Вы что, серьезно?

Пассажир отличается от матроса шорохом шелкового белья, условиями питания и жилья, повтореньем какого-нибудь бессмысленного вопроса. Матрос отличается от лейтенанта отсутствием эполет, количеством лент, нервами, перекрученными на манер каната. Лейтенант отличается от капитана нашивками, выраженьем глаз, фотокарточкой Бланш или Франсуаз, чтением «Критики чистого разума», Мопассана и «Капитала». Капитан отличается от Адмиралтейства одинокими мыслями о себе, отвращением к синеве, воспоминаньем о длинном уик-энде, проведенном в именьи тестя.

И. Бродский

VI.

— Да могу я идти сам! Все было странно и как-то не так. Будто сраная репетиция перед настоящим «возвращением домой». (И пиздюлями. И еще чем-то… Неважно, но пиздюлей будет ох, и знатно. Особенно, когда все вскроется. Ну, как — вернее, когда отец заставит его рассказать, с кем он заобщался.) От одевания в свою «подземельную» одежду (словно его торжественно готовят, чистенького, чтоб там же и прикопать), явно побывавшую в химчистке, до идиотского выкатывания на крыльцо в инвалидном, мать его, кресле. — Потерпи уж, будь добр. Не представляешь, как достанется от медсестер мне, если я тебя с него сейчас подниму. Блик фонаря ехал по прозрачному пакету с его телефоном и ключами от дома. Хорошо, что повсюду уже опустилась душная, густая летняя ночь. На парковке перед госпиталем — никого. Кроме темного минивэна, возле которого кто-то возился (и не один). — Я в состоянии толкать колеса САМ. Психиатр посмотрел скорее устало, чем строго. Но и у него заканчивалось терпение. (Ага. Значит, пределы у тебя все-таки есть, мишка Фредди.) Он что, издевается? Трясется над ним, как над жертвой ядерной атаки. Сам же объяснил — воспалялись легкие. А не руки с ногами! Четыре очага, двустороннее, ушиб головы, нижнее ребро треснуло, чего-то там еще. Неспособность тащить вперед коляску в комплект не входила. Когда Алан поднял взгляд от колес, уперто не нуждавшихся в его участии, прямо перед минивэном увидел его. Никаких рогов. Никаких шлемов. Никаких белых одежд. И уж наверное, никаких дырищ в груди. Но это был он. Руки в карманах толстовки. Обычной, черной. Земной. Глаза не разглядеть. Зато видно, какого они размера, и как черные волосы падают на лицо. И так же достают до плеч. На него не мигая смотрели в ответ. И Фред вез Алана прямо к нему. — Стой!.. Он вскочил. И ступил как раз в темноту — круг света больничного фонаря уже не доставал до тротуара. Смешное, дурацкое совпадение. — Здравствуй. — Сказали ему с той же интонацией. И тем же голосом. Как во сне. — Алан, это Ульрих Сиффер. Твой социальный работник. Он будет помогать тебе… Глаза у Ульриха Сиффера были зеленые. Но с человеческими круглыми зрачками. Он вообще, видимо, был обычный человек. Фред говорил что-то еще, про готовку пищи, медицинскую помощь, вплоть до принятия ванны — Алан лучше сдохнет, но перед этим сделает все сам. Не знает, почему. Есть существа, у которых выпендреж на лице написан. Хоть рот они закрой, хоть нарядись целиком в рванину. Хоть печально-задумчивую мину скорчи. Соцработник смиренно кивнул, как бы подтверждая все это. И сразу в атмосфере стало как-то нормальнее. — Ну вы там че, шеф? Едем или нет? — Спросила какая-то девушка с водительского места. — …А это Флоренс Коул. Наш адвокат. — Здрасьте… Адвокатша посмотрела в зеркало заднего вида, не ответив. На ней были огромные солнечные очки, и все, что Алан увидел, это что Флоренс — спутник. И что у нее татуирована белыми символами вся голова. Кажется, они даже светились. В салоне оказались бордовые сиденья, от уличного света казавшиеся тускло-ржавыми, чисто, прокурено чем-то вкусным и элитным. Но на полу россыпь пустых стеклянных бутылок — причем, равным слоем по всей машине. — Весело тут у вас. — Давай помогу… — Да не надо мне. Алану досталось два сиденья, вместе с ним сел Фред, а Ульрих ушел на переднее, рядом с водителем. Потолок высокий, целая комната на