Все мелодии спеты

10 минут до начала Лериной тренировки. Волков в это время не прохлаждается — разминается с Серым. На ножах. Лезвие у шеи, прямо рядом с сонной артерией — опасно. В голову бьёт адреналин и на лице азартная улыбка. Тело разгоряченное, в глазах чуть ли не черти пляшут. Олег вошёл в раж. Присед. Уход. Сбив. Заход за спину. Удар между лопаток и Серёжа окажется прижатым к полу, останется мелочь — в падении заломать ему руку, и… Блять. Спазм в левом плече от резкого движения. Нож выпадает, удар коленом получается никаким. Как только Волк наклоняется, чтобы взять оружие другой, здоровой рукой, в секунду оказавшийся за спиной Разумовский подло и сильно пинает партнёра под зад. Блять. Переворот, правое предплечье защищает голову от удара.  Ещё можно было бы встать, но простреленная рука подводит хозяина, немеет и безвольно скользит по татами, заставляя Олега повалиться на маты. Самый кончик заточенного лезвия касается кожи под кадыком — Убит, — торжествующие нотки в голосе Серого и наглая ухмылка. Встаёт, стряхивает невидимые пылинки с плеча, протягивает руку, помогая мужчине встать, — Тебя даже эти тренировки не растормошили! Ты, как боец, раньше намного превосходил меня. А сейчас еле держишься. — слышится то самое недовольство и… Разочарование. Олег не смотрит на него, сжимает губы в тонкую линию, разминает онемевшую руку. — Сам-то что думаешь? — Разум брови сдвигает к переносице, складывает нож. Усмешка слышится в этом вопросе, язвительность, подколоть пытается, зараза. — Спасибо, что живой. — брюнет цедит сквозь зубы, ещё более хрипло, от долгого молчания. И кидает презрительный взгляд темно-карих, почти чёрных омутов-глаз. Если вглядеться, можно увидеть  боль в этих глазах. Боль от воспоминаний. Боль от пяти пулевых. Боль от предательства. — Прости… — в ярко-голубых глазах теперь читается сожаление. И вина. Огромная вина. — Волче… — Серёжа тянется рукой к Олегову плечу, касается кончиками пальцев. Волче одергивает руку, отходит на пару шагов к столу, откладывает ножи. Ничего не говорит — итак все ясно. Оплошал ты, Серый. И ох, как сильно. Волков не винит его уже, давно. Но и язвить над своими нынешними слабостями не позволит. По коридору слышен быстрый шаг Леры и её уставший после пар голос.  — День добрый! — бросает спортивную сумку в угол.  — Пять минут, Валер, и начнём. — темноволосый мужчина уходит в ванную — умыться, привести себя в должное состояние.  За спиной, в зале, слышится возня, удары, тренировочная драка, спровоцированная этим рыжим чёртом. Отлично, Серёга нашёл себе новую жертву новый объект тренировок. 

 ***

Спустя два с половиной часа Макарова уже ушла и, наверняка, умотала к себе домой.  Серёжа повозмущался и поорал первые 15 минут тренировки, — после обещания научить девчонку стрелять и достать Игрока — успокоился. Сидел спокойно за компом и не высовывался. Вот и молодец, целее задница будет.  — До полуночи собрался тут штаны просиживать? — Олег вытирает волосы и тело от пота полотенцем.  Серый от голоса дернулся и как-будто ещё больше сгорбился.  — Олеж… — говорит тихо-тихо, без того возмущения, что было в начале занятия, без язвительности, даже без хитрых ноток в высоком голосе. И смотрит ещё так. Точно котёнок, которого наругал хозяин.  — Если сейчас ты снова извинишься — стукну. Больно стукну. Задолбал уже, — Олег говорит без эмоций почти, кладёт тяжёлую ладонь парню на плечо, — Забыли, — примиряющим тоном.  Серёжа улыбается виновато, одними уголками губ, глаза прячет за короткими волосами. Дома проскальзывает мимо Олега, направляясь сразу в серверную.  Мужчина на это лишь ухмыляется.  Дел на сегодня больше не запланировано, можно отдохнуть.  