Вы что, серьезно?

Всё, Патрик, довыёбывался, называется! А что ты хотел? Ты думал, ты такой крутой, что ли, весь? Нет, Патрик, я круче — у меня есть дробовик

Kuplinov Play

V.

Один звонок с утра. Звонок о том, с чем вообще не должно было быть никаких проблем. «Харт, привет, мужик, тут такое дело… В общем, там насчет тебя и твоего сорванца. Они что-то затягивают.» Двенадцать часов. Летом этот город расквашивало быстро. Асфальт, автомобили, крыльцо суда — гриль. Двадцать минут. Что может комиссия по делам несовершеннолетних так долго осматривать на Алане, получившем и того меньше, чем давно заслуживал?.. Действительно, что? «Воспитывать мальчика… как участвовать в родео. Только длится оно лет двадцать», — говорил он им. Говорил он всем. Они посмеивались, понимающе. Всем нравилась эта шутка. Главное — вовремя подсунуть им ее. И можно ничего не объяснять, просто покачать головой. Было достаточно. Всем всегда этих ебаных простых слов было достаточно. У всех есть дети. Есть дети — есть проблемы. «Дети… это непросто. Иногда надо проявить твердость. Чтобы он понял, кто здесь глава семьи.» Говорил он. «Не знаю, друг, нам пока ничего не дали, они вроде от федералов, только какие-то специальные шибко. Приглашенные или непостоянные, вроде того. Но ты не переживай, наверняка перепроверка ради отчетности. Срать такие, как они, хотели на что-то, кроме отчетности.» Недоносок-тупица. Мог бы и уточнить ради хорошего друга. Все живое вяло стекалось в дома. В магазины, в офисы. Под кондиционеры. «Родная, маленькая моя, нечего тебе делать в этом суде. Я все улажу сам. Все будет в порядке, просто не нарушай их несчастные процедуры и побудь с тетушкой еще. Случай неординарный, наш… (маленький гаденыш, возомнивший, что он подвытянулся и теперь с ним надо считаться, как с целым взрослым гаденышем, наша ублюдская пиявка, ищущая погаными глазенками тебя и твоей любви, растущая с каждым днем) мальчик попал в инцидент, в которых иногда проводится такая проверка. Мы вообще ни при чем, все будет хорошо. О, звезды, только не плачь!..» Для голой отчетности все вокруг что-то слишком суетятся. Крыльцо суда иррационально успокаивало. Ступени, «своей массивностью символизирующие твердость и надежность правосудия нашей страны…». Июль накалил их шутя и незаметно, словно издеваясь, как и воздух и все вокруг. Но Хартлисс Хейл не шел в здание, в прохладу и цивилизацию. Он хотел увидеть собственными глазами, кто такая Флоренс Коул. Адвокат от комиссии. Флоренс… Имя, как у стареющей человеческой бабы с броской помадой, только подчеркивающей уныние и кожные складки на лице. Таким ему достаточно было улыбнуться, и они тут же делали в глупой головешке вывод, что он лучший мужчина и примернейший семьянин на свете. (Улыбка лучше всего идет с выглаженной рубашкой. А подбирать галстуки он всегда умел.) Она не сможет проехать мимо парковки суда. Он успеет зайти. Десять минут. Эти длинные каменные ступени всегда значили, что все будет хорошо. Теперь он сможет посмотреть на них иначе… но нет. Это чушь, так не бывает. Все наказывают детей. Если не сработает одно, приходится применять другое. Семья — это крепость. Всегда была ею. Это хороший город. В котором прав тот, кто старше и кто кормит. В котором не было дурачков, вздумавших бы перевернуть традиции вверх тормашками. В котором все всегда было на своих местах. (О чем он?.. Кто бы ни были эти крысы, не дойдет же дело до суда. Родной сынок прекрасно знает, кто он такой и чего заслуживает на самом деле. Он не пойдет по этому пути. Кишка тонка.) А ведь, что бы ни произошло, июль будет раскалять ступени. Здание суда будет стоять и равнодушно принимать преступных и иных нечистых на руку гостей. Деревья будут распускать листья, а некоторые — и нелепые разноцветные цветы. Поганцы вроде его сына будут со счастливыми воплями разбегаться из школы в последний день занятий. (Он не проверил, насколько зажила шкура мелкого ублюдка. Не успел. Какое это имело значение? Чье это было собачье дело? В больнице двое хер знает кого решили показать над