Монета Харона

***

— Записывай, Ксюха, — Карен выпрямился и запястьем откинул со лба слипшуюся прядь. — “Погребение представлено грунтовой ямой, ориентированной на восток.” Замеры я потом сам добавлю… Дальше пиши: “в засыпке обнаружены фрагменты известняковой плиты с грубо выбитой надписью…” Двоеточие и с новой строчки… По буквам диктую, буквы как русские… Пиши заглавными… А… Р… Х… Е… Л — лямбда, как в физике… А… Е… Кстати, ты сможешь ведь зарисовать это надгробие? — Ну ты покажешь, как, и попробую, — сидевшая на плоской известняковой глыбе рыжеволосая девушка старательно выводила в тетради печатные буквы. — Почему Хазар не идёт? Ему что, совсем не интересно? — Хазар валяется в палатке бухой. Добро пожаловать в Грунинскую археологическую экспедицию, миледи. Как будто я не рассказывал, что тут у нас всё через задницу. — Слушай, — Ксюха заткнула за ухо карандаш, вытащила из заднего кармана шорт безнадёжно сплющенную пачку “Вог” и закурила. — Я ничего не хочу сказать, конечно. Это не моё собачье дело вообще, я тут на правах жены декабриста. Но у нас, у этнографов, такое не приветствуется, мягко говоря. Что значит — начальник экспедиции валяется бухой? А ты так говоришь, как будто это нормально. — У нас тоже не приветствуется. Но происходит. А вообще, именно сейчас нам надо радоваться, что он в говно. — Почему? — Да потому, — Карен снова присел на корточки перед продолговатым, похожим на ванну, углублением в грунте, послюнил пальцы и осторожно провёл ими по жёлто-коричневой округлости, выступавшей на дне. Очертания округлости стали резче, и теперь даже несведущий человек узнал бы в ней лобную кость. — Потому, что его запой даёт нам шанс исследовать эту могилу. Помяни моё слово, если бы он был трезвый, он бы уже приказал всё засыпать. А так, может быть, когда мы его поставим перед фактом, он и согласится обработать эти материалы… может быть, даже опубликует. — Ничего не понимаю, — Ксюха стряхнула пепел в обрезок пластиковой бутылки, наполненный пляжным песком. — Бред какой-то. — Поймёшь. Короче, записывай дальше, с новой строчки: Х… А… И как английское “ай”… Солнце плавило степь: гигантское, золотое, косматое, напоминавшее Карену гривастых львов с рельефов воинственных месопотамских царей. Сухая земля звенела медью, — в этом тоже было что-то героическое, — и всем своим видом обещала встречу с тайной. Тайна будет горькой, как полынь, и хмелящей, как густое вино. Это Карен знал точно. В паре сотен метров от раскопа, на краешке невысокого глинистого обрыва над морем, помахивали своими выцветшими крыльями “Ижоры”, брезентовые палатки Грунинской экспедиции. “Как журавлиный клин в чужие рубежи…”, вспомнил Карен и саркастически ухмыльнулся. Мда. Если бы греки так воевали, как грунинцы копают, не видать бы им Трои, как своих ушей. Всего пара суток миновала с того момента, как начальник ушёл в астрал, а на работу сегодня вышло лишь четыре человека — он, да Ксюха, да пожилой дядечка-архитектор, не поднимающий головы от чертежей, да ещё один странный чувак, который вообразил, что археология — это такая качалка, и машет лопатой с утра до ночи, чтобы нарастить мышцы. Все остальные купаются, режутся в нарды под тентом, пьют, трахаются, лопают персики. Студенты-практиканты так и вообще с утра уехали на какой-то фестиваль. Понятно, в каком состоянии они вернутся. Но всё же сезон не прошёл бесславно: Карен сподобился-таки обнаружить погребение. И какое погребение! Явно воинское — уже просматриваются фрагменты железного меча. Да ещё и с надгробием, ещё и с надписью. Архелай. Так его звали, этого парня. Хорошее имя для солдата. Интересно, какого времени могила. Ну, находки покажут… Скорее всего, хотя бы одна монета там будет. Размышления прервались металлическим блямканьем — это завхоз Наташа Афанасьева била в самодельный гонг из тазика, созывая грунинцев к столу. Карену мгновенно представилось её полное, ничего не выражающее лицо — лицо вахтёрши или кассирши, — и мелькнула тоскливая мысль: интересно, как бы она выглядела, если бы наукой занялась, а не сгущёнку воровала. — Опять они жрать, — пробурчал Карен беззлобно. — Ксюх, собирай всё, пошли ужинать.