Волков берет планшет, плюхается на диван в гостиной. Затекшие шея и спина, наконец, расслабляются, мышцы приятно ноют после физической нагрузки, а инстаграм оповещает о новом видео на любимом канале Олежи. На нем великолепный волкодав раздирает здорового, далеко не тощего волка. Тот шугается собаки, скалится, боясь подойти ближе. Пёс бросается первым, в прыжке поваливая волка, перегрызает зверю горло, снег заливает алыми брызгами. Серая шерсть и волчья кожа разлетаются по сугробам, волкодав тяжело дышит с вытянутым из залитой кровью пасти языком.  — Красавец.! — с горящими глазами и придыханием произносит Олег. Вот это собака. Вот это мощь.  Выскакивает новое уведомление, — уже из другой социальной сети. Оповещение извещало о новом треке.  Какая-то русская рок-группа, вроде, Волков подписался на неё год или два назад…  Оповещение извещало о новом треке.  — Интересно, — хмыкает мужчина, — Давненько я музычку не слушал… — встаёт с диван, шарит по ящику, находя где-то в углу, под Сережиной заначкой кислых желейных червячков и его же старой расческой для волос, спутанный комок чёрных дешёвых наушников. Распутывая, Волче с улыбкой вспоминает, как его рыжее чудо возмущался тому, что у человека с миллионами на карточке нету нормальных беспроводных современных наушников с хорошим шумоподавлением и модным дизайном.  А Олегу-то и не надо. Ему достаточно и этих, купленных Серым с первой стипендии.  Наконец наушники распутаны и воткнуты под нужным углом.  — Русский рок хуевым не бывает, — безмятежно вздыхает мужчина.  Перезаряжай, выстрели в спину,  За то, что я любил тебя лишь наполовину.  «Действительно не бывает», — думает Волков, погружаясь в биты и… В смысл песни.  Его передергивает от того, как же это, блять, похоже на его… Любовь. К его Серому. Но не к дьявольскому альтер-эго, которое чуть не сожгло пол-Питера, и выпустило в него, в наёмника экстра-класса, лучшего друга и первого, Олег был уверен, возлюбленного Разумовского, целую обойму.  Когда в твоих глазах огонь, ты настолько красивая.  «И правда», — думает Волков, — «Когда в его глазах плещется хитрый огонек, он прекрасен.»  Это жутко. И вызывает короткий смешок.  Стираешь все из памяти легко и безболезненно,  И я с оскалом каменным глотаю это месиво.  Молчи со мной, забудь, о том, что было.  Вспоминаются первые дни после итальянской тюрьмы и той бесоебни с богом-Кутхом в Сибири. Вертолёт, жаркая Сирия, и холодный бетонный подвал, предназначенный для его Серёжи.  Как тот рыдал, скребся об дверь, тысячи «прости» бились об неё, как те же пули, выпущенные в Волкова.  А когда тот все же выпустил парня, убедившись, что Птица точно больше не вернётся — вот тогда начался настоящий моральный ад. Серый перестал узнавать его. Молил выпустить, обещал деньги, истерил все время. Тело, истощенное хуевой едой и рвотой, в качестве побочки от лекарств, по несколько раз на дню. Когда сил не оставалось, плакал, скрючившись, словно бледный рыжеволосый скелет, на полу. А попробуешь подойти к нему — так вообще в угол забивался, пока плач не кончится и мозг не отрубится.  И не помнил совершенно, ЧТО он сотворил в той проклятой Венеции.  А потом вспомнил. И ещё года два ушло на то, чтобы отучить Серого извиняться каждый раз, прятать взгляд, когда тот нащупывал круглые затянувшиеся шрамы под майкой.   Я запомнил тебя голой, но не помню счастливой.  Пробовали ли вы когда-нибудь секс с Птицей Разумовского? И не надо. Психологическая травма посерьёзнее той мясорубки во дворце.  Олег грустно и хрипло смеётся от воспоминаний. Прошлое у них то ещё было, конечно…  Всё остатки сигарет между нами потеряны.  Разбивай все зеркала, ведь так сказали мне демоны!  Не к месту вспомнились их с Серёжей подростковые годы. Ментоловые сигареты, им по 15, они на берегу Невы встречают закат, и кажется, всё у них впереди будет ванильно и прекрасно. Выйдут из детдома, поступят вместе в универ, заработают много денег, и «поженимся в Мадриде, Волч, да?»  