Достичь цели.

Хосок поднимается по ступеням с гордо поднятой головой. С другим настроением к Юнги лучше не приходить, иначе тот сожрёт его вместе с потрохами. При этом Чон изо всех сил пытается скрыть своё удивление, разглядывая действительно огромное и впечатляющее здание, именуемое домом Мина. В последние годы Хосок почти забыл, что такое бедность, хотя когда-то медленно и тяжело из неё выбирался. И всё же роскошь этого места его впечатляет. Его собственный дом достаточно скромный, по меркам богачей почти незаметный, хотя даже особняк Намджуна уступает этому. И это удивляет, потому что Кимы привыкли жить на широкую ногу и заботятся о своих владениях как никто другой. Но Юнги, кажется, переплюнул всех. И всё же это не выглядит отталкивающе, как большинство подобных поместий. Наоборот, здесь ощущается уют. Как Мину удалось создать комфорт в каждом уголке такого огромного участка? Ещё недавно Хосок считал это невозможным, поэтому свой дом он построил куда меньше, чем от него ожидали. — Здравствуйте, мистер Чон. Проходите, я провожу вас к мистеру Мину. Хосока встречает улыбающийся омега. В прихожей он помогает снять верхнюю одежду, и от этого Чону становится слегка неловко. С детства ему внушали, что именно альфа должен ухаживать за омегой, и пусть это всего лишь формальность, привычка всё равно даёт о себе знать. В этом сразу чувствуется дух Юнги. Он всегда умеет выбивать Хосока из равновесия. — Спасибо большое, — Чон благодарит и слегка кланяется, хотя обычно ограничивается кивком. После этого он следует за омегой, не переставая рассматривать всё вокруг. Тот даже не оборачивается, просто слышит его шаги. А Хосок бесстыдно вертит головой, изучая гостиную и заглядывает в приоткрытые двери. Здесь он никогда не был, а любопытство у него с детства – привычка совать нос туда, куда не просят. Омега тихо стучит, но в этом нет особого смысла. В доме стоит гробовая тишина. Как Юнги вообще работает в такой атмосфере? Хосоку всегда нужна хотя бы тихая музыка на фоне, иначе он начинает сходить с ума от одного только шелеста бумаг и щелчков клавиатуры. Здесь же, кажется, можно услышать даже скрип ручки, если кто-то решит поставить подпись. А подпись у Юнги, Хосок уверен, размашистая, почти на полстраницы. Под стать его раздутому эго. — Можно, — раздаётся строгий голос, разрезающий тишину. Омега тут же открывает дверь и впускает Чона в кабинет. Юнги просил его не беспокоить, исключение – только Хосок. Он ждёт его с самого утра после звонка, инициатором которого был сам Чон. Хосок, вообще-то, воспитанный альфа, а не из тех, кто врывается без приглашения. Хотя, если честно, он предпочёл бы встретиться в другом месте, где чувствовал бы себя спокойнее. Кто знает, что способен выкинуть этот Юнги. Возможно, стоило взять охрану, но Чон сознательно отказался, демонстрируя доверие. Или, точнее, скрывая недоверие. Всё-таки речь идёт о партнёрстве. Он заходит внутрь, слышит, как за спиной закрывается дверь, и без приветствия падает в кресло напротив Юнги. Мин бросает на него вопросительный взгляд. — Нагло, — хмыкает он, но без раздражения. — Напомни, кто вчера без приглашения ворвался в чужой дом. Я, из уважения к тебе, выбрал помещение поменьше. Всего лишь твой кабинет. Цени это, партнёр, — Хосок удобнее устраивается в кресле и улыбается. Мин еле сдерживает смешок. Справедливо. Но в итоге всё же улыбается в ответ, обнажая белые зубы. Похоже, Намджун всё-таки согласился на перемирие. Юнги почти не сомневался, что так будет, но Кимы всегда оставляют место сюрпризам. — Я правильно понял, что вчерашнее – ваших рук дело? — Юнги откладывает дела и полностью сосредотачивается на Хосоке. Его улыбка становится хитрой, почти хищной. Ответ очевиден. — Мне понравилось. И время вы выбрали идеально. У людей теперь больше злости и мотивации против власти. Появились первые сдвиги. Это уже начинает напоминать настоящую революцию, а именно это нам и нужно. Если честно, я уже почти перестал верить в людей. Все эти хождения на месте и плакаты не дали бы результата. Хотя я понимаю, нужно было время. Рим тоже не сразу строился. А если они сами заставят Донгсуна уйти и выберут, например, Мун Сохёна, у страны появится шанс на нормальное будущее, — Юнги крутит ручку в пальцах и смотрит сквозь Хосока, словно уже находится в этом будущем. Улыбка становится почти мечтательной. Чон с трудом удерживается, чтобы не обернуться и не посмотреть туда же. — Но сначала придётся поработать. Так что не советую уходить в фантазии, — Хосок щёлкает пальцами перед его лицом. Юнги вздрагивает, моргает, возвращаясь в реальность. Хосок улыбается, наблюдая за ним. В одном человеке удивительным образом уживаются смелость, стальной характер, жестокость и при этом омежья мягкость, которую Юнги даже не пытается скрыть. — На что смотришь? — хрипло спрашивает Мин, откидывая волосы назад. Они слишком длинные и уже лезут в глаза. Он явно забыл о стрижке. Хосок не отвечает. Только улыбается и слегка качает головой, отводя ненужные мысли в сторону. — Давай обсудим детали нашего сотрудничества, — наконец произносит он, уводя разговор в нужное русло. И Юнги легко подхватывает.

***

Это, наверное, первое утро за десять лет, когда Чонгук всерьёз думает не вставать с кровати и просто игнорировать звонок. Он до поздней ночи прокручивал в голове вчерашний визит к Донгсуну, и мысли так и не дали ему уснуть. На самом деле Чон всегда был выносливым к усталости. Были времена, когда он не спал по трое суток из-за тяжёлой работы и всё равно держался на ногах. Но сейчас он чувствует себя хуже, чем тогда. И дело не в теле. Сейчас это другая усталость. Моральная. Та, что въедается глубже и держится дольше. Со временем человек понимает, что мысли ранят сильнее кулаков. Физические раны заживают быстро, а вот внутренние могут жить годами. В конце концов, никто не умирает добровольно из-за синяка или пулевого ранения, а вот собственные мысли могут довести до края. Чонгук лежит, глядя в потолок, и снова и снова возвращается к одному и тому же. Вчера утром он был почти окрылён, верил, что всё получается. Сегодня ощущение другое. Будто что-то внутри системы треснуло. В Донгсуне будто появилась трещина. Маска добродушия и заботы начала медленно ломаться, и Чонгук это заметил – было что-то очень странное в его взгляде вчера, будто ненавистное. Но к утру он отгоняет эти мысли. Этот человек был рядом с ним с самого детства. Он помнит подарки с поводом и без, совместные игры, наставления вместе с отцом. А потом и вовсе заменил ему отца, когда тот умер. Чонгук заставляет себя думать иначе. Понять Донгсуна. Не искать в нём угрозу. Ему сейчас тяжело, на него давят со всех сторон, он буквально борется за своё положение и жизнь. И, возможно, именно сейчас Чонгуку стоит сказать ему о Тэхёне. Но что-то внутри не даёт. Он так и не засыпает. Мысли на время отступают, оставляя пустую, тяжёлую тишину. На рассвете приходится вставать. Другого времени для встречи с помощником не нашлось, тот слишком загружен, разбирая за Чонгука часть грязной работы. Так это и работает: приказ спускается вниз по цепочке, пока кто-то в самом конце не разгребает последствия. Суджу не спал всю ночь, и уже утром у него есть первые результаты. Чонгук рад, что удалось так быстро выяснить причину того, почему их люди открыли огонь по безоружным. По тем, кто пришёл с надеждой на хоть какое-то мирное решение. — Здравствуйте, мистер Чон. Я буду через десять минут, — голос Суджу звучит устало, но всё же он держится лучше, чем Чонгук. Тот лишь сонно отвечает что-то невнятное. Даже говорить нормально трудно. Если бы не необходимость, он бы снова провалился в сон уже через минуту. Сбросив вызов, Чон поднимается с кровати и заставляет себя двигаться быстрее. Нужно не задерживать Суджу. Тому явно хочется быстрее закончить и уехать домой. Чонгук выходит ровно в тот момент, когда машина подъезжает к дому, и садится в неё. Разговор обещал быть коротким, поэтому он даже не приглашает альфу в дом. — Что там? — Чонгук слегка напряжён. Ему одинаково не нравится ни вариант, где он прав, ни вариант, где среди своих есть предатель. Хотелось бы, чтобы всё оказалось просто сном. Чтобы Суджу сейчас усмехнулся и сказал, что это ошибка. Но Чон реалист. Он давно перестал позволять себе такие надежды. — Вы были правы. Это не наш человек. Враг нашёл лазейку и внедрился. Он усилил ненависть людей к нам. Я даже не знаю, как это остановить. Нам нужно больше людей. Толпа увеличивается, некоторые уже с оружием. Долго мы так не протянем, если будем только обороняться. Чонгук смотрит на тёмные круги под глазами Суджу и не хочет принимать услышанное. Он не хочет этой войны. Но выбора почти не остаётся. Своих людей он тоже обязан защитить. Они не могут погибать просто так, прикрывая его и президента. И всё же он не понимает. Почему они не видят, что Донгсун пытается построить для них лучшее будущее? Страну без коррупции и хаоса, с системой, которая наконец должна всё изменить. Почему вместо поддержки они выходят на улицы? Он выдыхает и на секунду опускает взгляд. — Я понял. Буду думать. Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Езжай домой, отоспись. Этой информации пока достаточно, — Чонгук слегка хлопает Суджу по плечу и сдержанно улыбается. Улыбка выходит усталой, почти пустой. Начинать работу прямо сейчас, пока весь дом ещё спит, не имеет особого смысла. Но по дороге домой Чонгук уже выстраивает в голове список задач, цепляясь за каждую как за единственную опору. Сделать так, чтобы повторное «вторжение» в их ряды стало невозможным. Если Ким, а Чон почти не сомневается, что это Намджун, решится на подобное снова. Отправить подкрепление для защиты парламента. Продумать, как его люди будут держаться против озлобленной толпы, у которой уже появляется оружие. Мысли выстраиваются чётко, холодно, почти автоматически. Так проще не утонуть в том, что он чувствует на самом деле. В кровать возвращаться тоже бессмысленно. Сейчас он относительно собран, но если ляжет, есть шанс либо не уснуть вовсе, либо проснуться разбитым к началу дня. Поэтому Чонгук идёт на кухню. Живот подаёт о себе знать очень вовремя, болезненным, почти требовательным урчанием. Он не ел со вчерашнего обеда, и организм больше не собирается это игнорировать. Хиён всегда готовит хорошо, и Чонгук это ценит. В холодильнике он находит вчерашнюю запечённую рыбу и, не разогревая, ставит тарелку прямо на кухонный остров. Он ест руками, не утруждая себя вилкой. Так удобнее разбирать косточки, да и сил на лишние движения сейчас нет. В этот момент ему хочется одного – тишины. Короткого промежутка, где нет решений, людей и последствий. Только он и пустая кухня. Ровно до девяти. До начала рабочего дня, когда всё снова начнёт ускоряться и давить. Именно поэтому он тяжело выдыхает, когда слышит шаги за спиной. Неужели Хиён проснулся так рано? Шаги ближе. Спокойные, громкие, со сбивающимся ритмом. Не такие, как у прислуги. Чонгук замирает на секунду, не оборачиваясь сразу. Чонгук перестаёт жевать в тот момент, когда в проёме появляется Тэхён. Слишком бодрый для этого времени суток. Слишком свободный для того, кто вообще не должен разгуливать по дому. Не то чтобы Чонгуку было жалко своего пространства. Он и так большую часть времени проводит в кабинете, так что пересекаться им особенно негде. Но ночью Тэхён обязан находиться у себя. Запертым. Так спокойнее и безопаснее для всех. Охрану внутрь он не любит пускать. Лишние люди в доме раздражают. Поэтому они стоят снаружи, контролируя периметр и имея возможность зайти внутрь только в случае реальной необходимости. Например, если Тэхён решит проверить границы дозволенного. Чонгук знает, что физически справится с ним. Но он не может позволить себе постоянно быть здесь. Иногда приходится уезжать по работе, иногда – по личным делам, как вчера. Жить всё равно нужно, даже если всё вокруг давно перестало быть нормальным. Тэхён выглядит растерянным. На секунду он даже делает шаг назад, будто собирается вернуться в свою комнату. Но резкий голос Чонгука останавливает его: — Стоять. Тэхён не спорит. Не потому что слушается, а потому что понимает, что лишние конфликты сейчас никому не нужны, особенно Хиёну. Да и возвращаться обратно, судя по всему, ему не хочется. — Ты как вообще из комнаты вышел? — Чонгук говорит спокойно. Не злится. Просто пытается собрать картину в голове. Ответ приходит почти сразу. И, как он и предполагал, дело в Хиёне. — Пока тебя не было, Хиён дал мне ключи. Сказал, что могу иногда выходить, — Тэхён улыбается, как будто это действительно забавный факт, а не нарушение установленного порядка. Чонгук выдыхает медленно, почти незаметно. — И ты решил, что раз меня нет, можно просто гулять по дому? — спокойно уточняет он. — Я думал, ты уехал. Видел, как ты садился в машину. Решил воспользоваться моментом и хотя бы воды нормально выпить, — Тэхён пожимает плечами, будто в этом нет ничего особенного. В его голосе нет оправдания. Только факт. Чонгук снова берёт рыбу. Но уже без прежнего аппетита. С каждым словом он как будто становится менее голодным и более собранным. — Мой помощник приезжал, — произносит он ровно. — Рассказывал, как ваши люди превратили митинг в поле боя, — он говорит это так, будто обсуждает погоду. Тэхён реагирует спокойно, даже с лёгкой улыбкой. — Правда? Хосок хорошо справился, — в этой фразе нет ни удивления, ни отрицания. Только спокойное признание. Чонгук на секунду задерживает взгляд на нём. Потом отводит глаза. Конечно. Тот не собирается играть в невиновность. — «Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.» Слышал такое? — произносит Чонгук, вытирая руки полотенцем. Аппетит окончательно исчезает. — Конечно, — отвечает Тэхён так легко, будто разговор не касается ничего серьёзного. Он берёт стакан воды, словно у себя дома. Чонгук замечает это, но не реагирует вслух. Просто фиксирует. Слишком уверенно и спокойно для человека в его положении. Тэхён делает несколько глотков и ставит стакан обратно. Потом подходит ближе к острову. Останавливается напротив Чонгука, упираясь в край, найдя опору, – стоять самостоятельно на ногах всё ещё трудно. — Чон, я одного не понимаю, — говорит он, чуть склоняя голову. — Ты правда такой наивный идиот или просто хорошо притворяешься? — он смотрит прямо. Долго. Внимательно. Как будто пытается найти в Чонгуке что-то, что объяснит его поведение. Или докажет обратное. Но ничего не меняется. Только тишина между ними становится плотнее. Чонгук сразу понимает, о чём идёт речь. — Я просто люблю свою страну. И людей в ней, — подбородок Чонгука непроизвольно приподнимается чуть выше, будто он сам себе не оставляет права на сомнение. — Значит, наивный идиот, — Ким кивает, словно наконец складывает пазл, но непонятно, кому именно адресовано это «понимание» – ему самому или Чонгуку. Потому что на деле яснее не становится. Чонгук не глуп. Иначе ни Тэхён, ни Намджун не считали бы его достойным противником. Он стратег, не раз рушивший их планы. Он смелый, иначе не стоял бы там, где стоит. Он лидер, раз сумел выстроить вокруг себя систему, в которой его слушают и уважают. Он безжалостен – и в их мире это скорее инструмент, чем порок. И, самое главное, он правда хочет лучшего будущего для своей страны. И именно поэтому Тэхён не понимает, как они оказались по разные стороны. — С чего такие выводы? Потому что я хочу избавить страну от коррупции и таких паразитов, как ты? — Чонгук бросает в его сторону скучающий взгляд, но за этой отстранённостью чувствуется напряжение. Он начинает злиться, хотя внешне это почти не видно. Просто внутри что-то поднимается и медленно закипает. Он не понимает, с какого момента желание уничтожить преступность стало выглядеть как глупость. Мир наконец подошёл к точке, где зло можно вырвать с корнем. Разве это не то, к чему все шли? И всё