Вы что, серьезно?

VII.

Поле не имеет конца. Плоские головы подсолнухов смотрят на него немыми, полными масляных семян лицами. Их тысячи. Сотни тысяч. Солнце уже готовится зайти, и они смотрят на него за спиной Эклипсо. Будто солнце посылает эту неисчислимую армию в бой. На смерть. Небо над ними в палевой дымке. Тусклое, багровое. Выгоревшее. В поле стоит только огромный, высокий деревянный ангар. Это не их ангар. Не их. Человек шел к нему мимо ангара. Босой, в оборванных по колено брюках, грязных, как и его медицинский халат с капюшоном, полы которого плыли по воздуху черными лоскутами. И они были не просто грязными. Они обгорели. Кроме халата на голое тело и брюк на нем не было ничего. Кожа человека на груди шла черными пятнами, как его одежда, но больше на нем багровело шрамов от ожогов. Со лба, слева, они перетекали на щеку и покрывали шею, словно тень. Тем сильнее выделялись на худом лице светлые, острые и недобрые глаза. Он шел не спеша. С достоинством и сдержанным, в рамках приличий самолюбованием. Подсолнухи просто не оказывались на его пути. Хотя вокруг стояли плотной стеной. Он нес себя вперед, плавно, как тот, кто умеет двигаться. Во всем своем бедственном виде, он словно сейчас, на следующем шагу припадет на одну (черную от грязи и копоти) ногу, поклонится Эклипсо и жестом пригласит его на танец. Человек развел руки в стороны, словно оправдываясь, но потом медленно поднял их. «Все это. Видишь?» Ему посмотрели в глаза. Эклипсо видит. Тот склонил голову чуть набок. «Все это, как же легко…» Мириад увидел, что у него то ли разорвана, то ли расстегнута ширинка. Он безумен. Мысли, обращенные к собеседнику, не были озвучены, но он слышал — не голос, скорее, ощущение от него. Шероховато-низкий, надорванный, будто прошлым криком, спокойный, с лукавой мягкостью. Кто-нибудь, вероятно, мог бояться его или очароваться им. При жизни. (Почему?.. Человек ведь жив.) Ангар пылал в тишине. Высоко, как свеча. Огонь ревел — молча — и поднимался. Три метра. Четыре, и черная копоть увенчала пламя. Пожар сгущал обугленное небо и сливался с ним воедино. Вокруг них тысячи миль пустых полей. Ни одной живой души. И теперь в этом поле не будет даже ангара. Поле пустоты. — Нет. Хватит. «Просто… дать всему умереть.» Эта мысль густела ядом в листве и воздухе вокруг него. Ее было много. Она была в голове безумца до этого дня, долго. Человек обводил взглядом подсолнухи, а затем стрельнул им на Эклипсо. Земля под чужими ногами превратилась в плоть. Обнаженную — без кожи, блестящую и красную, омерзительно уязвимую и цепляющуюся за все вокруг мышечными волокнами, земля заболевала плотью за секунды — шаг в сторону от источника, два шага… А затем пошла крупными, водянистыми опухолями. И по плавному, небрежному движению его руки дорога из плоти и нарывов пролилась к Эклипсо мгновенно, как вода… Бежать было некогда. Да и незачем. Стоять стало мягко и скользко. Он сначала подумал, что это пытка. Сейчас омерзительная субстанция поднимется, захватит его ноги, как чума, станет, видимо, больно. Но она медлила. Он смотрел, словно отупев, не в силах поднять голову и увидел, что клеточная масса ведет куда скромнее — пытается взобраться по его обуви. Либо вдруг утратила энергию. «Как ты сказал? Клеточная масса? О, это забавно. Сравнение с Yersinia pestis, несколько банально, но умилительно. Я бы вскрыл твою черепную коробку, интересно, какие еще мысли найдутся внутри.» Плоть догадалась образовать маленькие недоразвитые щупальца. Человек приближался. Но Эклипсо просто не мог поднять на него глаза. И как только одному щупу удалось взобраться и дотронуться до лодыжки… перед ним остановились. Светловолосый, безупречно причесанный мальчик, ровесник его сына, в сшитом по мерке черном костюмчике и белой рубашке, стоял в двух шагах перед ним. Но теперь глаза были на чистом маленьком лице, словно две черные дыры: водянисто-светлые, с холодной издевкой, по-детски