Посланник Бездны

      Сколько Бруно себя помнил, стены родного дома всегда отражали настроение его матери. В какой бы комнате Альма Мадригаль не принимала гостей, убаюкивала детей, знакомилась с отчётами, пролистывала сводки – плитка на полу покрывалась тонким слоем «инея» нового цвета. Обивка кресел, скатерть стола, сервиз наполнялись туманом мыслей его матери, её пожеланий и ожиданий.       La Palacia Madrigal высилась чёрным замком, что было странно. У его матери не могло быть мыслей, даже мрачных. Она была мертва. Так же и Касита, их дом, должна была. Небольшой семейный дворец Мадригалей, как ему и положено, высился на холме в центре столицы великой Армады. Обычно окружённый цветущими садами, он изображал благополучие и силу как Энканто, этой самой столицы, так и всего государства. Пока Касита жива, перебрёхивались светские дамы на раутах, жива Армада. Viva Armada!       При жизни Альмы, Касита играла с черепицей, шелестела обоями, пела колыбельные поскрипыванием ставень. Но мамы больше нет… Их волшебная La Palacia Madrigal должна быть мертва вместе с ней, вместе с Джульетой, вместе с Пепой. Вместе с… Бруно прогнал имена из памяти. Касита стояла на холме, чёрная с горящими красными глазами-окнами. Зелёное пламя подсветило место на ступенях перед парадным входом, и пророк, сжав обожжённую магией Чужого руку, перенёсся туда. Его ступни сразу же начали тонуть в трясине.       Не ожидавшая вторжения Касита, ощутив постороннее присутствие, как кит, начала засасывать незваного гостя в своё чрево. Бруно не сопротивлялся. Кто он, чтобы приказывать магии?       – Hola, Касита, – поприветствовал пророк, погрязнув почти по горло, и провалился во мрак.       Подвал встретил его сырым воздухом и открытой бочкой вина. Холодная тёмная лужа растекалась по каменному полу, словно кровь из распоротого живота. На лестнице хлопнула дверца, и влетевший в подвал сквозняк завыл призрачным хором.       – Прости, дорогая. Я знаю, – Бруно погладил стену.       Голоса умолкли и тусклый свет с первого этажа осветил пусть наверх.       Когда его выводили, Бруно помнил, как Касита билась в конвульсиях. Двери вспыхивали всеми возможными цветами, стены покрылись кровавой пеной, плитка трещала и дыбилась. Его мать, видимо ещё подавала признаки жизни, но некому было поднести волшебную еду. Как и самой целительницы больше не…       Когда младший из тройняшек Мадригаль… теперь уже просто Мадригаль ступил на городскую брусчатку, что-то переменилось. Замыкавший группу стражник вскрикнул и ушёл под землю, вызывая волны на траве и любимом Пепой саду. Спустя пару секунд клумба лилий выплюнула под ноги первому министру помятый жетон недавней жертвы.       – Кто-то видел Гузмана? – поинтересовался тот. – Он успел выйти? Искать нового канцлера нам сейчас будет неудобно.       Крики, слившиеся в один ужасный рёв, оглушили холм и резко стихли. Ставни щёлкнули, и обернувшийся Бруно увидел ещё одного стражника обезглавленным и вываливающимся из окна. Впрочем, и его земля забрала, вернув только жетон. Сначала один, потом другой, третий… Бруно насчитал около дюжины, пока его не увели. Касита хотела мести.       Зал первого этажа был залит непривычным неровным красным светом. Картины и фотографии на стенах вспыхивали и тлели в одном бесконечном цикле. Любимый гамак Луизы качался на лёгком ветру, будто бы недавно покинутый своей хозяйкой. В прорехах-бабочках кухонной стены вспыхивали угольки. Очаг ревел, источая зловещий запах горелого мяса. Бруно вышел на середину и посмотрел наверх. Ночное небо над Энканто заполнили звёзды.       – У Пепы было бы хорошее настроение, да Касита?       Перила второго этажа заскрипели, и Мадригаль разглядел бугры тлеющих углей на них. Лёгкий тёплый ветер поднял в воздух пепел и потянул из погреба сырость.       – Я с тобой, дорогая.       Закрыв глаза, Бруно сел на треснутый орнамент семейного герба, выложенный когда-то на полу главного зала.       – Какое прекрасное место, чтобы умереть вместе, – он представил трещины, расползающиеся паутиной от него по полу и стенам, гаснущие двери, рушащиеся опоры и его собственную башню, накрывающую его в последнем жесте милосердия.       На кухне что-то упало. Пепел замер в своём танце и опустился Бруно на чёрные волосы и плечи.       – Ты против? – он откинулся назад.       Едко щёлкнув черепицей, Касита затихла. Мерный скрип заполнил её коридоры. Скрип-скрип. Прогоревшие балясины еле держались на своих гвоздях. Скрип-скрип. Крыша вот-вот должна провалиться под тяжестью черепицы. Скрип-скрип. Где-то открылась дверь. Скрип-скрип. Ступени лестницы поют одна за другой.       **Бруно, mi hija,** – прошептал ветер, взъерошив непослушные, покрытые пеплом кудри.       **Бруно, mi hija,** – выдохнул огонь на кухне.       – Мирабель! – вспомнил пророк и открыл глаза. Звезды на небе спрятались за тяжёлыми облаками.       Красный свет отбросил уродливые блики на стены, и тень, меняя свою форму, пробежала под эхо детского смеха. Сопровождаемая жутким треском, обвалилась левая галерея второго этажа. Пепина сторона…       – Ай, Камило, неудачная шутка.       Одна за другой посыпались балясины, утягиваемые вниз поручнями, и Бруно смог увидеть источник освещения. Точнее источники. Он-то думал, что они погасли… Двери в их комнаты…       Семья, горожане привыкли думать, что двери Мадригалей символизируют их дары. Если приятный золотистый свет погас, то дар пропал. Городские мистики писали в своих статьях, что свеча Мадригалей нетушима, и только смерть носителя, заставит магию уйти.       Что же. Они были неправы.       Со второго этажа словно в яму в главных холл смотрели семь сияющих дверей – семь даров – семь дорог в небытие.       Гордыня его матери.       Эмоциональная вольность Пепы.       Безвольность Джульетты.       Нарциссизм Исабеллы.       Ленность ума Луизы.       Словоблудие Долорес.       Притворстыо Камило.       Нет. Бруно жесток сейчас. Горе мешает ему мыслить здраво. И всё же, двери сияли глубоким алым цветом. Дары без хозяев.       Неприятно впившись Мадригалю плиткой под лопатки, Касита заставила его подняться.       Она повела его к лестнице.       – Hola, padre, – Бруно поспешил пройти мимо портрета отца.       Остатки галереи второго этажа неприятно заскрежетали под ногами последнего из взрослых Мадригалей. Он посмотрел ещё раз на двери. До комнаты Долорес было не достать, как и до комнаты Камило. Бруно сделал шаг в сторону детской. Дверь сама приоткрылась и показала зелёные стены, белое платьице на кровати, игрушки, следы какой-то спешки. Пророк подобрал игрушечную лошадь и прижал к груди:       – Она жива, Касита.       Старый гардероб выплюнул недовольно карту страны.       – Жива. Я добуду тебе предсказание, и ты мне поверишь.       Почувствовав, как спину окатило волной жара, Бруно обернулся. Первый этаж горел, и пекло поднимало в воздух ткань гамаков, высушенные листья цветов, остатки фотографий.       Дверь Исабеллы встретила пророка лёгким ароматом орхидей. Он погладил изображение племянницы костяшками пальцев:       – Спокойной ночи, mi flor.       У ног вырезанной Луизы пророк оставил лошадь:       – Спи сладко, mi princesa.       Наконец, на него посмотрела сестра.       – Джули…       У неё была прекрасная комната, бесконечная, как у всех Мадригалей, и полная любви ко всей семье. Джульетта была именно такой… Полной любви. Десятки островков парили в воздухе её комнаты, каждый для своей цели, каждый для какого-то члена семьи. Бруно часто посещал свой с ториями и небольшой пагодой, которые его старшая сестра почему-то ассоциировала с ним. Красные столбы, возвышавшиеся над песчаными барханами, должны были говорить о его выдержке, сверкающий песок намекал на его бесконечные возможности, реющие над пагодой белоснежные с золотыми звездами знамёна указывали на чистоту его помыслов. Так считала Джули.       Бруно очень любил свой островок в комнате сестры. Охваченный минутным помутнением он потянулся к ручке и только сейчас понял, что её нет.       – Касита, что там?       Мадригаль прислонился лбом к холодному дереву.       – Они ведь там… – прошептал Бруно. – Все…       Пламя первого этажа облизало подол его плаща.       – Ай, это неправильно. Ты не кладбище.       Галерея правого крыла треснула и раскололась, обрушая проход к комнатам девочек.       – Луизита, какая ты неосторожная! – Бруно спрятал лицо в рисунке вырезанной в дереве сестры и всхлипнул.       Взяв себя в руки, он накинул капюшон плаща и повернулся лицом к пожару.       – Я обещаю, я отомщу. Верни мне их. Мы простимся с семьёй по канонам... По-правильному…       Его дверь за углом вспыхнула золотом, и Касита сама понесла Мадригаля в башню.       – Это да? – спросил Бруно, когда его заперли. – Касита!       Тяжёлая капля ударила по крыше. Затем ещё одна, и вскоре ливень обрушился на столицу Армады.              Бруно заснул на полу свой башни возле двери. Ему снилась рыдающая Пепа и пытающаяся залечить его ожоги Джульетта. Он слышал одну и туже фразу, произносимую нараспев разными голосами:       – Mi hija. Спаси её.