колесах. Трогалась с места и ехала машина мягко, тихо. Скорее, не комната, а маленькая изолированная от всего внешнего мира яхта. (А неплохо эта комиссия по делам детей устроилась… Даже жаль будет просыпаться. Блять. До чего реальный сон.) — Кстати, э… Фред? — Да? — Как вы это провернули, меня из больницы вместо родителей забрать? — О, ну… — Врач потер переносицу. — В твоем случае законы сработали, как часы. И Флоренс сработала, конечно. — И… че дальше? Ну, мы же едем ко мне, да? Я не один живу… — Хочешь конфету? — Спереди ему внезапно протянули маленькую открытую пачку чего-то, предлагавшая даже не смотрела на него в зеркало заднего вида. — Диабета нет? Проблем с желудком? — Нет… Он потянулся за одной, но отдали все сразу. Оказалось, шоколадные драже. Ульрих на переднем сиденье медленно, вальяжно даже скинул обувь (кроссы тупо звякнули о бутылки) и положил ноги в белых носках на приборную панель. Алан впервые видел, чтобы так делал парень. — А так, вообще, конечно… — Он развалился, поддавшись этому жесту и мягкой качке, — Я самый больной и несчастный мириад на свете. Че еще у вас есть? — Минералочка. — Донеслось с водительского места. — Из того, что про тебя, тут пока все. — Пфх… Непонятно, смеяться с ними или нет. Ульрих закрыл глаза, позволяя мастерству вождения спутника раскачивать его, как куклу, едва не валя с сиденья. Фредди листал записи в блокноте. В благоухающей полиролью, почти полной темноте. (Привыкли к Флоренс? Или наконец начинали быть недовольны Аланом? Но всем будто плевать на него, только… В хорошем смысле.) Пока они стояли на светофоре (толчок вперед), и желтый луч с улицы упал на стеклотару по дну машины, он увидел одинаковые этикетки. Горы, значок с голубой каплей, со снежинкой, жирненьким зеленым крестом. Столовая минералка. — Вы отдадите меня предкам и уедете. Машину швырнуло вперед со всем содержимым. Они встали в почти незнакомом районе. Фред поднял взгляд на водителя. — Нет, Алан, я же говорил. Твоих родителей нет у тебя дома. И не будет какое-то время. По крайней мере, твоего отца. — Какое. Взгляд уперся в одну из бутылок. Они поехали снова. (В чем проблема сказать конкретно?.. Как же хреново она водит.) — Как минимум две недели. — Это значит… — Подал голос с переднего сиденья соцработник, лежа с запрокинутой головой, — Что с этого момента ровно на две недели ты забываешь о существовании кого-либо и чего-либо, кроме себя и своего тела, и делаешь то, что от тебя требуется. Сейчас от тебя требуется питаться, принимать лекарства, поддерживать тело в чистоте, не причинять вреда себе и кому-либо вокруг себя. Запрашивая помощь с чем угодно из этого, если она потребуется. — На него оглянулись. — А также показать комиссии условия твоего проживания. Чтобы мы могли оценить их. (Нихера себе. Вот… Так бы, блять, сразу. Сложно было? Но все равно, как проснуться-то… Что следующее? Он хочет спать внутри сна. Что будет, если лечь здесь?) — Ясно. — Алан пожал плечами. Две недели. Две. Можно забыть о надсадных визгах отца. О нелепом размахивании кулаками, которое впечатляло все меньше. Он сделал вид побезразличнее (чтобы не сильно там обольщались). Но в груди разворачивалось что-то, придурочно похожее на крылья. Как в глупых детских мечтах, ему, кажется, дарили два недели отдыха. Настоящего. Не насрать ли на последствия? Пусть молотит потом, сколько хочет, хоть всю шкуру сдерет. А если… опять, что ж. За две недели придется подтянуть хук справа. Санни, — облило желудок холодной водой. Псих обещал, что с ним все в порядке, значит, он дома? Может, наведаться. От нянек втихаря. (Для сна очень даже неплохо.) И словно из чистой солидарности с этим в машине кто-то включил «гангста парадайз». Колонки минивэна бухали, что надо. Правда, Флоренс тут же заставили их убавить. Но даже так под эту песню ты всегда король ночного города. Дирк вот никогда не мог удержаться и под нее не потанцевать. Самый лучший трек для всего происходящего. Алан