высокомерные, снисходительные. — Чего же ты боишься? Смотри, — Криво улыбнулся мальчик, подняв руки, словно показывая ему запястья. Огонь вспыхнул на его рубашке, лице, волосах, губах. Глазах. — Я весь горю. Комната горела. Он горел. В теплом, синем свете ночи луна заглядывала прямо в окно. Он перестал закрывать его на ночь с недавних пор. Его комната. Его спальня, тихая, никаких посторонних, шторы отодвинуты ровно так, как он их оставил. Его спальня приветливо смотрит на него лунным оком. Его дом. Все знакомое, свои вещи… «Я весь горю.» У мальчика нагревается от пламени глаз, варится, мутнеет. Сейчас лопнет. Нездоровый жар бился вместе с пульсом во всем теле. Неужели все-таки подхватил какую-то дрянь… Эклипсо сжал подоконник. Мозг почти не заметил, как тело вскочило и подошло сюда. Иррациональный испуг заставил робеть даже перед тем, чтобы обернуться на собственную кровать. Место экзекуции кошмаром. Медленно, чтобы (чтобы что?..) …не спровоцировать, вполоборота… Одеяло откинуто одним только краем, будто аккуратничали специально. Он-то думал, что отбросил его чуть ли не на пол. И ни на чем вокруг не написано, что он пережил здесь еще несколько минут назад. Но так всегда. И сильнейшие из его чувств мир отражал, словно издеваясь, даже не наполовину. Эклипсо Глиттер обернулся на стопку бумаг на столе, взял самую верхнюю — извещение. Видеть его не хотелось, но это была одна из вещей, которые заставляли на себя смотреть. Иначе больше можно было и не пытаться уснуть. В бумажке сухим протокольным языком значилось то же, что и вчера: настоятельная просьба… Находиться по месту жительства… Число. Завтра. Уже сегодня. (Он ненавидит за это устройство суток. «Сегодня», будто сию секунду нужно идти на кухню, бодро готовить кофе и принимать гребаных нежеланных гостей.) Проверять револьвер глупо. Глупо. Он знает, что тот в тумбочке. Он знает, что все исправно и сработает как часы, обойма полна и есть запас. Он знает, потому что чистил и смазывал его еще на днях. Они никогда не напишут истинную причину, никогда. Закон обязывает их, но все это — просто слова. Буква закона. В их доме всегда знали ей цену. Ей и ее прислужникам. Весь этот ужас, что пережил маленькое солнышко (когда его… Не было рядом) — для них, возможно, просто предлог. Или еще один узелок в цепочке. Если закон заметит тебя однажды, он, как патоген, пройдет через тебя и запомнит тебя. А ты запомнишь его на всю жизнь. Мириад медленно открыл окно, впустив волну ночного ветра. Лунный свет целует бережно, но широко, не выбирая что-то одно, как делают двуногие, — он целует тебя всего, все, на что упадет. Такой маленький, мириад стоит перед ним, как есть. Вот он. Бери. Суди. Любовь светил к своим чадам достойна светил, их жесты так же величавы и грандиозны, как они сами. И от поцелуя Луны исходит тепло. Оно нагрело ему грудь, живот и одну щеку. (Закрыть глаза только для того, чтобы ласка досталась и векам тоже.) Я здесь, создание, я была здесь все это время, как хорошо, что ты пришел, как бы говорила ему Луна. Эклипсо вдруг смутился настолько, что улыбнулся, повернувшись к свету другой щекой. Бескрайняя, чистая и абсолютная, хоть и тихая радость его присутствию никогда не могла его… Не смутить. *** Голове стало свободнее, — он точно выспался, — а во рту успело пересохнуть. Сколько он проспал?.. Что-то изменилось в темноте земли. Алан отошел? — Алан?.. Санни протер глаза, забыв, что руки все в грязи… Стало холоднее, по-другому и неуютно. Глаза привыкали к собственному свету. На чем он лежит?.. Под его руками по-прежнему белая майка кометы. Сквозь нее ответила холодом земля. — Алан, ты где? Вопрос уткнулся в глухие стены и завяз в них, как в вате, нелепый, и Санни осекся от угрюмого молчания в ответ. Он приподнялся… Сразу посмотрев вниз, потому что наверх не хотелось. Но глаза все равно увидели. Точно в том месте, где был комета, лежала его одежда. Майка и брюки