ним свою власть — ну, хорошо. Пусть поиграют во власть.) Это неважно. Как же унизительно быть подозреваемым. Интересно, кто уже знает и что именно подозревает? Дела несовершеннолетних должны держаться в строгом секрете. Слепая и тупая машина правосудия, перед которой, даже зная ее наизусть, думав, что управляешь ею мастерски, не без легкости гения своего дела, — вот ты и сам уже заранее оправдываешься, как ебаный нашкодивший… Воздух и асфальт ритмично задрожали. (Несколько взрывов на бензоколонке?..) Но нет. Всего лишь чья-то стереосистема. Возле парковки не заезжая притормозил черный минивэн. На бампере и нижнем крае двери у него застряла драная трава, будто дети угнали только что помытую семейную машину и с пивной вечеринкой гоняли на ней по полям, а родителям с утра все равно ехать на работу. Дверь приоткрылась и повисла, не распахнувшись сразу — как у тех, у кого бардак либо в машине, либо с вещами. И под веселый звяк пустых бутылок (он еще помнил, как они отличаются по звуку от полных) кто-то сказал хрипловатым молодым женским голосом: — Вы мне будете должны за это огромный ящик пива. Слышал? (Свидетель по наркотикам? Они в таких тачках не разъезжают. Впрочем, всякое бывает. Обвиняемые по наркотикам?.. Откуда бы? Он знал практически всех в лицо.) Подставив солнцу темную голову в белых символах-татуировках, из машины с достоинством выбралась длинная девка-спутник в черных очках. Рубаха лихо засунута в джинсы (одной стороной). На руке сверкнуло массивное острое кольцо. А вместе со спутником вывалились две пустые алюминиевые банки, которые она подобрала и закинула обратно в салон. Минивэн лениво уехал на парковку. Студентка-оторва добралась на практику?.. (Больно ухоженно и хорошо все вместе смотрится для студентов... Да и держится иначе.) Огромные черные очки делали лицо нечитаемым, как у насекомого. Только и оставалось разглядеть, что высокие, но сглаженные скулы, на которых они сидели, и довольно тонкие губы, делавшие выражение спокойнее и умнее, чем у большинства существ вокруг. На тихих тракторных подошвах мимо Хартлисса прошли, пронеся дух не просто дорогих сигарет, а очень хорошего табака. И сладкой ягодной жвачки. Шесть минут. Какая, в сущности, разница, увидит ли он тетку-адвокатшу заранее? Что бы там ни было, оно все равно ничего не решает. В крайнем случае, предупреждения и рекомендации, как лучше встретить драгоценного спасенного ребеночка дома. Наплевать. (Придется пойти следом. Ну и что? В здание суда многим нужно вовсе даже не из-за сраных звезд.) Он поблагодарил небо, когда в прохладный лифт вместе с ними зашел лысеющий человек, вздыхая, вытиравший пот со лба мятым платком, и отделил от него спутника собой. Встал ровно посередине. (Он живет молитвами? С каких еще пор?) В искусственном унылом свете кожа звезды стала еще темнее и тусклее. Белый порошок свечения еле виден, она нажимает кнопку лифта по-свойски, не одним пальчиком, а накрывая панель ладонью, будто все здесь принадлежит ей. (Потаскушка... Его сын тоже нажимает выключатель света у них в доме всей ладонью. Неважно, чистая она или грязная. Наслаждается тем, насколько больше стали его руки... Любуется разницей.) Нажимает его этаж. Он не рвался выходить первым. Ей вроде бы плевать, "пасут" ли ее. До встречи несколько минут. Нет, ему не нужно приходить раньше и всех заставлять себя ненавидеть. Откуда-то тихо зашипел искусственный звук, и только, когда в нем послышался рваный знакомый ритм, его услышала и спутник, остановилась, достала телефон и отошла к стене. — Бобби, я бы продала тебе травку. Но я вообще-то на гребаной работе. (Она все понимает. Она все поняла. Она видела, как он шел за ней, и точно решила, что за ней. Что за бред? Даже мириады, не то что прочие, обычно туповаты и невнимательны так, что ночью маньяка у себя на хвосте не заметят. Она действительно сказала "травку"?..) Всего лишь не сворачивая зайти в мужскую уборную, вот и все. Приличные мириады могут столкнуться в лифте и пройти часть здания вместе. Кто угодно может. Так оно обычно и бывает. Это