***

Припорошённый пылью магнитофон “Шарп” пел что-то вкрадчивое голосом Энрике Иглесиаса, сигаретный дымок смешивался с запахом полыни, одиннадцатичасовое солнце чётко и бережно, как на хорошей журнальной фотографии, высвечивало все линии и объёмы, и свежерасчищенный человеческий костяк выглядел в этом антураже совсем свойским, даже дружелюбным. — Ну вот, прошу! Эспрессо некрополитано, высший сорт! — Карен поставил на землю две кружки с дымящимся кофе, ещё раз полюбовался могилой, перевёл взгляд на Ксюху и вдруг изменился в лице. — Эй, ты чего натворила?! — А что? — Ксюха растерянно вертела в пальцах что-то небольшое и круглое. — Ты сказал, что там монета под челюстью, ну я и взяла посмотреть… Я про этот обряд читала, но сама такого не видела никогда. Это монета Харона, чтобы умерший мог заплатить за переправу. Давай её спрячем пока, а? Это же золото. — Блин… — Карену и самому не терпелось как следует разглядеть находку, но нужно было сохранять строгость. — Ну блин, Ксю, я же пятьсот раз говорил — нельзя ничего трогать, пока я не сфотаю и не зачерчу. Какое “спрячем”? Ты соображаешь вообще? — Ну прости, пожалуйста, — Ксюха выглядела искренне растроенной. — Там ямка осталась, я сейчас обратно положу и присыплю, на фотке незаметно будет. — Устранись нафиг, я сам всё сделаю. Только сначала посмотрю. Да, Ксюх, да! Это статер Митридата! Карен хорошо знал этот тип монет. Лицо царя на них было тонким, вдохновенным, светящимся изнутри, и густые волосы вились, как языки пламени. Если какой-то монарх и был вправе называть себя “Le Roi Soleil”, Король-Солнце, то не Людовик, а лишь Митридат Евпатор, владыка Причерноморья. Но сквозило в его облике и что-то другое, коренящееся глубоко под землёй, и кудрявые пряди напоминали не только о солнечных протуберанцах, но и о змеях, растущих из головы Медузы Горгоны. — И что, у тебя есть какие-нибудь соображения насчёт того, кто тут похоронен? — прихлёбывая кофе, Ксюха наблюдала, как Карен укладывает монету на место и тщательно маскирует следы вторжения. — Какие-то есть. Слушай, ты не могла бы выключить эту фигню? — А что включить-то? Без музыки тоже надоело. — Ну… хорошо бы “Напалм дэт”, но ты тогда меня убьёшь, — Карен ухмыльнулся. — Поройся в моём планшете, там пара кассет должна быть. Так вот… тут всё надо внимательно изучать, конечно… но вообще у меня такая гипотеза. Вот смотри. Ведь это военный, правильно? Какого-нибудь пастуха или ремесленника могли бы похоронить с ножом… но не с мечом, согласись. И имя у него… не сельское, короче. А тут ведь не город был, а деревня. Тут овец пасли, Ксюх. Так откуда тут военный? Я тебе рассказывал же про поход царя Митридата в Крым, когда он захватил Боспор и Херсонес? Ну вот… было бы логично, если бы после этого в разных стратегически важных местах стояли его гарнизоны, разве нет? Вот такой гарнизон мог стоять и здесь, и кого-то могли убить в стычке с местными варварами. Я уж не говорю про инфекции и травмы, этого на войне тоже хватает. Короче, я могу ошибаться, но думаю, что это офицер из армии Митридата, вот. — Так, погоди, — девушка достала из кожаного планшета несколько пыльных кассет и принялась придирчиво разглядывать их обложки. — То есть, он грек, верно? — Не факт. В национальном плане там было как в Красной Армии… И персы там были, и греки, и армяне, — последнее слово Карен произнёс с шутливым самодовольством, — и сарматы, и скифы, и каждой твари по паре. Митридат ведь и сам был наполовину грек, наполовину перс. В общем, единственное, что мы про этого парня знаем точно — это что у него греческое имя, причём аристократическое, так что он из знатного рода. А вот уж кто он там по крови — этого нам никто не скажет. Может, только генетика… но нам до таких экспертиз ещё ехать и ехать. О-о, ништяк! Two ravens high above gave me the si-i-ign… Какая офигенная песня всё же. В позапрошлом году, когда альбом только вышел, я её до дыр заслушал.