же, несмотря на раздражение, он понимает и Тэхёна. Потому что «искоренить зло» в их случае означает истребить семью Ким. И то, что они готовы стоять до конца, даже логично. Просто их дорога с самого начала была обречена. — Ты вообще понимаешь, что такое CBDC-валюта? — Тэхён не скрывает эмоций, и злость в его голосе уже не прячется. Он даже не пытается. Потому что поверить в систему, которую Чонгук защищает, сложно. Почти невозможно, если ты не стоишь по другую сторону контроля. Чонгук благодаря своим связям, вероятно, входит в круг тех, кто будет управлять этой системой. — Ты меня за идиота держишь? — спокойствие Чонгука трескается, как стекло под давлением. Он смотрит на Тэхёна внимательнее. Резче. Он изучал систему с самого начала, ещё на этапе обсуждений в парламенте. Он не идёт в бой за то, чего не понимает. Тэхён не отвечает. Просто смотрит прямо ему в глаза. И это молчание говорит больше любых слов. Да, в его взгляде Чонгук – идиот. Полный. И от этого взгляда даже Чонгуку становится не по себе. Он редко испытывает подобное. — CBDC – это не контроль. Это безграничная власть над жизнями людей, — Тэхён говорит быстро, но чётко, будто каждое слово должно врезаться в сознание. — И не только таких, как я, Чон. Да, ты можешь уничтожить мафию, бандитизм. Но вместе с ними падут и сотни обычных людей. Есть те, кто работает нелегально. Не потому что хочет, а потому что иначе не выжить. Кто-то уезжает в другие страны подрабатывать, чтобы вытащить семью из нищеты. Молодая женщина, которую бросили с детьми, моет полы в забегаловках, чтобы они не голодали. Старушка продаёт клубнику у дороги, чтобы оплатить свет. Подросток моет машины на парковке, потому что дома – алкоголь и пустота. Это не выдумки. Я таких людей видел, — Тэхён делает паузу, но взгляд не отводит. — Ты хочешь лишить их всего? Даже надежды, что они дотянут до следующего месяца? Это тотальный контроль. Ты не сможешь даже перевести деньги сестре, если ей срочно понадобится помощь. Нельзя будет занять, когда тебе плохо. Люди окажутся не на грани бедности, а за ней. И кто-то просто не выживет, — он выдыхает, чуть тише, но голос остаётся тяжёлым. — А Центральный банк будет в полном порядке. Потому что всё это будет у него в руках. И доступ к любым схемам тоже. Ты не искореняешь зло. Ты просто даёшь ему новую форму, — Тэхён делает шаг ближе. Слишком близко. — Добро без зла не существует. Они всегда рядом. Без зла ты даже не поймёшь, что такое добро. Ты представляешь такой мир? Я – нет. И, честно, не хочу, — он коротко кивает в сторону улицы. — Люди там борются за жизнь, достоинство и свободу. Они не хотят быть чьими-то подчинёнными. Сейчас ты для них – не спаситель. Ты просто другая сторона давления. Пауза. — Какими бы ни были твои намерения, важен результат. А в результате ты станешь тем, кто ломает чужие жизни, надежды, будущее, существование, — он усмехается – коротко, без радости. — Но тебе ведь всё равно, да? Ты под крылом того, кто хочет подмять страну под себя. Поздравляю, ты тоже в шоколаде, — Тэхён легко, почти по-дружески, бьёт его кулаком в плечо – как будто между ними нет войны. И тут же выражение его лица снова становится холодным. Он сейчас не борется ни за людей, ни за их жизни. Ему, как и Чонгуку, нужно лишь одно – благополучие собственной задницы, аккуратно упакованное в красивые идеалы. И от этого становится почти смешно, если бы не было так мерзко. Они с Чонгуком удивительно похожи. Два зеркала, поставленные друг напротив друга, отражающие одну и ту же тьму, просто под разным углом. И всё же каждый из них упорно делает вид, будто стоит на ступень выше. Тэхёну хочется стереть с него это выражение превосходства. Окунуть в грязь так, чтобы не осталось ни намёка на эту надменную уверенность. Напомнить, что он давно уже не наблюдатель и не судья. Он такой же участник. Такой же грязный. Такой же виновный. Не задирай подбородок так, будто ты стоишь выше – мысль не звучит вслух, но висит между ними плотной тишиной, тяжёлой и липкой. Потому что на самом деле разницы почти нет. Только его собственные иллюзии. Чонгук не отводит взгляд. Он держит его на Тэхёне так, будто пытается удержать всё, что только что услышал, не дать этому расползтись внутри. Но в голове уже не порядок – там каша из убеждений, принципов и слов Кима, которые прошлись по ним безжалостно, как по тонкому стеклу. Тэхён понимает, что сделал своё дело. Поэтому медленно отходит назад и, не добавляя ни слова, скрывается за дверью кухни, оставляя Чона наедине с тем, что обычно стараются не слышать. Тишина становится плотнее. Тэхён не святой. Он им никогда и не был. В его мире грязь была не выбором, а фоном существования – тем, что просто есть с самого начала. И говорить об этом почти бессмысленно, когда его крёстный отец, человек, который должен был вести к свету, на деле оказался одним из самых опасных мафиози на стыке двух столетий. Ирония в этом не требует пояснений. Тэхён не прячется за красивыми словами. Он не продаёт свои поступки под видом добра. Он прямо признаёт: светлая сторона – не его территория. Он не играет в святость. В отличие от Чонгука. И в этом раздражающая разница. Потому что Чонгук говорит о справедливости так, будто она существует в чистом виде. Будто за ней не стоит цена. Будто его руки не окажутся в той же грязи, если он дойдёт до конца. Тэхён не хуже. И не лучше. Он просто честнее в том, кто он есть. И сейчас, оставшись один, Чонгук впервые не может так легко отмахнуться от этой мысли. В доме становится тихо по-новому. Так, как бывает перед тем, как что-то меняется.

***

Намджун идёт на встречу с Сокджином с тяжёлым сердцем. Это чувство не отпускает уже который день, въедается под кожу, становится частью него. Время идёт, а след Тэхёна так и не появляется. Ни намёка, ни зацепки. И чем дольше это тянется, тем хуже становятся мысли. А что, если его вообще нет в Сеуле? Если его вывезли специально, чтобы брат не смог добраться раньше времени? Если всё это – лишь затишье перед чем-то куда более серьёзным? Слишком много «если». И ни одного ответа. Они явно чего-то ждут. Какого-то момента, сигнала, события. И от этого напряжение только нарастает. Приходится жить в постоянном ожидании удара, будто он уже занесён, просто ещё не опущен. Единственное, что немного облегчает ситуацию – теперь с ними Юнги. И, судя по всему, он отлично сработался с Хосоком. Настолько, что Намджун всё чаще решает вопросы с Мином через него. Когда две крупнейшие группировки начинают действовать вместе, это уже не просто сила. Это угроза, с которой приходится считаться даже тем, кто привык контролировать всё. И всё же, несмотря на это, от Сокджина он отказываться не хочет. Да, времени почти нет. Да, состояние далеко от нормального. Но этот омега… как свет в темноте, которая всё сильнее сжимается вокруг. Рядом с ним становится легче. Не потому что проблемы исчезают, а потому что перестают давить так сильно. Не зря он психолог. Намджун никогда не относился к этой профессии всерьёз. До него. Теперь же готов назвать это даром. Даже без сеансов, без разговоров по правилам – достаточно просто быть рядом. Один взгляд, и внутри становится тише, будто Сокджин создаёт вокруг него невидимое пространство, где можно выдохнуть хотя бы на тот час в неделю, который они проводят вместе. И этого оказывается достаточно. Или дело не в этом вовсе? Может, он просто влюбился? Отец чувствовал к матери что-то похожее. Намджун это помнит. И именно это чувство помогало ему идти дальше, несмотря на тяжесть их жизни. Он сам говорил об этом, не раз, чтобы у младших сложилось правильное понимание. Намджун же всегда был один. Омеги были, но ни одного он не видел рядом с собой в будущем. Ни как супруга, ни как отца своих детей. И всё равно шёл вперёд. Потому что у него была другая мотивация – месть, ответственность, младший брат. И злость за него. Тэхён потерял родителей слишком рано. Намджун хотя