому он мёртвый, а я живой.       Будь Лиза постарше, она бы поспорила на тему того, в котором из этих двух тел скопилось больше жизни, но на вид ей не было и десяти, как и не было дела до того, что там внутри Максима за война и когда этот атомный реактор уже наконец взорвётся, разнося бедолагу в клочья.       Она слушает его в пол-уха, медленно подползая к брату, надеясь в глубине души, что ей всё это показалось и Максим просто промахнулся так же, как когда метился в неё. А лужа, лужа крови тут не при чём… Рука ещё тёплая и кажется, что Стёпа вот-вот очнётся, обнимет её и скажет, что всё закончилось. Но этого не будет.       Лиза просто продолжит плакать, даже не осознавая ещё до конца, что больше никогда, никогда его не увидит. Лужа крови растекается всё дальше и вскоре её платье, ноги, оказываются измаранными втройне: она так перепачкана кровью — мечта вампира, не иначе (лёгкая добыча). Молитвы больше не приходят на ум. Лизе хочется только плакать, срывая остатки голоса, снося воцарившуюся тишину. И воздух вокруг, будто чувствуя себя виноватым, с недюжинным энтузиазмом подхватывает и разносит какие-то нелепые звуки, дабы прервать душераздирающее молчание:       — Оставь его. Вставай.       Лиза молчит, словно слышит эти слова впервые или не слышит их вовсе. Брату она считала необходимым отвечать, даже когда его речь больше походила на отчаянный рёв. А ему — нет.       — Вставай, ты же хочешь вернуться к отцу. Он мёртв, а ты жива, и если хочешь таковой оставаться, то между мёртвыми и живыми всегда… всегда выбирай себя.       Максиму никогда не давали право выбора, и поэтому он уважал людей, способных делать его правильно. У самого получалось откровенно хреново. Из трёх идеально спелых и вкусных яблок, он всегда как нарочно попадал в четвёртое, червивое. Вот и тут также: смертей сегодня могло быть гораздо меньше, сделай он правильный выбор. Но Максим был плохим сыном, плохим братом, плохим учеником.       Да и человеком так себе. На хлипкую троечку.       Но он Её не убьёт. Не сегодня. Не ребёнка. И уж точно не потому, что приказал отец.