слегка вмялись в землю из-за Санни. На месте головы Алана Хейла перед ним лежал округлый камень, острый книзу. Темный, шероховатый, будто прикасался к земле уже давно. А может, и не только к земле. Откуда здесь такой большой камень? Они бы заметили. Его край повторял подбородок Алана, его скулу… Где были лукавые и жестокие медово-красные глаза, светлели плоские, оглаженные песком или ветром провалы. Кроткие и мирные. Вот здесь, пару часов назад, грела чужая грудь, катая его на каждом вдохе и выдохе. Он сначала не мог привыкнуть, а потом не смог и подумать, как будет засыпать один. Билось сердце, такое большое, если прижаться прямо к нему и слушать. — Нет… Он оглянулся, привыкнув к темноте. Она услужливо показала ему всю их темницу. Его темницу. Он ведь один. — НЕТ, НЕТ! Алан… Вернись!.. Горло не слушалось, оно еле слышно шипело, жалко и тихо, — это не услышат на поверхности. Этого не услышит никто. Его собственное горло предало его и опухло изнутри. Он не мог позвать, кричать не было смысла — но хотелось, что посмело отобрать комету, как, что вообще посмело вот так отнять одного из них и оставить другого, что за издевка, Муни… «Муни!!!» «Я… Не знаю, как это… Я не знаю, Санни.» С каждой попыткой крика все хуже. Все тише. Ужас от шипения, в который превратился голос, поднимается все сильнее. Нужно как-то иначе. Нужно собраться, сосредоточиться, нужно… Одеяло только мешает… — А-а-а!.. Вот, уже лучше. Теперь могут и услышать снаружи. Но одеяло продолжает успокаивающе греть. Не до него сейчас. Снова вдруг есть, что обнимать… Алан! Но для него подозрительно знакомое и мягкое… Подушка. Санни вскочил на кровати. Алан… В больнице. Мертв. Умер несколько минут назад, когда ему это приснилось. Так и сбываются вещие сны, худшие в мире. Над которыми никто не имеет власти. И некому, нечем помочь. Он сейчас узнал об этом первым, как окажется потом. Санни посмотрел на куртку Алана, не покидавшую с тех пор спинку стула возле кровати. Нет, так только хуже. Вдруг это единственное, что теперь ему от него останется? Он уже не во сне, но как же он по-прежнему один. Ничего и не сделать, кроме как лечь прямо сюда, на бестолковое тряпье, среди бестолкового хлама, бестолкового… альбома, где плоское, мертвое изображение… Которое ничем не поможет. И просто горько заплакать. Но ведь папа сказал бы, если бы второй подросток умер… Он бы ему сказал. Значит, это не так. Но как он узнает?! Это же было только что!.. Звездочка, ты чего, плачешь? — сказал бы Алан. Или «ревешь». Но это смотря, наедине или нет. Он улыбнулся в слезы, мокрую подушку и в свою беду. Это все равно смешно. Если бы Алан был прямо здесь… Одеяло наполовину, а то и целиком можно было бы откинуть — от кометы был такой живой жар. Если бы Алан был здесь, рядом… Он бы нашел, как напугать Санни, отвлечь от чего угодно. «Если будешь плакать и дальше, пеняй на себя, Сан-Сан». Или что-нибудь в этом духе. И — тык в него носом, куда угодно, наверное, знает ведь, что все равно получит в ответ, что хотел. Солнце закинул на одеяло ногу и обнял его коленями. — Алан, — шепотом позвал он. Да, глупо. Тот не услышал бы его, даже сидя рядом. Просто имя, которое прошептали в подушку. В темноту. Уронили в бесконечную темноту, которая начиналась вниз, если закрыть глаза и лечь лицом в постель. Но может, на другом краю этой тьмы имя подхватит какое-нибудь эхо. Кто знает, куда донесет? — Алан… Приходи. Живым… С тобой все должно быть хорошо. Он устал бояться, и комната благосклонно и терпеливо молчала в ответ. Санни все-таки приподнялся, стащил куртку со спинки стула (грязную, наплевать — зато, его стараниями, больше почти не в земле), распахнул и уткнулся лицом в подкладку, так и завалившись обратно. Будто владелец снял ее только что… Нет. Столько уюта и тепла, которое чувствуешь не кожей, а сразу изнутри, и от которого перехватывает дыхание, не может быть в чем-то, принадлежащем мертвецу. — Алан…