бы успел прожить с ними чуть больше. И этого уже было достаточно, чтобы чувствовать разницу. Тэхён всегда был… мягче. Светлее. Наивный до невозможного, трогательный до боли. Таким он остался и сейчас – просто спрятался глубоко внутри, закрылся от мира, который иначе бы его сломал. И теперь, когда его нет рядом, становится тяжело. Да, сейчас Намджуна снова держит злость. Желание вернуть брата, защитить его, удержать хотя бы то, что ещё можно удержать. Но что дальше? Когда всё закончится, где он возьмёт силы идти вперёд? Тэхён всё равно не останется рядом навсегда. Даже если его сердце до сих пор разбито после потери истинного альфы, он однажды найдёт того, с кем будет счастлив. Хосок тоже не останется рядом. У него будет своя жизнь, своя семья. И он не тот, кто нуждается в защите. И тогда Намджун останется один. Снова. И, возможно, именно поэтому Сокджин сейчас кажется ему не просто случайностью, а шансом. Если он чувствует к нему то же, что отец чувствовал к матери… значит, у этого может быть будущее. Поэтому он приходит каждую неделю. Не как пациент. Как человек, который не хочет упустить того, с кем может стать счастлив. Есть только одна проблема. Всё началось со лжи. Сокджин не знает, кто такой Намджун на самом деле. И не каждый сможет принять правду. Более того – быть рядом с ним опасно. Жизнь рядом с главой преступной группировки не бывает спокойной. Даже если никто не будет охотиться на семью напрямую, сам Намджун остаётся целью. А значит, риск всегда будет рядом. И, по сути, он эгоист. Потому что всё равно тянется к нему. Да, у Сокджина будет выбор. Но сначала Намджун должен дать ему этот выбор. Попробовать. Дойти до конца. Сдаться, не начав, – точно не про него. А вот если Сокджин откажет… тогда придётся уйти. Полностью. Без оглядки. Сегодня он даже не заходит внутрь. Останавливается у машины, опирается на неё, давая себе минуту перед встречей. День уже успел вымотать, но он точно знает – ровно в пять Сокджин появится на пороге. Пунктуальность у него почти болезненная. И он не ошибается. Но сегодня Намджун чувствует кое-что новое. Улыбка. Не та привычная, едва заметная, а настоящая. С зубами. Живая. И это сразу настораживает. — Привет. Сокджин всё же улыбается в ответ, хотя внутри появляется лёгкое беспокойство. Он уже давно понял, что Намджун показывает ему лишь малую часть себя. Остальное – скрыто глубже. Но эти ямочки на щеках… С ними сложно бороться. Хочется ткнуть пальцем. И от этой мысли улыбка становится шире, чем планировалось. — Привет. Ты подозрительно радостный сегодня, — Джин решает не тянуть и сразу озвучивает то, что крутится в голове. Чем быстрее получит ответ, тем меньше накрутит себя. — Ты прав, — Ким легко подтверждает, не вдаваясь в подробности. Он не говорит о том, каким был по дороге сюда. О той тяжести, что давила на грудь, о мыслях, от которых хотелось выть. Сейчас это не важно. Сейчас перед ним Сокджин, и этого достаточно, чтобы стало легче. И, возможно, ещё немного – из-за его собственных планов на этот вечер. Намджуну нужно отвлечься. Хотя бы на несколько часов. Он уже продумал всё до мелочей, осталось только убедить омегу согласиться. Раньше тот отказался, и это было логично. Тогда между ними почти ничего не было. Сейчас, после нескольких встреч… всё иначе. Или, по крайней мере, хочется в это верить. Заодно и проверит насколько далеко они успели зайти. — У меня есть предложение. Надеюсь, в этот раз ты согласишься, — он специально тянет с ответом, наблюдая за реакцией. Сокджин смотрит внимательно, с лёгким вопросом в глазах, пытаясь понять, к чему тот ведёт. — Поехали ко мне. Сварим этот чёртов глинтвейн. На улице уже слишком холодно, я не хочу, чтобы ты замёрз. Я, конечно, могу отдать тебе свою куртку, но тогда ты останешься без собеседника. Я замёрзну быстрее, — он усмехается, пряча за шуткой лёгкое напряжение. Оно не сильное, но всё равно мешает дышать ровно. — Я уже купил всё, что нужно. Пакет на заднем сиденье, — добавляет он поспешно, перебивая Сокджина, который только собирается что-то сказать. Будто это может склонить чашу весов. — Почему тебе так хочется затащить меня к себе? — Сокджин прищуривается, но в его голосе нет настоящего недовольства. Скорее любопытство, приправленное лёгкой насмешкой, и это уже хороший знак. — Дело не в тебе. Я просто хочу глинтвейн. Сам я его варить не умею, — Намджун снова уходит в шутку, скрывая правду чуть глубже. Ему нужно больше, чем просто напиток. Ему нужно стать ближе. Он уверен, что этот вечер может что-то изменить. — А как там твою домработницу зовут… мисс Кито, кажется? — Джин склоняет голову набок, явно нарочно растягивая момент. Намджун едва сдерживает вздох. Психолог, который должен помогать людям, с явным удовольствием его мучает. — Да, она. И она категорически против алкоголя. Скорее меня отругает, чем поможет, — он закатывает глаза, но без настоящего раздражения. Эта женщина слишком давно в их жизни, чтобы воспринимать её иначе. После того как он рано потерял мать, забота стала чем-то… необходимым. И он позволил мисс Кито занять это место. Для себя. И для Тэхёна. Сокджин смеётся – громко, искренне. И Намджун не злится. Потому что это не насмешка, а только тёплая, живая реакция. И от этого внутри становится спокойнее. Кажется, он действительно расслабляется. — Хорошо. Но только если мисс Кито будет дома. Я попробую уговорить её позволить тебе немного выпить. Улыбка Намджуна становится шире, почти мальчишеской. Он кивает. Ему не мешает её присутствие. Наоборот – после исчезновения Тэхёна она сама словно потускнела, и, возможно, этот вечер будет полезен и ей тоже. А ещё… ему интересно её мнение о Сокджине. Не потому что оно решающее. Выбор он сделает сам и только сам. Он слишком упрям для чужих решений, особенно когда дело касается того, с кем жить. Где-то глубоко внутри он всё ещё тот самый безнадёжный романтик, который хочет один раз и навсегда. Но всё равно хочется услышать. Хотя он почти уверен, что Сокджин ей понравится. В нём есть то же тепло и та же тихая забота. — Даже интересно посмотреть, как ты будешь её уговаривать, — Намджун протягивает руку и ведёт Сокджина к машине, открывая перед ним дверь. Тот благодарно улыбается и садится внутрь, сразу оглядываясь. В таких машинах он нечастый гость. Подсветка мягко ложится по салону, создавая ощущение уюта, особенно на фоне серого, холодного вечера за стеклом. Джин задерживает на ней взгляд чуть дольше, чем нужно. Любопытство читается в каждом движении. Он живёт хорошо, комфортно, но это – другой уровень. — Долго ехать? — спрашивает он, одновременно тянется назад и достаёт пакет, устраивая его у себя на коленях. Пакет оказывается больше, чем он ожидал, и Джин почти ныряет в него с головой, проверяя содержимое, будто не до конца верит словам Намджуна. Но не успевает увлечься. Двигатель мягко оживает. Вечер начинает двигаться вперёд. — Где-то полтора часа, если без пробок, — Сокджин удивлённо вскидывает брови. Он явно не ожидал услышать такую цифру. Три часа дороги – и это в лучшем случае. Намджун мог найти кого-то ближе. Намного ближе. Тем более, Сокджин не тот психолог, за которым выстраиваются очереди из влиятельных людей. Он хороший, да. Но ещё не имеет громкого имени. — Пристегнись, — это не звучит как приказ, но и просьбой не кажется. Просто факт. Правило, которое не обсуждается. Сокджин тут же слушается, даже немного смутившись. Обычно он делает это автоматически. Всегда. Особенно рядом со своим альфой. Но сейчас его отвлёк пакет. Да, именно пакет. — Все продукты на месте и… — он замолкает на секунду, а потом осторожно вытягивает из пакета коробку шоколадных конфет. — Это… тоже для нас? — в его голосе появляется неловкость, но глаза выдают всё остальное. Они становятся шире, внимательнее, почти детскими. Намджун тихо смеётся. Потому что этот взгляд невозможно не заметить. Будто, если он сейчас скажет «нет», случится маленькая