Задохнись мной

      9 лет спустя…       В дальние углы коридора лучи солнца почти не просачивались. Хотелось бы сказать, что внутреннего света этим двоим хватало, но врать не поворачивался язык. Занавески чистые, светлые, кропотливо отутюженные. А небо такое пасмурное, сердитое. И главное — ни капли дождя. Оно всё только грозится, грозится, но так и не находит смелости заявить о себе.       Максим мог бы, сжимая губы, пролепетать что-то о любви к брату, о благочестии и принятии… Но тот и так частенько почитывал морали здешним обитателям дома, чтобы нарываться этой вычурной ложью ещё на одну внеурочную лекцию. Кто-то, не зная Влада, назвал бы его конченым лицемером и полудурком. Но только не Максим. На тех, кого он не «читал», молодой человек не торопился вешать подобного рода ярлыки.       «То, что вы знаете, как работает ваше тело, не лишает эту работу волшебства. Не всё находится в руках врача», — любил повторять Влад, являясь ныне практикующим хирургом. И ведь и правда: сердце разгоняет кровь, кости формируют основу, закладывают фундамент, но как тело безошибочно определяет, что для исправной работы ему требуется ровно двести шесть костей? И никогда не просчитывается?       Вокруг вас хоть однажды кружили с калькулятором, проверяя исходную комплектацию?       Так и Максим, сколько бы ни упражнялся в анализе и попытках предсказать ход мыслей и череду поступков брата, регулярно промахивался. Причём с завидным постоянством. Как будто они вернулись в эпоху продовольственной диктатуры и пролетарского гнёта, где госплан перевыполнялся задолго до того, как был составлен. Влад периодически выкидывал что-то новенькое, но неизменно был ведом одним и тем же принципом: семья должна стоять на первом месте, а не на коленях перед дикарями.       — Твоё дело закрыто, Максим. Я лично разговаривал со следователем вчера. Ни одной зацепки они так и не нашли. К тому же, звонивший не представился, поэтому особого доверия у следователя к ним нет. Если бы тело не закопали там, где обычно всех без разбору закапываем, то можно было бы его им и подкинуть… успокоились бы. А так ты был единственной зацепкой, вот так долго и цеплялись. Слишком всех неопределенность раздражала. Парнишка до сих пропавшим без вести числится.       Максим уныло слушал унылую речь, уныло закатывая глаза. Он настолько привык к тому, что абсолютное большинство людей одинаково бесполезны, что относился к тем, кого настигала смерть, как к производственному браку. Ты — санитар леса, сынок. Запомни это.       Молодой человек даже немного злился, когда слышал новости о пропавших, убитых, ненайденных. Они бы так живых обожали, лелеяли, берегли… А тут вспомнили, понимаешь ли. И как не вовремя, суки, вспомнили!       — Найду стукача, поочерёдно выломаю руки, прострелю колени… Мразь.       — Ты всё ещё считаешь, что это кто-то из наших?       — А кто ещё мог знать, во сколько я уехал из дома и на каких камерах по дороге туда засветился?       — Будь это кто-то из наших, указали бы и место, и нашли бы ещё пару десятков трупов, Максим. А это подростковая шалость. Может, ты просто перепил? Девочке какой случайно ляпнул, куда поедешь утром. Не заплатил, — чем ближе они подходили к гостиной, тем размереннее говорил Влад. Его тон не выражал ни капли беспокойства, словно ничего не произошло.       Максим был целым большим «ничего».       Молодой человек иронично усмехается, приподнимая брови в изящной попытке послать старшего брата с его догадками и упрёками. Чёртов моралист. Влад часто выказывал своё неодобрение и ему, и среднему, Андрею. Интрижки на одну ночь он считал чем-то неправильным, слишком мелочным и даже жестоким. Сам же предпочитал латентным проституткам обычных, сознательных, с чётким перечнем услуг и прайсом. В этом не было вранья, всё прозрачно: от нижнего белья до самой сути.       — Две гадости сразу я не смешиваю, — очевидно, Максим имел в виду женщин и алкоголь. — Тут что-то не то… Забудь, я сам разберусь.       — Хорошо, — дипломатично-безразлично, с ноткой деловитости произносит Влад, когда они наконец добираются до гостиной.       