Приручить

— Так, пацаны, пора и честь знать. Дети уже легли, но я успею поцеловать их спящих, — даже выпившая Арбенина оставалась заботливой мамой. Удивительная метаморфоза. — Мать-рокерша — горе в семье, — усмехнулся Левчик. — Ой, а отец? — А отец — еще хуже, — закончил за друга Шура. — Арбенина, я провожу тебя до такси. — Чего это ты? — Лева явно поймал пьяный кураж. — Вместе пили, вместе и проводим. — Нет, я провожу. А ты, Левчик, хоть немного убери следы преступления. И да, постарайся не разнести гримерку к херам. Я вернусь и помогу тебе. Левчик очень внимательно посмотрел на Шуру. Слишком внимательно, мать его. — Вернешься и поможешь разнести к херам гримерку? Спасибо, я справлюсь и сам. Можешь не спешить. Вообще не спеши, не надо. Шура сдернул с вешалки знаменитую красную шубу и поспешил вслед за Арбениной. Такси встало на другой стороне улицы — такое часто бывает, если вызываешь мотор под алкогольными парами. На улице огненными шарами полыхали фонари, небо заволокло тяжелыми осенними тучами, грозившимися то ли последним дождем, то ли первым снегом, а Диана рассказывала забавную историю про Артема и Марту. Шура смеялся в нужных местах и даже что-то поддакивал. Время растянулось. Они бесконечно долго, словно в фильме Тарковского, переходили эту несчастную улицу. Финал. — Мне сегодня почему-то вспомнился тот вечер, — выдохнул Шурик. Быстро, будто с берега в холодную воду вошел. Финал предполагает последнее объяснение, которое закольцует вчера и сегодня. Во всяком случае, у Тарковского бывает именно так. Или это не у него? Проклятый коньяк! — Ой, снежок пошел!.. А? Какой именно? — Можно подумать, у нас их было много, — Шура нетерпеливо тряхнул волосами, которые, надо признать, весьма поредели с того самого вечера. — Ну тот, который… — Ты говоришь про тот вечер, про который мы условились никогда не воспоминать, так? Шурик, вот как и о чем с тобой можно договориться, если ты все договоренности нарушаешь, а? — Это была твоя идея. Я не горел желанием все забывать. — Это была ошибка. Мы сошлись именно на этом. Сошлись, потому что ей, Диане, так было проще. Закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было. Но сейчас Шуре безумно хотелось сказать, хотелось проверить, понимала ли она, мимо чего они прошли, даже не развернувшись, не посмотрев напоследок, от чего отказываются. — Динка, я бы безумно, безумно тебя любил. Ты же понимаешь? — Понимаю. Ну… Все получилось вот так. Как получилось. Не жалей, — Диана на секунду умолкла, мысленно подыскивая плюсы в сложившемся положении. — У тебя жена классная! И дети. Такие похожие на тебя получились. Маленькие шуракопии. И у меня классные. — А могли бы быть общие, представляешь? — мягко улыбнулся Шурик. Честно говоря, так далеко в своих идиллических мечтаниях он не заходил. Но вдруг Диана думала об этом? — Нет, даже не представляю. Но было бы весело. Дети. Ее общие с мужчиной дети. Не просто с мужчиной, а с мужчиной-музыкантом. Совмещение гастрольных графиков, несколько нянь, усталость, ревность, гнев. Вот она уже кидает в Шурика тарелку, вот Шурик держит ее занесенную для удара руку, и целует в запястье. Стоп, целует? Вот их мирит Левчик. Вот она снова смотрит на подтянутую, похожую на мальчика девочку, вот он заглядывается на высокую модель. Вот они опять бьют посуду. Вот поют вместе, вот дети подрастают и все больше становятся похожими на него. Диана злится. Диана задыхается. Шурик не понимает, где они свернули не туда, и как вырулить из этого поворота.Это было бы не весело, это было бы странно. Диана устало вздохнула, улыбнулась и наклонилась к Шуре. Совсем как в тот далекий невозможный вечер. — Скрепим и запечатаем нашу непрожитую жизнь. Теперь уже навсегда. И она осторожно коснулась губами его губ. Мужчина и женщина долго-долго целовались посреди улицы, а первые зимние снежинки медленно оседали на их макушки — светлую и темную — и тут же таяли. Никакой борьбы, никакого спора, кто сильнее. Этот поцелуй был сразу нежным.