трагедия. К счастью, он купил их именно для этого вечера. И не только для них. Мисс Кито тоже оценит. Несмотря на запреты врачей, к сладкому она относится с подозрительной любовью. Он кивает, и этого достаточно. Сокджин тут же расплывается в довольной улыбке, аккуратно возвращает пакет назад и отворачивается к лобовому стеклу, явно стараясь не думать о сладком прямо сейчас. Хотя получается плохо. — Любишь сладкое? — Намджун нарушает тишину, включив негромкую музыку. Радио. Что-то популярное, уже заезженное, но лучше, чем пустота и звук двигателя. — Да. Но стараюсь себя ограничивать, — Сокджин улыбается чуть мягче. — В детстве меня вообще нельзя было оторвать от конфет. К выпуску я даже был немного пухленьким. Не сильно, но ты же знаешь, как у нас к этому относятся… — улыбка гаснет, и Намджун это замечает. Он не спрашивает. Чувствует, что за этим стоит больше, чем просто слова о весе. Вместо этого он накрывает его руку своей. Лёгкое, короткое сжатие, без лишних слов. И почти сразу убирает. Он осторожен с ним – Сокджин это видит. И отвечает тихой благодарной улыбкой. Настроение выравнивается, словно ничего и не было. Просто короткий укол прошлого, который уже не ранит так сильно, как раньше. Они доезжают почти без слов. К тому моменту, как машина останавливается, дождь усиливается. Холодный, неприятный, с ветром, который пробирается под одежду. Они быстро перебегают под навес. — Всегда поражался, как можно жить в таком большом доме с таким маленьким количеством людей, — Сокджин оглядывается, чуть сжимая плечи от ветра. — Да ещё и с посторонними. Тебе комфортно? — Намджун тянется к карману… и замирает. Ключи остались в машине. Он тихо выдыхает и нажимает на звонок. Возвращаться под дождь совсем не хочется, особенно когда он уже успел промокнуть сильнее, чем планировал. Придётся переодеваться. Сокджину повезло больше – плащ спас, да и под дождём он пробыл меньше. Но Намджун уже мысленно решает, что укутает его во что-нибудь, как только они зайдут внутрь. — Я всегда так жил, — наконец отвечает он, чуть опираясь плечом о стену. Он на секунду задумывается, глядя куда-то в сторону. Ветер проходит между ними, холодный и резкий. — Посторонние, как ты выразился, живут в отдельном доме. Он за двором, сзади. Могу потом показать, если захочешь. Здесь живёт только мисс Кито… и мы с Тэхёном, — Намджун говорит спокойно, будто это что-то само собой разумеющееся. — Хотя у многих есть доступ сюда в любое время. Днём здесь почти всегда кто-то есть. Я просто привык. В каком-то смысле это даже необходимость. С самого детства так было, — он на секунду замолкает, будто перебирает воспоминания. — Раньше, с родителями, всё было проще, скромнее. У мамы была помощница, но она не делала всё за неё. Родители не любили излишнюю роскошь. Но… для меня это всё равно всегда было нормой. А дом, хоть и большой, — он чуть улыбается, — Очень уютный. Сейчас сам увидишь, — как только он заканчивает, за дверью слышатся шаги. Приглушённые, быстрые. Щёлкает замок, и на пороге появляется молодой бета. — Здравствуйте, мистер Ким, — он кланяется и замирает, не зная, как реагировать на гостя. — Это Ким Сокджин. Очень важный человек, — Намджун чуть запинается, подбирая слова, но, заметив лёгкое смущение омеги, остаётся доволен формулировкой. — Здравствуйте, мистер Ким. Позвольте, пожалуйста… — бета протягивает руки, и Сокджин на мгновение теряется. Пара секунд уходит на то, чтобы понять, чего от него хотят. Ах, плащ. — Да, конечно… спасибо, — он неловко улыбается и позволяет снять с себя верхнюю одежду. Это всё ещё непривычно. Он знает, как это работает. Видел, слышал, представлял. Но теория и практика – разные вещи. Когда за тобой ухаживают альфы, это одно. Там всегда есть намерение произвести впечатление. Здесь же – просто порядок вещей. И от этого становится страннее. — Передай, пожалуйста, Мине, чтобы освободила кухню. У нас на неё планы, — Намджун мягко обращается к бете, замечая его напряжение. Он не строг. По крайней мере, не с теми, кто только начал работать. Первый месяц – время, когда можно ошибаться. Парень кивает и тянется за плащом Намджуна, но тот резко замирает. На лице появляется досада, взгляд уходит куда-то мимо, будто он внезапно вспомнил что-то неприятное. Сокджин чуть напрягается. Бета – почти пугается. — Я оставил пакет в машине… — Намджун тихо стонет, прикрывая глаза на секунду. Возвращаться под этот холод – последнее, чего хочется. Но без пакета весь план рушится. — Я могу сходить, — тут же отзывается бета, даже слегка поднимая руку, будто просит разрешения. Намджун едва заметно качает головой. — Не нужно. Я сам. Я уже и так промок, хуже не будет. А ты проводи Сокджина на кухню, — он быстро накидывает плащ на плечи, даже не продевая руки в рукава, находит в кармане ключи и выходит обратно под дождь. Холод бьёт почти сразу, резко и неприятно. Он невольно ёжится. Для этого времени года слишком холодно. Слишком рано. Зима, похоже, будет жёсткой. Возвращается он быстро. Даже слишком. Сокджин не успевает дойти до кухни, как слышит хлопок двери и знакомую возню у входа. — Присаживайтесь, мистер Ким. Надеюсь, Вам у нас понравится, — бета снова вежливо улыбается и спешит исчезнуть, унося плащ. Сокджин остаётся на мгновение один посреди чужого пространства. Тёплого, тихого, но слишком большого. И почему-то именно сейчас он особенно остро чувствует, что этот вечер – не просто про глинтвейн, хотя, конечно, и так это понимал. — Спасибо, — успевает сказать Сокджин, прежде чем бета окончательно скрывается в глубине дома, и тут же чувствует, как это всё давит. Не сами люди. Не дом. А правила. Эта постоянная вежливость, улыбки, благодарности за каждое движение. Будто ты не просто гость, а часть какого-то отлаженного механизма, где всё уже давно решено за тебя. Сокджину это чуждо. Он бы с куда большим комфортом сам повесил свой плащ, не заставляя никого вокруг суетиться. Но воспитание не позволяет иначе. Игнорировать чужую помощь – почти как оскорбление. И он не осуждает Намджуна. Тот просто вырос в этом. Для него это норма. Естественная среда, в которой он существует так же спокойно, как Сокджин – в своей. Они слишком разные. И от этого ещё страннее, что вообще сошлись. Чем он его зацепил? Рядом с таким мужчиной должен быть кто-то… идеальный. Выверенный до мелочей. С правильной осанкой, дорогой одеждой, безупречными манерами. Кто-то из его круга. Сокджин же… Он красив, да. Он это знает. Но в нём нет той утончённой грации. Он может быть неуклюжим, одевается просто, не гонится за трендами. Он не из этого мира. Или он просто навешивает ярлыки там, где не нужно? — Подожди пару минут. Я переоденусь и спущусь, — голос Намджуна вырывает его из мыслей. Он появляется в дверях растрёпанный, непривычно живой – и это Сокджину нравится куда больше, чем его обычная собранная идеальность. Пакет он ставит на столешницу и тут же исчезает. Сокджин не идёт осматривать дом. Вместо этого подходит к пакету. Аккуратно достаёт всё содержимое, раскладывает на столе. Фрукты, специи, бутылки. Всё продумано. И снова взгляд цепляется за конфеты. Он задерживается на них чуть дольше, чем нужно… но сдерживается. Не сейчас. Когда пакет пуст, аккуратно складывает его и садится за стол ждать. Осматриваться одному не хочется. Слишком чужое пространство. Слишком много людей где-то рядом. Он предпочитает, чтобы Намджун сам провёл его, сам представил, если понадобится. Он не знает, как правильно вести себя здесь. С клиентами – да. С чужой прислугой – нет. Намджун возвращается быстро. Слишком быстро, чтобы Сокджин успел по-настоящему почувствовать себя потерянным. — Я заметил, что ты почти не промок, но всё равно принёс тебе свитер, если вдруг замёрзнешь, — он показывает чёрную толстовку. Новая и мягкая. Явно почти не ношеная. — Нет, не нужно, спасибо, — Сокджин улыбается, и в этой улыбке есть искреннее тепло. — Мне не холодно. Такая простая забота… и она