У Максима моментально портится всякое настроение: слишком большая комната даже для их семьи. Чрезмерно много простора, который вечно необходимо чем-то заполнять: эта комната повидала многое. И крики, и споры, и драки… и стрельбу. Он неохотно опускается на мягкий стул, но тратит с полминуты, чтобы усесться как-нибудь сносно, дабы деревянная спинка не грозилась измотать усталый позвоночник.       Обычно они сидели по разным концам этого стола, и оттого эта братская близость была какой-то непривычной, непозволительной. Запретной. Виктор всегда садился посередине, рядом усаживал старших сыновей, а Максиму доставалось местечко на задворках, где-то между сестрой и матерью. Он бы посетовал на то, что был нелюбимым сыном, но любимых у Виктора не было.       — У отца скоро выборы, как ты помнишь, — вновь начал Влад. — И проблемы у нас две. Это Карпенко, но туда пока нам лучше не соваться, они там с Андреем что-то не поделили. Ты знаешь, он скуп на подробности.       — Зато щедр на отдачу, — Максим чувствовал, что этому Карпенко мало не покажется.       — И Милютин. Тот, что тогда перестрелял наших ребят, ты ещё сына его убил, а…       — А девочку не успел. Его люди приехали, едва ноги унёс. Помню.       — Да. В общем, он тоже баллотируется, Максим. И судя по настроению в городе со всей этой историей, в которой ты оказался замешан… Риск его победы существенно увеличился.       Влад совершает размашистый жест рукой и говорит: «два, пожалуйста». В противоположной части комнаты начинается какая-то скупая суетливая возня.       — Понял. Завтра поговорю с журналистами. Потом посмотрю, что в его биографии можно подпортить.       — Только аккуратно. Я за Андреем замучился подчищать, не добавляй мне ещё работы.       — «Аккуратно» — моё второе я.       — В таким случае, «не», очевидно, первое.       Принесли кофе. Владислав обожал этот напиток покруче самого хвалёного виски. Он пил его без сахара, без молока и обычно без настроения. Максим был равнодушен к кофе, но традицию уважал. Он и Влада самого уважал. Тот пошёл против семьи, против воли отца, осмелившись сделать карьеру врача. В конечном счёте, Виктор всё же сумел выбить из этого пару тонн теста, наваять и испечь себе плюшек… Но скандал достиг тогда поразительного масштаба.

***

      Есть какие-то вещи, в которые не то что даже верится… в них мы как-то от природы тщеславно убеждены. Людьми обуревают разные страхи: неспособность заработать денег или сохранить уже имеющийся капитал, отсутствие любовника или возможность его потерять. Но вот в том, что мы сделаем следующий вдох, а затем ещё, и ещё… мало кто сомневается. Эта тирания мыслей как-то безропотно отступает, не видя опасности в том, чтобы мы жили. Ведь чем дольше мы живём, тем дольше эти страхи питаются нами.       Максим сделал вдох, а затем ещё один, и ещё… он был уверен в том, что дверь привычно отворится. Отец с детства запрещал закрываться в комнатах: мало ли что могут скрывать целых четыре бетонных стены от чуткого отеческого взора (вздора?). Молодой человек как-то даже усмехается… Очень давно, пересмотрев с младшей сестрой, Евой, её любимые мультики про фей, Максим подумывал о том, как бы ему так побыстрее, покруче поверить в себя, чтобы стать каким-нибудь магом или волшебником. Не обязательно самым могущественным и крутым, достаточно просто каким-нибудь. Он бы тогда загадал уехать отсюда… и много-много пирожных.       Максим был взрослым солидным дядей, но очень любил сладкое. Сладкое и когда всё идёт по плану.       Ручка двери не поддалась ни со второго, ни с третьего раза.       — Чтоб тебя… — процедил сквозь зубы Максим.       — Откройте, пожалуйста! Эй, я тут! Откройте! — За стеной слышится приглушённый женский голос, такой приятный на ощупь. Максим решительно ничего не смыслил ни в тональностях, ни в тембрах, ни в басах, но таким голосом обычно говорили в сопливых фильмах что-нибудь чудовищно проникновенное и, как водится, жалкое. Он невольно даже морщится. Жалость такое липкое, склизкое чувство. Как будто старую половую тряпку забыли выжать и бросили стекать тебе под ноги… или в лицо. — Эй!       