«Третья запись за день
Уже почти одиннадцать вечера. Вернулись домой около двадцати минут назад. Прибыли позднее, чем ожидалось. Саша сразу ушёл в свои покои — настолько умаялся за этот день, но, вроде, он остался доволен.
Впрочем, он, кажется, что-то начал подозревать, ну да Бог с этим: пусть он и проницателен, но я, в случае чего, смогу скрыть своё сердце. Во мне же ещё остались силы на эту запись…
Сегодня в ресторане мне сделалось дурно. Эти мысли о проклятом Ленском душили меня крепче всякой удавки. Я вышел на улицу и был не рад: встретил цыганские пляски, а они встретили меня. А точнее, какая-то дерзкая девчонка — она была одна из них. Смуглая, с яркой улыбкой; впоследствии эта самая улыбка меня до чёртиков напугала, что я в самом деле побледнел до неузнаваемости… Она соблазнительно изгибала свой стан, обтянутый тугим корсетом в такт громкой цыганской венгерке. В ушах, под густыми, непослушными волосами, блестели крупные серьги. Глаза сверкали лукавой весёлостью.
Я всегда со скепсисом относился к гаданиям и прочим эдаким забавам, от которых нет смысла, так ещё и эти ведьмы здорово проведут тебя на деньги. Эта разбойница просила на водку, мол, мужу опохмелиться, а то, говорит, бить будет. Я её послал на все четыре стороны, и был не рад вторично:
— Ах, офицер! Ах, красавец такой! — сказала она и провела стройной рукой по моим эполетам. Говорила она с характерным акцентом, демонстрируя хитрую белую улыбку. — Хочешь, погадаю тебе? На жену хорошую, иль на друга верного, иль на врага проклятого?
— Пошла прочь, воровка! — рявкнул я, одёрнув плечо. Знаю я такие хитрости: сперва увлечёт разговором, набросает в глаза цветного серпантина, а потом и гляди — карманы-то пустые!.. Так я думал в ту минуту, от которой не ожидал, ровным счётом, ничего: не до того мне было.
Эта уличная стерва не унималась. Она схватила меня за руку и внимательно заглянула в глаза, быстро заговорила пониженным голосом, лишив уста улыбки.
— Ой, что расскажу, сокол ясный, что поведаю… Как в воду — в твои глаза смотрю, офицер добрый! Вижу, ясно всё, да точно… Рядом с тобою молодого дворянина вижу. Ах! Серьёзный, да ранимый, умный, да ревнивый! Оу-у!.. А ты от него, а он к тебе, всё ластится, аки зверёк… Вижу: юношу повстречал! Глаза светлые, словно у ангела, кудри длинные, и чёрные, точно смоль…
Тут она, как ошпаренная, бросила мою руку и отступила на несколько быстрых шагов. Её интонация сделалась злой, как у самого дьявола. Она почти что кричала:
— Ах ты, шалить, офицер, вздумал? Да плохо шутки кончатся — как днём с огнём вижу! Смерть чую!..
— Пошла отсюда!
Сказать, что меня это поразило — не сказать ничего: мне сделалось так жутко, что холод сжал моё сердце и я, кажется, не мог вздохнуть в эту минуту.
Я с яростью бросил в её сторону окурок. Волчицей отпрыгнув в сторону, она снова изменила свой оскал, издавая дьявольский смех. Она убежала со своими друзьями. Музыка медленно терялась по улицам города. В голове продолжал гудеть мотив, казавшийся теперь проклятием. На плече ещё чувствовалась её худая пятерня. Я ещё долго смотрел ей вслед, теснимый неизъяснимыми чувствами. Долго не мог прийти в себя и несколько растерянно вернулся в ресторан, где дожидался меня Александр Андреевич. Не помню, что врал ему, когда он едва ли узнал меня за бледностью, излившейся на моё лицо.
Оставшийся вечер мы почти не говорили.