***

— Блядь, Аракелян, — голос Хазина был бесцветным, как полиэтилен, — блядь, я кому говорил — не разводить тут самодеятельность? Какого хера вы вскрыли это погребение? Какого хера вы вообще тут наделали? — Для начала, Сергей Львович, я отвечаю за этот участок раскопа, — Карен говорил хмуро, но с какими-то незнакомыми, металлическими нотками, напугавшими Ксюху. — У меня была задача расшириться на северо-запад? Ну вот я это и сделал. Я обнаружил погребение, я его расчистил согласно методике и зафиксировал. Когда оно только выявилось, я к вам приходил об этом сказать. Вы меня стали слушать? Не стали. Вы там с Афанасьевой были заняты. А потом вы на три дня забухали. Я всё сделал по методике, я был неправ? — Аракелян, ты ни за что больше не отвечаешь. Ты едешь в Евпаторию и покупаешь билет домой. Завтра же. А сейчас складывай в лотки всё это говно, — Хазин кивнул на содержимое могилы. — И чтобы принёс мне в палатку вместе с полевым дневником. А это я лучше сразу заберу, — жилистые пальцы Хазина ловко выудили из грунта монету и опустили в нагрудный карман. Луна, медленно поднимавшаяся над Каламитским заливом, стояла ровно напротив окошка истрёпанного армейского шатра. Карен сидел на складном брезентовом табурете среди штабелей лотков, заполенных всевозможными черепками, и рассматривал фрагменты Архелаева меча. Ксюха только что разрезала дыню; повисший в камеральной палатке медовый запах и аскетичный уют обстановки никак не вязались у неё в голове с недавними впечатлениями. — Карен, почему он так бесится? Мы сделали ценную находку, разве нет? Он же должен тебя в попу целовать! — А ты не понимаешь? Потому что в прошлом году он выпустил книжку, в которой стройненько и красивенько рассказывает всю историю этого городища. Вернее, не рассказывает, а сочиняет. Как, значится, в пятом веке до новой эры приплыли греки-колонизаторы и построили тут в голой степи это поселение…. Как потом его захватили скифы и мирненько тут жили чуть ли не до христианского времени. Как в том месте, где мы нашли могилу, якобы были ремесленные мастерские. А у нас с тобой получается, что не было ничего мирненько и красивенько…. Это место тыщу раз переходило из рук в руки, и с каждым моментом надо разбираться, думать, других людей привлекать. И на моём участке... вернее, уже не моём, но не суть... короче, не было там никаких мастерских, ясное дело... По-хорошему, из-за этой могилы ему теперь надо всё пересматривать. Может быть, даже книжку заново переписывать, понимаешь? Репутацией жертвовать... С начальством объясняться. — И что, это так сложно, что ли? Ну признал, что был неправ, и чего? Я вообще не понимаю — что у вас тут делается? — Ксюх, ты как с Луны упала, натурально, — Карен предусмотрительно собрал волосы в хвост и вгрызся в кусок дыни. — У нас тут делается игра в царя горы. Кто изображает бурную деятельность и выдаёт материал стройненько и красивенько, тот молодец и сидит на кормушке, а кто хочет разбираться в каких-то могилах там и сражениях, тот лошок и сама понимаешь что сосёт. Ну и вот случилось страшное: лошок перешёл дорогу царю горы. — Ты хочешь сказать, что он серьёзно нас выгнал? Что нам надо манатки собирать? — Он меня выгнал, — уточнил Карен, — ты-то можешь и оставаться. Но да, думаю, что серьёзно. Завтра утром узнаем.