цепляет сильнее, чем всё остальное. О нём давно так не думали. Разве что родители. И именно в таких мелочах он всегда видел настоящее чувство. Не громкие слова, а вот это. Но от этой мысли внутри на секунду становится больно. Потому что у этого «могло бы быть» нет будущего. Он сам это знает. И всё равно остаётся. Хотя бы на этот вечер. — А ноги? — Намджун наклоняется, пытаясь заглянуть под стол. Сокджин тихо смеётся и приподнимает ноги, показывая сухие носки, даже слегка шевелит пальцами. — Видишь? Всё в порядке. Намджун удовлетворённо кивает. И от этого взгляда Сокджину вдруг становится… спокойно. Тепло. Настолько, что все тяжёлые мысли отходят куда-то в сторону. И, возможно, так и нужно. Просто прожить этот вечер. — В любом случае, свитер будет здесь, — Намджун кивает на кресло, куда аккуратно кладёт толстовку. А затем переводит взгляд на стол, на продукты. И в воздухе снова появляется это тихое, почти домашнее ощущение – будто всё остальное можно отложить хотя бы ненадолго. — Командуй, а то я вообще не понимаю, с чего начинать, — Намджун обходит стол и, конечно же, первым делом тянется к вину. Оно притягивает взгляд сильнее всего, будто центр всей этой затеи. Штопор он находит безошибочно. — А мисс Кито? Ты же говорил, что она будет с нами, — Сокджин прищуривается, оглядываясь. В доме тихо. — Или ты соврал, чтобы я согласился? — Я заходил к ней, — Намджун качает головой, и в голосе появляется серьёзность. — Ей сегодня нехорошо. Отдыхает у себя. Может, позже спустится. У неё сердце… бывают такие дни, — и этого достаточно, чтобы Сокджин поверил. По лицу Намджуна видно – он не врёт. Там нет ни тени игры, только настоящая, тихая тревога. О таких вещах не лгут. Слишком страшно даже допускать мысль. Сокджин мягко касается его плеча, проводя ладонью чуть выше, почти невесомо. Без слов. Просто поддержка. — Тогда начнём, — он возвращается к делу. — Ставь кастрюлю, наливай воду, кидай специи. Я пока посмотрю пропорции, — телефон уже в руках, пальцы быстро скользят по экрану, но краем глаза он замечает замешательство Намджуна. Тот завис у шкафчиков. — Я… не очень тут ориентируюсь, — признаётся он с неловкой улыбкой. Сокджин не выдерживает и тихо смеётся, но не с насмешкой, а скорее с теплом. — Повезло тебе, — он наблюдает, как Намджун открывает один ящик за другим, пока нужная кастрюля не находится в самом последнем. Классика. Сокджин разбирается со специями, Намджун берётся за апельсин… и почти сразу терпит неудачу – нож скользит по кожуре. Он даже слегка дёргается. Сокджин уже откровенно смеётся, подходит ближе, снимает защитный чехол с ножа и аккуратно вкладывает его обратно в руку Намджуна. — Вот так. — Я просто слишком очарован тобой, — говорит Намджун неожиданно. И попадает точно. Сокджин замирает на секунду, а потом слегка краснеет, пряча это за неловкой улыбкой. Слишком прямо и честно. — Не оправдывайся, — только и отвечает он, поспешно возвращаясь к кастрюле, но внутри что-то дрогнуло. Дальше становится легче: разговоры текут спокойнее, движения становятся увереннее, и глинтвейн постепенно наполняет кухню тёплым, пряным запахом. Атмосфера меняется – становится мягче, уютнее. — Пойдём в гостиную? Там удобнее, — предлагает Намджун, разливая напиток по чашкам. Он уже думает о том, что в следующий раз покажет ему свою коллекцию фарфора. Почему-то кажется, что Сокджин это оценит. — Давай, — соглашается тот без раздумий. Ему и правда хочется сменить место и вытянуть ноги. День был долгий, спина даёт о себе знать, и мысль о мягком диване кажется почти спасением. Намджун берёт на себя чашки, а Сокджину отдаёт конфеты. Они переходят в гостиную. Всё расставляется на журнальном столике между диванами. Обычно Намджун выбирает место напротив – ему важно видеть собеседника, контролировать взглядом, читать эмоции. Но сегодня он садится рядом, ближе, потому что одного взгляда уже недостаточно. Пока они ждут еду – в итоге заказывают суши, хотя это и не совсем сочетается с глинтвейном, – Сокджин берётся за освещение. Он долго играет с настройками, пока не останавливается на мягком, приглушённом свете. Почти темно, будто при свечах. — Осенью хочется чего-то такого… — объясняет он, чуть смущённо. Намджун не спорит. Ему это нравится, потому что в этом полумраке всё становится тише, ближе, настоящее. И потому что Сокджин чувствует себя здесь достаточно комфортно, чтобы делать такие вещи. Рядом с ним. Как только Сокджин устраивается на диване, по дому разносится звук домофона. Намджун, не раздумывая, поднимается и идёт открывать сам. И это почему-то цепляет. Сокджин на секунду ловит себя на мысли, что ожидал другого. Что кто-то из персонала сделает это за него, но нет. Намджун делает всё сам, без лишнего пафоса, без показной дистанции. И это… приятно рушит стереотипы. Деньги не сделали его беспомощным. Он всё такой же живой, самостоятельный, настоящий. — Наконец-то, я умираю с голода, — довольно бросает Намджун, возвращаясь с пакетом. Он слегка ёжится – даже за эти несколько секунд холод успел пробраться под кожу. Снаружи всё ещё ливень, ветер, промозглая сырость. И мысль о горячем глинтвейне теперь кажется ещё более правильной. — Давай сюда, — Сокджин забирает пакет и начинает раскладывать еду. Коробочки, палочки, соусы – всё аккуратно, удобно, почти идеально продумано. Даже посуду не нужно пачкать. Несколько минут они едят молча. Быстро, почти жадно – слишком голодные, чтобы сейчас говорить. А потом Сокджин вдруг поднимает взгляд. — С каких пор мы на «ты»? Вопрос звучит неожиданно. И Намджун на секунду зависает. Он правда не знает. — Не помню… — он чуть хмурится, пытаясь прокрутить в голове прошлые встречи. — Но если тебе некомфортно, можем вернуться к «вы», — ему самому эта мысль не нравится. Слишком официальный тон сейчас будет ощущаться как шаг назад, словно между ними снова выстроится дистанция, которую они только начали разрушать. — Нет, — Сокджин сразу качает головой. — Мне комфортно. Просто я вдруг понял это… и стало интересно, когда именно это произошло, — он улыбается мягко, почти тепло. И Намджун едва заметно выдыхает. Значит, не показалось. Они действительно становятся ближе. — Тогда давай выпьем за это, — Намджун кивает в сторону чашек. — И заодно проверим, что у нас получилось. Сокджин берёт свою, чувствует, что напиток всё ещё горячий, и почти одновременно с ним делает первый глоток. И тут же замирает. — Ммм… — глаза удивлённо раскрываются. Это действительно вкусно. Не просто «нормально», а по-настоящему хорошо. Даже лучше, чем во многих местах, где они оба пробовали глинтвейн раньше. — Видишь, я говорил, — Намджун улыбается, хотя сам прекрасно понимает, что его вклад был минимальным. Апельсин, и тот – с приключениями. Он невольно вспоминает, как засмотрелся на профиль Сокджина. Настолько, что даже не заметил чехол на ноже. Сейчас это кажется почти смешным. Вечер незаметно набирает обороты. Разговоры текут легко, будто их никто не подталкивает. Смех звучит чаще, громче. Темы сменяются одна за другой, а паузы случаются только тогда, когда они делают очередной глоток уже немного остывшего глинтвейна. И в какой-то момент расстояние между ними исчезает. Слишком естественно, чтобы это заметить сразу. Намджун опускает голову на плечо Сокджина. Осторожно, почти проверяя границу. Но её нет. Сокджин не отстраняется. Наоборот – остаётся. И от этого внутри становится тихо. Они говорят о детстве. О глупых, смешных историях, которые сейчас звучат проще, чем когда-то казались. И в этих воспоминаниях есть что-то такое… безопасное. Чистое. — А первый поцелуй был ещё хуже, — Намджун смеётся, но закрывает лицо рукой. — Я тогда так опозорился… — Да ладно? — Сокджин поворачивает к нему голову, явно не веря. — Что ты сделал? — Во-первых, я прикусил ему язык… Он не успевает договорить. Сокджин уже смеётся. — После этого был дождь, земля стала скользкой… — Намджун проводит рукой по затылку, будто до сих