Приехав, я сразу прошмыгнул в свою комнату. Как только вошёл туда, то снова ужаснулся: я не закрыл дневник. Саша не имеет привычку читать чужие записи, но, всё же, стоит быть осторожнее…
Отвлекусь от гадалки и лучше напишу про объект. По дороге в город, у меня было время подумать о Ленском. А точнее, в большей степени об Ольге Лариной. Появилось несколько мыслей на её счёт:
1. На днях выбраться в их деревню (забыл, как называется). Я рассчитываю на встречу с ней. Если же повстречаюсь с Ленским, то буду действовать и говорить в зависимости от ситуации.
2. Постараюсь попасть в их имение. О нет, всё будет честно: обойдусь без вскрытия замков и разбития окон! С чего-то мне чудится, что Ларины — семья достаточно гостеприимная, и они примут любого заплутавшего путника в промозглый вечер. Если так, то я не исключаю и там встретиться с тем самым кудрявым мальчишкой. Вот это уже будет концерт!..
3. Заведу беседу с матушкой Ольги, постараюсь быть с ней мил и приветлив, но не до лицемерного жеманства.
Ей-Богу, смешно же будет, если мы с Ленским действительно повстречаемся в одном месте, так ещё и в компании с Ольгой. Я уже представляю его искажённое гневом и ревностью лицо! Ох, моя душа уже чувствует эти жаркие искры любовной игры! Я уж и не вспомню, когда в последний раз так развлекался.
Разве что только около года назад, ну да не важно — не об этом я должен думать. В любом случае, рано или поздно надо бы кончить и с этим. Мало что из этого вышло.
Так уж устроена натура человека влюблённого: ревность — один из факторов любви, при чём таки важных факторов! Без ревности не будет этих сладких душевных мук, медленно опустошающие сердце. У Ленского, в том я уверен, оно полное до краёв, у Ольги — льётся ве́рхом. Молодые сердца — что с них взять?.. однако, по душевной неопытности, такие люди могут слишком быстро, сами того не осознавая, истерзать своё же сердце сладкими муками. И не только ревностью, но ещё и тоской по любимому, волнением в его присутствии и пр., и пр. Но прежде всего — ревность… А у юных влюблённых дев есть такая смешная особенность, — рыдать в подушку глубокой ночью, что, наверное, равносильно тоске по объекту. Впрочем, не ясно, что у хорошенькой девочки может вызывать ночную истерику: тоска, или та же самая ревность.
Не от сердечных ли терзаний я уже который год пустой? Не от этого ли, я, раскрываясь перед людьми, теперь не чувствую ни малейшей влюблённости, ни, даже, жалости к добрым людям, которые готовы для меня весь мир перевернуть? Не от того ли, что я слишком много тратился эмоционально на каждого и на каждую, желая показать все самые лучшие мои качества? Не от этого ли я не ощущаю мир так тонко и трепетно, как ощущал раньше? Теперь я лишь с холодным вниманием могу наблюдать за двоедушностью, смотреть на то, как деньги нещадно портят людей, убивая в них милосердие и искренность, как молодые люди смотрят на этот грязный мир через розовый флёр, не замечая за красками всей прогнивший натуры человеческой.
А я?.. Я ведь когда-то был таким же — смешным и наивным, и всё мне было так ново, всё интересно, свежо и мило. Но, поняв людей, мне стало мерзко жить и осознавать, что я — такой же. Что я способен на подлость, на измену, на издевательства.
Я любил жизнь, а теперь мне, по сути, не для чего жить — не вижу смысла. Я готов в любую минуту получить шальную пулю. Разве что только Саша рыдать будет, убиваясь… К слову, Чацкий — один из немногих людей, кто имеет пусть даже в половину полное радостями сердце, но в то же время понимает людей, видит их грязные стороны. Но жаркая любовь застилает ему глаза всё теми же цветастыми тканями, как это происходит сейчас.
Но мне не жаль его.
Ничуть.
Будто бы всё так и должно быть.