Она стучит по двери. Но этот стук, он какой-то чрезмерно аккуратный, застенчивый. И это громкое «эй» — не воспринимается как дворовый оклик, скорее как что-то трепетное. Словно знай она его отчество, непременно так бы и обратилась.       — Дверь изнутри закрыта, ты сама заперлась, — Максим выдыхает это недовольно, устало. Пребывание в этом доме высасывало из него все соки. Такими темпами от него мокрого места не останется, вскоре он будет походить на маленький лысеющий сухофрукт.       Рука машинально дёргается, в попытке ещё раз отворить дверь. Не получается. «Четыре — ноль», — Максим проигрывает всухую.       — Я не трогала замок… — Девушка за дверью тоже дёргает ручку, несколько более нервозно и торопливо, — Может, вы ключ не так повернули?       — Нет никакого ключа. Эта дверь не закрывается снаружи… Попробуй не так резко дёргать, — Максим непроизвольно оглядывается по сторонам. Зря он это ляпнул, кретин. Да, он уже взрослый и давно не живёт здесь, но всё же… Отцу не обязательно знать, что каждый раз, когда его сынок был заперт в назидание, на самом деле, его удерживал лишь животный страх.       Этот дом был для Максима будкой. А собственный страх — самой короткой цепью.       Девушка прислушивается и пытается отворить дверь чуть степеннее. Не выходит. В следующее мгновение снова раздаётся лихорадочный стук. Раз, два, три. Вот же бестолочь!       — Да прекрати ты! Хочешь дверь с петель снести или что! — Максим срывается на крик и этот крик заглушает небольшой щелчок. Девушка за стеной притихнет на пару секунд и, изобразив на прощанье немного возни и мучений, всё-таки отворяет дверь.       — Не обязательно орать, чтобы вас слышали, — произносит она, поднимая на него чрезмерно спокойный взгляд, в особенности для человека, что так лихорадочно пытался выбраться из комнаты ещё секунд тридцать назад.       У Максима целая вавилонская башня рушится: ленивые застройщики слишком бурно провели выходные и прочно фундамент так и не закрепили. Её голос никак не вязался с внешностью, уж слишком неестественной та казалась. Девичья реплика оказывается словно вырванной из длинной мученической проповеди. Заземляет только белоснежный фартучек на чёрной кофточке — идеально выглаженный, прямой. Наверное, ещё и заботливо накрахмаленный. Максим узнаёт в этом почерк отца и почти смеётся.       Виктор умел неплохо торговать иллюзиями, но создавать их почему-то всегда поручал другим.       — А ты меня жизни не учи, без тебя хватает. Что ты там делала?       — Убиралась… Вещи принесла, какие просили. Пыль протёрла, окна помыла… — Девушка чуть сводит смуглые брови. Как нарочно говорит медленно и слегка тихо, заставляя прислушаться. Видимо, ждёт, чтобы Максим перенял её манеру, но ему, честно сказать, все эти психологические штучки были до пизды. — Игрушки занесла…       — Какие ещё к чёрту игрушки? — Максим почти отталкивает её, залетая в комнату.       Он ожидал увидеть всё, что угодно: склад каких-нибудь ножей и ружей, что-нибудь из шпионских боевиков, гору фаллоимитаторов, на худой конец… Всё это их ценители в узких кругах могли называть «игрушками». Но на полу сиротливо лежали только новенькие детские наборы: маленькая кухня, замок для «юных принцесс», всевозможные кубики, мячики, пупсы… И всё. Никакого оружия или импровизированного секс-шопа. Странно.       Когда Максим не замечает в комнате привычного для него здесь стола, он мгновенно забывает про новую горничную, больше походящую на посланницу дьявола, чем на домашнюю обслугу, про дверь, про детские игрушки и за одно про всё на свете, кажется. Какого чёрта его комната оказывается кем-то оккупирована? Кто позволял им трогать его вещи? А самое главное — где они?       Максим уже не услышит тихую вибрацию на чужом телефоне. Пришло новое СМС.       Папочка: Ты в порядке?       Лиза: Я успела. Немного испортила о себе впечатление. Но, может, оно даже к лучшему. Не беспокойся, всё хорошо.