непроизвольно заржал. — Че, не нравится?! — Раздалось спереди. (У Дирка точно нет родственной ветви-мириад?) — Нет-нет, все охрененно, просто… У меня друг ее очень любит, — Перекрикивал он куплет. — Ну-ну! А то ишь, ты… И комета случайно заржал снова. Мир снаружи был еще менее реальным, чем внутри. Они приехали глубоко за полночь, на дорогах не было машин, на улицах — ни одной живой души. Трое незнакомцев, которых он видел впервые в жизни, абсурдно разных, осматривали крыльцо его дома, его дома, в котором не было ни матери, ни отца. Их стараниями. «Впустишь?» — спросила Флоренс. Ему только и оставалось, что кивнуть. Казалось, что он вот-вот выйдет из любой двери. Из ванной. «Привет, Алан. Кто это?». Из-за любого косяка. Еще более жуткий, чем обычно, когда и так непонятно, в какое полушарие ему ебнет моча на этот раз. А в свете фонарей, которыми лупит прямо в рожу, да еще и с вернувшимся в такой компании Аланом… Вроде родной отец. А вроде и что-то еще. Вся ненормальность ситуации, три персоны, не слишком — к их чести — но все-таки слегка разошедшиеся по его дому, почему-то еще и не включая свет, начинала давить. Сейчас блик бросит в глаза огромная лужа крови на полу. Она выползет из-за угла, и окажется, что она проглотила весь коридор. Или всю ванную. Как в кино. В полной тишине и темноте. Сонливость, до этого сладкими лапами закрывавшая глаза изнутри и придававшая всему пиздецу уюта, придушила за голову, выдернула откуда-то изнутри злость, под ней оказалась вроде обида и даже слеза. Долго еще будет продолжаться хрен пойми что?.. За этот месяц с ним произойдет хоть что-нибудь нормальное? Он закроет лицо руками и просто немного тут, у стены, посидит на кортах. Всего пять минут. Нет сил ни на что больше смотреть. Пусть ходят. И только реальность начала удаляться от него, как по тоннелю, уступая доброй, тихой темноте, — — Все, хватит мне пугать ребенка. Флоу, пойдем. — Вполголоса заявил Фред. Ребенка, ладно, хер с тобой, но спасибо. Как детский психиатр, не зря ты ешь свой хлеб. — Да никто и не пугает, е-мое, засады нет, все чисто, в подвале без сюрпризов… Подожди-ка. Они все втрое стояли и пялились на дверь в ванную. — Тоже юмор, — Протянула адвокатша. — Не зря решили осмотреть сразу… — Шикарный вид, — С несменяемой интонацией подал голос Ульрих. — Спасибо, что хоть не на толчок. И вместе оглянулись на него. Флоренс даже сдвинула на нос очки, и Алан почти увидел ее глаза. — Да че вам на этот раз не нравится… Ванная как ванная. — Да все шикарно, кроме того, что дверь у вас туда, блин, прозрачная. Он сел и уткнулся лбом себе в колени. Да, идиотский порыв отца погнаться за дизайнерской модой — по крайней мере, он слышал, как это было объяснено маме. Начавшийся и закончившийся на ублюдской стеклянной двери. Но когда проблем полно и без этого, привыкаешь ко всему. Соцработник бубнил себе под нос, что поставлена дверь год-два назад. Сообразительный чорт. Сил объяснять не было. — Это все не имеет никакого, мать вашу, смысла. — Прогундосил он в колени. — Знаете, почему? — Почему? — Как он и думал, спросил Фред. Алан терпеливо набрал воздуха в легкие. Они не слишком с этим справлялись. — Потому что вас, блять, не существует. Сорян. Так уж получается. Щас я усну, проснусь… И вас не будет. Вы, блять, сами вокруг посмотрите. Так что… Зря вы старались с отцом… Фред сел на пол напротив него. — Алан, почему ты так решил? Ты думаешь, что мы тебе снимся? Раньше проблемы со сном были? Комета упер лоб в колено (шея голову держать отказалась) и показал пальцем приблизительно туда, где стоял Ульрих. — Я видел его. Во сне. Так что, вы прокололись. Извините… — Я был в твоей палате. Туман в голове куда-то улетучился. Включился свет. Дом стал домом снова. Их стены, их мебель… Только странно распахнуты двери, будто из них из всех выбегали в спешке. — Ты — что?! Ты че, смотрел, как я сплю? А право там быть у тебя было?! — Он еще не орал. Не был похож на