***

Ксюха стояла на берегу, трогая босой ступнёй кромку прибоя, но купаться не решалась. Ночь была густой, звёздной и душной. Иногда с моря накатывал медленный вал горячего ветра — словно кто-то открывал дверцу гигантской топки. Со стороны раскопа доносились пьяный рёгот студентов, гитарное треньканье и опостылевшее “всё идёт по пла-ну-у”. За минувшие две недели Ксюха свыклась с такими ночами и перестала понимать, как летняя ночь может быть другой, но сейчас что-то было не так. Ксюхе было тревожно, и даже море — её страсть — было не таким, как всегда: не ласковым, не игривым, не бархатистым. Не женственным морем нереид, танцующих в лунных бликах. Не морем любвеобильных тритонов, которым по нраву раскачивать девичьи тела на волнах и напоминать им о плотских утехах. Пена казалась ртутью, а вода — чёрной слизью, вязкой и дурно пахнущей. “Как сгустки крови из говяжьей печени”, — поняла Ксюха с содроганием. — “Как один огромный, исполинский, космический кровавый сгусток”. Она подхватила сандалии, в два прыжка преодолела крутой склон и нырнула в палатку, к Карену. Тот уже спал — на боку, одну руку подложив под голову, а другой обнимая пустое место рядом с собой. Лица его в кромешной темноте не было видно, но Ксюха слышала, как шевелятся пересохшие губы, выдувая невидимые пузыри. “Лишь бы не начал пророчить, как какой-нибудь шаман в трансе”, — подумала Ксюха и положила руку парня себе на бедро. Никакого интима ей не хотелось, хотелось тепла и защиты: чего-нибудь, что отогнало бы образ чёрного кровавого моря. Карен пробормотал что-то невнятное, рука рассеянно мазнула по бедру, по лобку, по животу девушки — и Ксюха с ужасом поняла, что тело отзывается на эти сонные прикосновения не привычной расслабленной истомой, а ледяными мурашками. Сгустки чёрной слизи колыхались за пологом палатки, готовые вползти внутрь. Рука скользнула выше, к груди — слишком холодная, слишком чужая, слишком потусторонняя рука. Ксюха оцепенела. “Ещё секунда, и я увижу страшное”, — подумал кто-то внутри Ксюхиной головы, и сразу же: “Надо зажечь огонь”. Девушка дёрнулась, села, судорожно нашарила среди разбросанных вещей налобный фонарик. Карен недовольно замычал и приподнял голову. — Ты чего? — Ничего, — Ксюхе уже становилось стыдно за внезапную паническую атаку, но подсознательно она понимала, что всё сделала правильно. — Перенервничала, видимо. Глюки мерещатся. — Ну иди ко мне, мась, — “мась” было самым ласковым словом, которого можно было дождаться от Карена, и привычный порядок вещей немедленно восстановился. “Огонь”, — подумала Ксюха, уже засыпая. — “Почему я так сказала себе — зажечь огонь, а не свет? Бред какой-то.” Карен проснулся от нестерпимого желания сходить по малой нужде. Стараясь не разбудить Ксюху, он выбрался из палатки, отошёл на пару десятков метров по обдиравшей щиколотки колючей траве. Ночь, как разорванная аорта, выталкивала ему навстречу чёрную кровь. Со стороны раскопа, — со стороны разрытой Архелаевой могилы, — тьма была совсем смоляной, непроглядной, и в ней шевелилось что-то, что было темнее, чем тьма. От побережья, на котором Карен знал каждый камешек, не осталось и следа; всё было нездешним, всё пахло растерзанной плотью, горючими минералами, злыми травами и раззявленными безднами. Карен стоял, прислушиваясь к журчанию обильной струи и к себе самому. Нет, всё-таки страха он не испытывал. Им понемногу завладевало совсем другое чувство — мужественное, могучее, правильное. Карен подтянул трусы и поспешно вернулся к палатке. Нащупал плеер с наушниками, вытащил из “Шарпа” недослушанную кассету, прихватил полторашку домашнего вина и отвратные Ксюхины сигареты — блоку “Петра Первого”, который Карен брал для себя, давно пришёл конец. Доковылял по колючкам до края обрыва и сел, свесив ноги, лицом к чёрной бесконечности. Музыка ударила в голову сразу, вино — чуть позже. Walhall, the hall of shining shields where once I'll be to celebrate my death, — подпевал Карен, выдыхая ментоловый дым.

***

*** — Па-а-адъём, суки! — Карен успел поразиться собственной грубости, и клубящийся гнев поглотил его полностью, без остатка. Мордатый студент (кажется, Дима или Денис) заворочался в спальном мешке. Его крашенная под блонд подруга уже подскочила и, плохо соображая с похмелья, хваталась то за пустые бутылки, разбросанные вокруг погребения, то за пакеты с остатками вчерашнего пиршества. — Ты чё? — мордатый наконец прочухался и сел. От него разило перегаром и кислой блевотой. Той же самой блевотой разило из ямы, ещё недавно оберегавшей кости Архелая; в самом её центре розовела подсыхающая лужа с комками чего-то непереваренного. “Через плечо”, мысленно парировала Ксюха, но Карен ответил не так. — Вы охерели совсем, говнососы? Здесь человек лежал. — И чё? — хоть и заспанные, глаза мордатого были уже в состоянии изобразить знакомый и ненавистный Карену чуть ли не с дошкольного возраста прищур, — прищур самоуверенного скотства. — Встал и всё убрал. Всё своё говно убрал, мухой. — Пошла ты, чурка патлатая, — объявил Дима или Денис; его губы ещё ухмылялись, когда тяжёлый армейский ботинок расплющил их пухлую плоть.