Тёплая улыбка, — редко Волков так улыбается. Вроде от песни слезу пустить надо, а не хочется.  А тот инцидент в зеркалом в итальянском дворце? «Я об бумагу порезался», — а у самого все ладони и пальцы в мелких ранках от осколков. Олег бережно бинтовал их, и целовал даже, пока пощёчину не получил. Среди всех красок города ты выбрала чёрный цвет, Сказала, что я солнце, но я мертвый рассвет. Волков уже конкретно давится смехом, от последней строчки куплета. Н-да-уж… Надо  это Серому процитировать, оценит, точно. «А хотя… Чего цитировать-то, устрою ему музыкальную паузу», — мстительно думает  Олег, кидая песню Сергею. Стоит же повыебываться, да и вечерний инцидент все ещё гложет где-то внутри   *** Через минуты две Волче с довольной ухмылкой поднимается с насиженного места, направляясь в обитель Разумовского — серверную. Заходит тихо, почти на цыпочках, опирается на стену. Серый, на удивление, сидит с телефоном в руках, почти не двигаясь. Даже пальцы по клавиатуре не стучат. — Серёж? — зовёт тихо. Рыжеволосый вздрагивает, резко оборачивается, — только сейчас Волков замечает покрасневшие глаза полные слез. — Ол… Олег.! — с грохотом встаёт со стула, несётся прямо на мужчину с размаху ударяет ладонью в грудь. Олег запястье аккуратно перехватывает, руку на спину успокаивающе кладёт. — Эй, Серый? Ты чего так? Что случилось? — голос беспокойный. На телефоне Разума Олег замечает ту самую песню, поставленную на паузе, где-то на последней минуте.  — Прости, прости, прости, Ол… Олеж. З-зач-чем? — рыжий захлебывается в рыданиях, лепечет что-то, истерика, вот что случилось.  Только сейчас Волк понимает совершенную им ошибку. — Ты все ещё не пережил это… — говорит без упрёка, — с сожалением. Гладит по спине — вниз, под свободной футболкой, от лопаток до ямочек на пояснице. Обнимает, прижимает к себе покрепче — рыжего колотит всего от истерики,  пальцы и руки у него — ледышки, цепляются за Олеговы плечи, как за спасательный круг. Чёрная хлопковая майка быстро намокает от слез, слюней и соплей. Но Волкову не противно, ни в коем случае. У него сердце кровью всегда обливается, когда это его рыженькое чудо плачет. — Тшш… Успокаивайся, лисенок мой, — шершавые губы касаются виска, горячего от истерики лба. Носом Волче зарывается в копну огненных коротких волос, — Извини… Я правда не подумал, что ты настолько… Настолько остро на песню среагируешь. — вытаскивает Серого из серверной почти на руках, садится на диван в близлежащей, комнате. Серёжа веснушчатый нос длинным рукавом рубашки вытирает, смотрит в пустоту как-будто, икает от истерики, дрожит весь. Олег его к себе тянет — Серёж, давай, иди сюда, да не раздавишь ты меня, пушинка. Им объясняться не надо. Волков Разумовского в считанные минуты успокаивает — сейчас пледом флисовым накрывает, с совами. Серый ему по привычке куда-то между шеей и ключицей утыкается, всхлипывает, наслаждаясь крепкими, надёжными объятиями.  — Ол… Ол-лег… — жмётся ближе к крепкой родной груди.  — Тише. Молчи, дурак, — пальцами в Середины волосы зарывается, голову массирует, сотый, наверное, поцелуй на переносице и лбу оставляет.  Разумовский немного отстраняется, пытается лицо закрыть, — не надо смотреть, Волч, некрасиво выгляжу. А Олег не даёт. Посмеивается, трется колючей щетиной об чувствительную кожу чужого подбородка. Серый смеётся и плачет одновременно, его ТАКИМ дозволено только Олеже видеть.  Оба они дураки. Но такие любящие, что любую дурость друг другу простят.  Пока Олег рядом, и вот так сидит, обнимает, нашептывает что-то на ухо, никакие дебильные песни старые незатянувшиеся раны прошлого не потревожат. Пока Олег рядом, Чумной Доктор и идеи справедливости отходят на второй план. Пока Олег рядом, и ты чувствуешь размеренное биение сердца своей щекой, можно совершить невозможное и такое неправильное. Простить себя.