простое, бытовое, адекватное совпадение. Чушь. Что все это за чушь? Когда он пытался вспомнить этот день позже, то каждый раз с нервным смешком понимал, что не мог. Раз. Он смотрит на свои руки, умываясь над раковиной в уборной. Два. Никаких больше черных очков, и рубашку удосужилась заправить прилично. Она, оказывается, чуть старше. (Она чуть...) Глаза-миндаль, не распахнуто-круглые, как цветы, и ненамного темнее кожи. Почти узкие. Все это не очень красиво. У красивых совсем не так. Три. "Боюсь, комиссия не согласовывает решение с вашими планами, сэр. Она доводит его до вашего сведения. И оповещение о временном запрете на приближение..." Он тогда не заметил, как встал. Пока судья не попросил его примирительно сесть обратно. Они знакомы столько лет, верит ли он этим... Этим, интересно? Здоровался и вел себя вежливо, ни разочарования в Хейле, ни отвращения. Им не выделили большой зал суда, пригласили в малый, похожий больше на класс для малочисленных групп в университете. Кафедра, стол, два ряда стульев. Он любил этот зал. Он, судья. Двое копов в дверях, будто здесь есть преступник. (Ладно же, Хартлисс. Это ведь всего лишь правила проведения любых подобных процедур.) И она. Флоренс. Конечно, это оказалась она. Это даже не смешно. "Что? Это просто смешно. Вы не можете. Такие решения принимаются только постановлением суда. При всем уважении, но комиссия — не суд... Это частная собственность. Это мой дом. Вы, должно быть, шутите." Четвертый аккорд. "К сожалению, нет. Ознакомьтесь..." Лазейка в законе. Ну, конечно. Столько факторов должно совпасть... Опасная ситуация, инцидент на волоске от смерти, стресс у разнесчастного несовершеннолетнего пострадавшего. Который, конечно, не может не вернуться домой, ему нужно учиться, он привязан к одному месту, не то, что всемогущий взрослый, на деньги которого этот паразит существует и еще долго будет существовать. Вот только важнее всего были показания этого пострадавшего. Впрочем... Со столькими жалобно и загадочно звучащими около-психиатрическими формулировками они могли его мнения и не спросить. Художествовать здесь явно было, кому. Ювенальной юстиции очень нужно навлечь на их землю добро, причинить счастье и нанести справедливость. Он улыбался. Насмешливое выражение, будто все это — шутка, которая настолько его не пугает, что не требует реагировать. Ни лицом, ни телом. Подойдет. Они вышли из зала, — и им снова в один чертов лифт. (Опять эти насекомые очки. Как только ступили за порог. Что ее, мать ее, слепит в их коридоре?) Но от лифта его избавили: адвокатша поместилась туда после толпы последней. Он собрал всю легкость, которую смог, как если бы ситуация не стоила и гроша. И пошутил: — Что, режет глаза, да? И готов был поклясться, что она тихо ответила перед самыми закрывающимися дверями: — Блатным и в лифте солнце светит. В холле все уже смеялось вместе с ним. Солнце не сдерживалось больше и било в окна. Будто готово разбить их совсем. Узор плитки на полу суда улыбался ему. Прыгали блики на мраморе. Содрогаясь, смеялись ступени. И чем дальше уезжала машина адвокатши обвинения, чем меньше разумных существ становилось вокруг, тем смешнее все становилось. Два дня. Чтобы убраться из собственного дома, роняя пожитки. У него есть два дня. И его выгонят оттуда, как шавку. Для кого он на него зарабатывал? Кому грел место? Своей семье. Своей прекрасной жене. И замечательному мальчику. Ступени посмеялись вместе ним, скача и изламываясь, все радовалось лету и солнцу, день никогда не закончится, им хорошо смеяться последними, их день нескоро кончится на этой земле, они будут стоять и три сотни лет, и шесть. Но больше всех посмеялись перила крыльца. Оказавшись не там, где были всегда, они подловили своего старого друга, и таки заставили присесть на землю и разделить радость с ними. Жестокая беззаботность металла перед мягкой живой плотью. Он может разбить себе голову об одну из этих ступеней и рассыпать по всему тротуару мозги. Ничего не изменится. Он их понимал, это действительно было чертовски смешно.