отца. Но скоро начнет орать. — Вообще, — адвокатша выцепила свою тему, — технически, он мог к тебе войти. Это не было незаконно. Алан хотел вскочить, чтобы посмотреть этому мелкому извращенцу в глаза, но мышцы в ногах были другого мнения — его повело обратно к стене, потом вперед, и вынудило держаться за нее руками. «Спасать» кинулся сам извращенец. — Не трогай меня! — Огрызнулся он, уже не сдерживаясь. Виски вдавило внутрь, они заныли. Почему у него не может все просто быть нормально? Тот поднял руки и отошел на шаг назад. — Я не имел права даже притронуться к тебе. Или твоим вещам. Я не врач. Он не меняет этого унылого выражения лица. И нахрена они прихватили пацана из предыдущей неблагополучной семьи с собой? Чтобы следующим не скучно было? Стена предательски поехала вверх, начав жечь плечо. — И что же я делал, пока ты на меня пялился? — Умирал. Алан покачал головой. — А теперь серьезно. Где моя мама. — Ей точно было извещение по месту работы, и она тоже должна была явиться в суд. Но не явилась. — Голос адвокатши стал спокойнее и даже мягче. — У твоего отца оформлена доверенность, это значит, он имеет право расписываться в таких делах за нее. Я ее не видела. — Она… Не пришла? Пауза. — Извини, сладкий. Такие вещи мы не контролируем. …Это «сладкий» в любом другом случае и от кого угодно другого звучало бы как издевка или просто какая-то срань. Но она сказала это так… Адекватно. Как другу. Он вдруг понял. Они это делали. Они это сделают. Ювенальщики терпеливо стояли вокруг него. Странно, обступив плотно со всех сторон, точь-в-точь, будто он зашел не в тот район, но сверху вниз на него смотрели не просто на равных, а с каким-то гребаным уважением, будто он действительно… Выжил. Ждали, когда он соизволит захотеть встать на ноги. Приличный молодой медведь в выглаженной рубашке. Неформалка-спутник с татуированной головой. И паренек в черной толстовке, из тех, кто сидит в одного на последней парте и все насмешки терпит молча. — Вы чт… Вы серьезно? Вы что, правда это делаете? Фред покивал еле заметно, закрыв глаза. — Тебе сейчас точно пора отдыхать. Алан впился взглядом в лицо Флоренс, на него твердо смотрели в ответ. — Какие у меня шансы? — Хорошие. Соцработник Алана протянул ему руку, затем вторую. Ничего не дождавшись в ответ, как-то очень просто и удобно взял комету под локти сам и поднял. Кофтой было прикрыто нечто, высеченное из дерева. Оно выдерживало его вес без следа дрожи. Алан специально оперся сильнее, чем нужно, почти повис. Все равно, что подтягиваться на мебели. В ответ его руку перекинули себе через плечо. (Он делает это не в первый, не в десятый и даже не в сотый раз.) Вроде костлявый, он так подставлял руки, чтобы его кости нигде на пострадавшего не давили. (А ведь во сне казался ниже.) — Веди в свою комнату. Она же у тебя есть? Им сказали в спину какое-то «до завтра, Алан», и «приходи потом, Уль». Но он почти не слышал голосов и смысла. Ульрих сливался с окружающей действительностью и молча облегчал ходьбу до постели. Идти с перекинутой рукой было неудобно. Если, конечно, не прислоняться и не виснуть. — Прислонись сильнее. Зря он это. Так они не дойдут. Скорее, Алан ляжет прямо здесь, прямо на него. Он не знал, что ожидал увидеть в своей комнате после всего случившегося, но там на удивление его бардак остался нетронут. Только застелена постель заботливой маминой рукой. Отточенным рывком, продолжая тащить Алана на себе, Ульрих откинул покрывало. Да, она действительно постелила свежее белье. Он сел на край в ногах. Соцработник намек понял и вышел сам. — Я вернусь с лекарствами. Алан почувствовал, как его никудышная дверь в комнату с давно сломанным замком чуть ли не впервые действительно отделила его от остального дома. (Сто пудов он постучит, когда вернется.) Наконец можно лечь в собственную постель. Бинты на животе и бедрах неприятно грели. Все, что под ними, давно превратилось в шрамы, но его все равно перебинтовали, как