пор чувствует неловкость того момента. — И под конец я ещё и упал. Причём потянул его за собой. В итоге мы оба оказались в грязи. После этого он со мной больше не разговаривал, — он чуть морщится, словно жалеет, что вообще начал этот рассказ. Но, если честно, совсем не жалеет. Потому что Сокджин смеётся. Громко, искренне, без попытки выглядеть красиво или сдержанно. И в этом смехе нет ни капли фальши. Он живой, немного неровный, даже чуть странный, и именно этим цепляет. Намджун невольно ловит себя на мысли, что привык к другому. К аккуратным улыбкам, к отрепетированным реакциям. К людям, которые больше думают о том, как выглядят со стороны, чем о том, что чувствуют. А здесь – всё настоящее. — А сейчас? — Сокджин, всё ещё улыбаясь, смотрит на него с любопытством. — Уже лучше с поцелуями? — он сам не до конца понимает, зачем это спрашивает. Хочется верить, что просто так. Но внутри что-то предательски тянется к этому ответу. Намджун замирает на секунду, а потом медленно поднимает голову, всматриваясь в чужие глаза. — Ты это для чего спрашиваешь? — в голосе появляется тёплая насмешка. — Для будущего опыта? — он чуть склоняет голову. — Можем проверить, — он говорит это с улыбкой, будто всё ещё шутит, будто оставляет возможность отступить, но при этом начинает медленно сокращать расстояние. Сокджин сначала смеётся, отнекивается, пытается отстраниться – больше по привычке, чем по-настоящему. А потом замирает. Слишком близко. Настолько, что дыхание смешивается, а взгляд сам собой опускается к чужим губам. И вот тогда всё меняется. Намджун замечает это сразу. Тишина между ними становится плотнее, тяжелее. Почти ощутимой. И он больше не шутит. Осторожно, будто проверяя последнюю границу, он сокращает расстояние до конца. Их губы едва касаются друг друга – почти невесомо. Нет сопротивления. Только тёплый выдох. И тогда он целует. Уверенно, но не грубо. Сдержанно, но с тем самым напряжением, которое уже давно витало между ними. Поцелуй выходит глубоким, тягучим, будто в нём растворяется всё, что они не договаривали раньше. Сокджин отвечает. Сначала чуть неуверенно, а потом всё сильнее втягивается, подстраивается, будто забывает о всём, что до этого удерживало. Он не пытается перехватить контроль. Просто позволяет Намджуну вести, доверяется этому моменту целиком. И от этого становится только опаснее. Руки находят друг друга почти сами. Намджун притягивает его ближе, но не переходит границу, будто всё ещё держит в голове собственное обещание не торопиться и не давить. Сокджин чувствует это. И, возможно, именно поэтому не отстраняется. Наоборот – становится ближе. В поцелуе слышны тихие вдохи, сбитое дыхание, редкие сдержанные смешки, когда напряжение вдруг становится слишком острым. В какой-то момент Намджун едва ощутимо прикусывает его, и это неожиданно выбивает короткий, тихий смех прямо в губы. И всё это – слишком. Слишком правильно. Слишком не вовремя. Слишком хорошо. Звук шагов разрывает этот момент резко. Намджун отстраняется почти сразу. Не из страха. Скорее из понимания, что это должно оставаться только между ними. Сокджин остаётся сидеть, чуть растерянный, с покрасневшими щеками и сбившимся дыханием. — Я решила всё же выйти ненадолго, — раздаётся спокойный голос, — в комнату входит женщина. Мисс Кито. От неё сразу веет чем-то тёплым, домашним, почти родным. Улыбка мягкая, взгляд внимательный – такой, от которого внутри становится спокойнее. И Сокджин невольно это чувствует. Теперь понятно, почему она так важна для Намджуна. — И правильно сделали, — он быстро берёт себя в руки, отвечая с лёгкой улыбкой. — Хорошая компания иногда лечит лучше любых лекарств. — Я не помешала? — она оглядывается, слегка прищурившись. — У вас тут такая атмосфера… — намёк более чем прозрачный. Приглушённый свет, близость, ещё не до конца рассеявшееся напряжение. Намджун почти сразу поднимается и делает свет ярче. — Нет, мы просто разговаривали, — он бросает короткий взгляд на Сокджина, который тут же отводит глаза. И это говорит куда больше, чем любые слова. — Мисс Кито, это Сокджин. Тот самый омега, который мне нравится, — Намджун пытается разрядить обстановку лёгкой откровенностью. — Джин, а это мисс Кито. Можно сказать, хозяйка этого дома. Иногда даже мы с Тэхёном её побаиваемся. И почти сразу понимает, что переборщил. Сокджин смущается ещё сильнее, будто эти слова выбили у него почву из-под ног. — Не преувеличивай, — отмахивается мисс Кито, усаживаясь напротив. — Будь я хозяйкой, тут многое выглядело бы иначе. Хотя бы эти тёмные стены. Иногда кажется, что вы живёте не в доме, а в клетке. Она переводит взгляд на Сокджина. Сначала внимательно рассматривает – недолго, но достаточно, чтобы тот это почувствовал. И только потом мягко улыбается: — Приятно познакомиться. — Мне тоже, мисс, — Сокджин отвечает осторожно, но искренне. — Намджун много о вас рассказывал. В её взгляде всё ещё есть оценка. Но вместе с ней – тепло. И что-то ещё. Похожее на тихое одобрение или даже благодарность, смысл которой Джин пока не может уловить. Разговор постепенно становится легче. Они неожиданно сходятся на простом – любви к сладкому. Несмотря на запреты, несмотря на ограничения, оба с удовольствием тянутся к конфетам. Джин открывает коробку, и они без лишних церемоний угощаются, позволяя себе чуть больше, чем обычно. Вечер мягко течёт дальше. Тепло, уют, приглушённый свет – всё складывается слишком правильно. И именно поэтому это должно закончиться. Телефон вибрирует. Одно сообщение, и внутри что-то обрывается. Сказка не длится вечно. Золушке пора торопиться. — Извините… мне  нужно уходить, — Сокджин поднимается, стараясь удержать на лице лёгкую улыбку. Она получается натянутой. — Уже? — Намджун хмурится. — Останься ещё немного. Даже мисс Кито смотрит с лёгким разочарованием. И это делает только тяжелее. — Не могу. У меня есть дела, — коротко отвечает Джин, уже вызывая такси. Машина будет через пять минут. Он не даёт себе времени передумать. — Тогда я тебя отвезу, — Намджун цепляется за последнюю возможность. — Не нужно. Я уже вызвал машину. — Тогда хотя бы провожу, — голос становится тише. Они выходят в коридор. Плащ Сокджина уже сухой, аккуратно висит в шкафу. Мелочь, но она почему-то задевает. Слишком всё здесь правильно. Слишком не его. — Почему ты не хочешь остаться? — Намджун помогает ему накинуть плащ, задерживая руки чуть дольше, чем нужно. — Разве могут быть такие важные дела в субботу вечером? Сокджин на секунду закрывает глаза. А потом смотрит прямо. — Меня ждёт мой альфа, Намджун. Тишина становится холодной. — Тот поцелуй… он не должен был случиться. Прости, я вообще не должен был сюда приезжать, — он не врёт. И от этого только хуже. — Но он случился, — голос Намджуна становится жёстче. — И ты не остановил меня. Не думаю, что это было от большой любви к твоему альфе и полного безразличия ко мне, — в его словах – раздражение. И что-то глубже. Почти злость. Потому что он видит, чувствует и не понимает, почему это игнорируют. — Ты не понимаешь, — тихо говорит Сокджин. — Тогда объясни. Но объяснить он не может. Или не хочет. — Это моё личное, — голос дрожит, но он держится. — Спасибо за вечер. Мне было хорошо здесь. Правда, — пауза. — Но я не думаю, что вернусь, — слова падают тяжело. — Просто… перестань пытаться, ладно? Так будет лучше, — он чувствует, как к горлу подступает ком. Глаза предательски щиплет. Поэтому он разворачивается раньше, чем это станет заметно. Выходит почти бегом. Дождь уже почти стих. Воздух холодный, сырой, но свежий. Машина уже ждёт у ворот. Слишком вовремя. — Для кого лучше? — доносится вслед. Но он не оборачивается. И, возможно, даже не слышит. Дверь машины захлопывается, отрезая всё, что осталось позади. А Намджун остаётся стоять в проёме. Он всё же заметил. Эти слёзы. И теперь уже точно не сможет оставить всё как есть. Правильно ли это – другой вопрос. Но он не из тех, кто отступает.

***

Чонгук возвращается поздно. Промокший, продрогший до костей, с холодом под кожей и усталостью, которая осела где-то глубже привычного. Но в голове впервые за долгое время проясняется – слабо, хрупко, как свет в конце слишком длинного коридора. Эта вылазка по магазинам оказалась не пустой. Он делает вид, будто просто выходил по делам. На самом деле – вытаскивает себя из состояния, в котором застрял на долгие месяцы. Когда переступает порог дома, внутри даже вспыхивает осторожная надежда: возможно, к завтрашнему дню он соберёт себя заново. Вернётся к работе, к жизни. К тому, кем был раньше. Или хотя бы к тому, кем должен быть. Эти месяцы кажутся чужими, словно всё это время он существовал не до конца в себе. Или это вовсе был другой Чонгук. Хотя это лишь удобная иллюзия. Никакого «другого» Чонгука не было. Всё это – он. Чонгук останавливается, заметив Тэхёна, сидящего на ступенях ко второму этажу. Руки скрещены на груди, взгляд направлен прямо на него. Со стороны это выглядело бы почти абсурдно. Как будто омега встречает запоздавшего, слегка потерянного мужа, вернувшегося неизвестно откуда. В этом есть что-то неправильное, почти бытовое, и оно никак не сочетается с их реальностью. Они молчат. И, кажется, обоих это устраивает. В тишине проще. Без лишних слов, без необходимости что-то объяснять. Чонгук снимает мокрую куртку, разувается и идёт на кухню. Тэхён следует за ним почти бесшумно, будто это давно стало привычкой. Раньше ему были доступны только две комнаты. Теперь – почему-то весь дом. И это уже никого не удивляет. Из кармана Чонгук выкладывает на столешницу сникерс. Следом – мятная жвачка, явно не сегодняшняя: там осталось всего две или три пластины. Скорее всего, она просто завалялась в кармане с прошлых дней. Или он и правда любит её настолько, что почти всё съел по дороге. Затем появляется зажигалка – обычная, оранжевая. Он бросает её чуть резче, чем остальные вещи. Она скользит по поверхности и останавливается у противоположного края кухонного острова, прямо возле Тэхёна. И в завершение – пачка сигарет, которая почему-то тоже оказывается рядом с ним. Для Кима, который столько времени провёл взаперти, это почти представление, что-то на уровне цирка дю Солей. И при этом самая ценная вещь здесь – именно сигареты. По крайней мере, для него. Он искренне не понимает, почему Чонгук обращается с ними так небрежно. Ким бы за них сейчас отдал жизнь. Или отнял бы чужую – Чонгукову. Без преувеличений. — Хиён как-то упоминал, что ты куришь, — голос Чонгука звучит отстранённо и холодно, будто он вернулся не с улицы, а выбрался из земли. Тэхён невольно задаётся вопросом, тот ли это Чонгук перед ним. Он и так знает его недостаточно, чтобы уверенно говорить, но на месте альфы вряд ли бы проявил такую снисходительность к своему пленнику. Или это странная, скрытая реакция на утро? Именно это он и решает выяснить. Молчать он не умеет, даже когда собирался. — Это благодарность за то, что я попытался вправить тебе мозги? Может, теперь ты наконец начнёшь защищать людей, — интонация звучит пренебрежительно. Слова бьют точно в цель, но кривая усмешка выдаёт: это скорее привычка, чем настоящее желание задеть. Впрочем, у Чонгука сейчас нет настроения разбираться в оттенках. — Ты ёбаный лицемер, — выдыхает он сквозь зубы. Во взгляде столько ненависти и презрения, что Тэхён на мгновение теряется. Ему и раньше было не до смеха, а теперь окончательно исчезает ощущение уверенности, даже иллюзия безопасности. Он не сразу находит, что ответить. Другому, возможно, ответил бы сразу. Но Чонгук, который секунду назад выглядел так, будто его только сняли с креста, а теперь идёт в атаку, выбивает почву из-под ног. Впрочем, отвечать не приходится. Обвинение в лицемерии – только начало. — Какое право ты имеешь говорить мне это, когда у самого мозги напрочь отсутствуют? Может, я и не идеален, но всё, что я делаю, – из лучших побуждений. Ради будущего можно идти на жертвы. Пусть ты с самого начала оказался на стороне народа, но ты и твой брат там только потому, что вам это выгодно. Будь выгода по другую сторону, вы бы уже давно лизали задницу Донгсуну, — Чонгук переводит дыхание, а у Тэхёна оно, кажется, исчезает совсем. Он забывает даже о сигаретах, хотя ещё секунду назад тянулся к пачке с почти детской радостью от того, что его зависимость снова рядом. Она ведь никуда не делась, а только притупилась за это время. — Как ты смеешь упрекать меня в том, что я не защищал людей, когда сам ради собственной выгоды был готов убить невинного ребёнка? — голос Чонгука срывается. — Я убил твоего истинного, потому что он был тварью. Такой же, как ты и твой брат. И я не жалею. Такие, как вы, не заслуживают жить. Я окончательно убедился в этом, когда Тиён оказалась в твоих руках! — он кричит, не обращая внимания ни на охрану, ни на Хиёна. Слова царапают горло, но остановиться невозможно. Ему хочется подойти, схватить Тэхёна и сжать так сильно, чтобы тот рассыпался. И одновременно – исчезнуть отсюда, подальше от него, от этого ощущения грязи, будто сама его сущность отравляет всё вокруг. — Ты думаешь, твоя сестра жива только потому, что ты пришёл ей на помощь? — Тэхён, в отличие от него, говорит тихо. Сдержанно, почти ровно. Ему тоже хочется кричать, но он давит это в себе. Он хочет, чтобы Чонгук услышал каждое слово. — Я не буду оправдываться. И не стану отрицать твои слова. Я со всем согласен. Мне иногда так тошно от самого себя, что хочется просто исчезнуть. Думаешь, я не понимаю, что натворил? Думаешь, не понимаю?! — на последних словах он срывается. Внутри слишком много того, что давно требует выхода. Слишком долго он держал это в четырёх стенах, пытаясь разобраться в одиночку, но мысли уже выжгли его изнутри. Сейчас он стоит на кухне напротив Чонгука и говорит. Говорит слишком много. Для прежнего Тэхёна это было бы унижением. Но теперь остановиться невозможно. Потом он, может быть, посмеётся над собой. Всегда легче говорить в пустоту, чем открываться кому-то значимому. А Чонгук для него – никто. Пустота. Если бы рядом был кто-то умнее, давно бы сказал: за пустотой не гоняются годами ради мести. Но Тэхён один. И он упрямо продолжает убеждать себя, что перед ним – ничто. — Ты отобрал у меня единственную надежду на нормальное будущее. Да, у таких, как мы, его, скорее всего, и так бы не было. Но хотя бы иллюзию можно было создать. Может, когда-нибудь у нас даже появилась бы семья. Я люблю детей... — слёзы выступают сами собой. Улыбка, появляющаяся на губах от осознания, насколько лицемерно это звучит, делает его почти безумным. — Думаешь, меня спрашивали, кем я хочу быть? Чем заниматься? Я должен был идти по стопам отца и брата. Может, когда-нибудь я бы и понял, чего хочу. Но когда ребёнок теряет родителей, а рядом остаётся только старший брат, который ничего не умеет, кроме преступлений... когда вы вдвоём – всё, что есть друг у друга... разве есть время думать о себе? Мы просто пытались выжить. Делали то, что умели. Он срывается на вдохе, но продолжает: — Теперь уже поздно отступать. Спокойной жизни не будет. Как бы ты поступил на моём месте? Поэтому Ён и был моей надеждой. Всё это – не мой путь. Может, и не путь Намджуна. Но ты убил его у меня на глазах. Он истекал кровью, пока я – слезами. И это ничего не изменило, — голос ломается. — Месть – единственное, что держало меня все эти годы. Ты даже не представляешь, что происходит внутри, когда умирает твой истинный. Ты убил не только мою надежду. Ты убил часть меня. Это так затуманило разум, что я пытался заставить себя сделать это с Тиён. Меня тошнило. Меня выворачивало. И знаешь что? Я бы не убил её. Ни при каких обстоятельствах. Потому что я не монстр. Я не святой, но и не настолько ужасен, как ты думаешь, — он больше не сдерживается. Плачет открыто, захлёбываясь словами. И всё равно старается говорить чётко. Потому что Чонгук – единственный, кому он может это сказать. Больше никого нет. Только он. Пустота. — Это и есть жалкие оправдания, — Чонгук сжимает челюсть. — Выход есть всегда. Ты просто не пытался его найти. Ты выбрал самый простой путь – преступление, — он злится. И не понимает, на кого сильнее – на Тэхёна или на себя. Потому что начинает его понимать. А понимание слишком близко к прощению. А простить он не может. Не того, кто приставил пистолет к голове его сестры. — И это ты мне говоришь?! — у Тэхёна срывает окончательно. Он резко встаёт, обходит остров и оказывается рядом. Всё повторяется, как утром, только теперь без контроля. Только чистые эмоции. — Ты готов погубить целую страну! Он толкает Чонгука. — По твоей логике, у тебя тоже должен был быть выход! Ещё один толчок. — Но ты даже не собираешься его искать! Снова. И снова. Крики смешиваются, превращаясь в шум. Слова теряют смысл. Чонгук сначала защищается, пока вдруг не понимает – дальше будет хуже. Тэхён уже не может остановиться. Он полностью открыт, без защиты, и в ответ получает только осуждение. Это ломает окончательно. Чонгук хватает его за плечи и сжимает, удерживая на месте. Слёзы текут по лицу Тэхёна, но он почти не замечает. Всё внимание уходит в другое. Голова пустеет. Дыхание сбивается. Щёки горят. Чонгук слишком близко. Настолько, что воздух между ними становится общим. Со стороны могло бы показаться, что они вот-вот коснутся друг друга губами. Но между ними только напряжение и невозможная близость. Почему так близко? Чонгук наклоняется чуть ниже, ближе к его дыханию. Тэхён тянется вверх, почти задыхаясь. Никто не отступает. Они будто выпали из больной реальности. Остались где-то вне мира, где есть только усталость и странное, опасное тепло. У Чонгука кружится голова. Слишком много всего за один день. Кажется, завтра он уже не сможет ни злиться, ни чувствовать что-либо ещё. Тэхён снова перевернул его изнутри. И вместе с этим треснул и он сам. Когда всё успело дойти до того, что они стоят так близко и пытаются собрать себя по кускам, вдыхая запах друг друга как единственное доказательство того, что они ещё существуют?