мумию. Он хотел сорвать их, но… А вдруг это свалят на Ульриха? Лучше спросить. Хер их знает, что ему теперь можно делать с собой, а что нет. Да, вот и стук в дверь. — Входи. К нему вернулись с рюмкой таблеток и стаканом воды. Хорошо, что для них чудом нашлось место среди хлама на тумбе у кровати. — Я должен сказать тебе, Алан. — Что еще? И перед ним склонили голову, как в лютейших драматичных китайских комиксах, которые читают некоторые чудаки. Такого он не видел даже в кино. — Что не должен был входить к тебе в палату без твоего разрешения. Ты не мог дать мне его, поскольку был без сознания и беззащитен. Такой поступок оскорбил твою честь и принизил меня. За свою грубость и бесстыдство я прошу у тебя прощения. (…И ведь надо ж на это что-то ответить.) — Э… Да ладно… Ты же имел право. Она сказала. — Право, но не разрешение. Это разные вещи. Почему-то в самый неподходящий, блять, момент он представил лицо Дирка, если бы тот все это услышал. («А че, подглядывали за тобой, да? Подглядывали? У-у-у-у, извращенцы») И выдохнул. Держаться, не ржать. Все очень серьезно. — Ладно там. Хер с ним… Ну, я тебя прощаю. Это было забавно, но в этом и… Трогало что-то непрошенное. Будто куда-то не надо было лезть, но туда вмешались, что-то в глубине него решив приладить, починить и протереть от пыли. Противно и приятно. Алан смотрел на складку одеяла. Большая, мягкая застывшая волна. Под гребнем — тень от лампы-ночника. Надо просить сейчас, а то уйдет. — Ульрих. — Да? — Я бинты снять не могу. Они их… — Какого хрена он запинается на словах? Что сложного-то? — …кажется, на спине, блен, закрепили. — Они должны быть пока еще на тебе, нет? — Ну… Я спать в них не могу. Да там все уже зажило! — Поднимись. Алан сел, наклонившись вперед. Его обошли со спины. За бинт на спине чуть-чуть потянули, затем еще раз, раскачивая аккуратно в разные стороны. (Дотронется? Должен же хоть раз. Хоть пальцем. Как можно развязать узел, не сделав это? Интересно, руки ледяные или как?) Но бинт ослаб, открыв кожу прохладному с непривычки воздуху. Он не мог перестать смотреть в одеяльную волну. Как же хорошо, когда во что-то просто можно не вмешиваться. Полупрозрачный бинт разматывали с него по кругу, за голую кожу почему-то накатило глупое стеснение, будто трусы снимают. — Заживление хорошее. Но ты должен проверить болезненность сам. Темно-розовые полоски. Его живот, его ноги. Будто не свои. Он прижал к ним одеяло. Неприятно. Но в бинтах еще хуже. — Сойдет. Настроение стремительно портилось. Ульрих стоял перед ним с хлопковой лентой, нагретой его теплом, в руках. Мог бы и… (Блять, что-нибудь еще сделать. Какая разница, что? Вот как до него не доебаться?) — Тебе что-нибудь нужно? — Нет. Да. А… Что это у меня в лекарствах? — Микроэлементы и витамины для восстановления кожи и легких. Будь там лечебные препараты, мы бы тебя предупредили. Уходит. Уйдет ведь. — Э, подожди. Остановился. — А ты тут… Ты что, уйдешь? Прозвучало совсем не так, как хотелось бы. — Я буду в доме. На крыльце, недалеко. Если что, позовешь меня. — Угу. Ушел. Дирк. Он не проверял телефон все это время. «АЛ ЕСЛИ ТЫ МНЕ НЕ ОТВЕТИШЬ Я ОТВЕЧАЮ Я ТЯ НАЙДУ И ВЫЕБУ», гласил экран. Войти. Конечно, он допоздна онлайн в чатах. Алан посмотрел на дату — это пришлось уже на больницу. «Привет я живой». Нет. Выебет же, хе. «Здарова бандитам». Уже получше будет. Пользователь набирает сообщение. «ТЫ АХУЕЛ», сказал пользователь. Алан уложил телефон на грудь, заткнул рот концом одеяла и тихо давился смехом. «ТЫ КОНКРЕТНО АХУЕЛ ТАМ ТЫ КУДА ПРОПАЛ СУКА НАМ ГОВОРИЛИ ПРОГНОЗ ОСТАРОЖНЫЙ ВСМЫСЛЕ БЛЯТЬ ОСТОРОЖНЫЙ Я СПРОСИЛ ЖИВОЙ ТЫ ТАМ ИЛИ СУКА НЕ ЖИВОЙ БЛя ОТВЕТЬ ПОЖАЛУСТА ЧЕ НИБУТЬ АЛ это же ты??? ты можеш ответить ПОЖАЛУСТА»… «Да живой я бля живой Не ссы так за меня а то щас расплачусь» «АЛАН ЕБ ТВОЕго батю что за хэ у тебя там происходет???» «ну типа» Судя по клубам дыма, Ульрих осваивал их веранду. «я бля даже не знаю с чего начать»