Достичь цели.

Чонгук оказался прав в своей догадке: Тэхён примет помощь, но только если она не будет исходить от него самого, не напрямую. В конечном итоге присутствие Хиёна, который таки согласился на помощь за достойную плату, оказалось выгодным не только альфе, но и самому Киму. Они стали реже сталкиваться, меньше пересекаться, меньше задыхаться в одном пространстве. Если бы Тэхён не слушал хотя бы его, Чонгуку пришлось бы подниматься наверх самому, снова и снова сталкиваясь с этим упрямым омегой, который даже в своём жалком, изломанном состоянии умудрялся доставлять столько хлопот, будто бы нарочно пытался свести его с ума. Тэхён то отказывался есть, упрямо сжимая губы, то внезапно требовал больше, чем ему давали. Его язвительные, холодные фразы били точно в цель, выводя Чонгука из себя до такой степени, что тот выходил из комнаты с горящими от злости щеками и тяжёлым, рваным дыханием. С приходом Хиёна Тэхён стал тише, спокойнее. Будто внутри него что-то на время ослабло, отпустило хватку. Видимо, этот омега пришёлся ему по душе, иначе сложно объяснить, почему Ким вдруг стал сдержаннее. На это Чонгук и рассчитывал. Присутствие Хиёна должно было разбавить это гнетущее, вязкое одиночество, в котором Тэхён медленно задыхался. А значит, он перестанет изводить самого Чонгука. Хиён мог помочь ему в душе, не вызывая того неловкого напряжения, которое неизбежно возникало бы между ними. Мог поговорить, пусть даже ни о чём. Вряд ли у них было много общего. Они жили в одном городе, но в совершенно разных мирах. Но даже это было лучше, чем тишина. Лучше, чем редкие, острые как нож разговоры с Чонгуком, где единственной темой оставалась их взаимная ненависть. Сам Хиён заслуживал отдельного упоминания. Он вошёл в эту комнату, в эту маленькую обитель раздражения и язвительности, принадлежащую Тэхёну, с удивительным спокойствием. С высоко поднятой головой, без страха, без лишних вопросов, и сразу принялся за дело. Накормил, сменил повязки. Раны уже начали затягиваться, и постоянное присутствие врача больше не требовалось. Даже убрал пыль. И всё это, успев представиться и перекинуться с Тэхёном парой фраз. Чонгук не знал, о чём именно они говорили. До него доносились лишь обрывки голосов, отдельные слова, которые не складывались в цельную картину. Но это не вызывало у него тревоги. Он доверяет Хиёну. Полностью. Этот парень для него прозрачный, понятный до последней детали. Не потому что в нём нет ничего особенного, а потому что он сам не стремится быть особенным. Хиён из тех людей, что плывут по течению. Живут тихо, осторожно, не ищут приключений ни на голову, ни на свою судьбу. Проблемы и так находят каждого, так зачем создавать новые? В этом они с Чонгуком были разными. Он ведь тоже мог выбрать простую жизнь: стать офисным работником, программистом – кем угодно. Но выбрал путь сложнее и теперь расплачивался за это своими нервами. Но не жалеет. Это его призвание. А такие вещи стоит ценить, ведь не каждому удаётся найти себя даже под конец жизни. И именно это спокойствие Хиёна, его нежелание втягиваться в чужие беды, было для Чонгука гарантией. Омега не сделает ничего, что может ему навредить. Если Тэхён вдруг попробует уговорить его помочь сбежать, Хиён, скорее всего, просто расскажет всё Чонгуку, чтобы избавиться и от возможных проблем, и от самого Тэхёна, который вряд ли остановится после первой попытки. Даже несмотря на всю его мягкость и доброту, потому что невозможно быть добрым для всех. Пока ты делаешь добро одному, другому от этого становится хуже. Сейчас Хиён был на стороне Чонгука. Минимум из-за денег. Максимум – потому, что дал слово помочь. А значит, всё его тихое, спокойное добро достанется именно ему. Не Тэхёну. — Как он? — спрашивает Чонгук, позвав Хиёна в свой кабинет, как делает это каждый вечер, чтобы узнать новости о Тэхёне за день. Сам он почти не наведывается к омеге. Так лучше для Кима и для него самого. Даже одни мысли об этом человеке вызывали в Чонгуке раздражение, глухую, вязкую злость. Видеть его было ещё тяжелее. Хотя, возможно, правильнее добавить «раньше». За время, что Тэхён находится здесь, Чонгук постепенно свыкся с его присутствием, просто не хотел этого признавать. — Уже свободно двигается по комнате, сам ходит в ванную. Хотя в душе я всё равно за ним присматриваю. Из-за горячей воды и пара даже здоровому человеку может стать плохо, а Тэхён любит доводить всё до кипятка. Чонгук усмехается. Такие подробности ему явно ни к чему, только лишний раз забивают голову. Но Хиён, похоже, становится разговорчивее, когда привыкает к обстановке и людям вокруг. И Чонгук никогда не делает ему замечаний. Всё ещё чувствует благодарность за то, что тот согласился. — Тогда будь с ним осторожнее. У него вспыльчивый характер, и сложно предсказать, что он может выкинуть. Если не справишься, сразу зови меня. Ты знаешь, — Чонгук почти не смотрит на него. Как и раньше, продолжает работать, перебирая бумаги и бросая короткие взгляды в сторону экрана. Нужно закончить дела, чтобы осталось время на разговор с Джианом. Они не говорили уже три дня. Не виделись ещё дольше. С тех пор как в его жизни физически появился Тэхён. Хиён кивает сразу, без споров. Он не привык перечить работодателю, но его собственное мнение о Тэхёне всё же отличается. Да, Ким темпераментный и резкий. Иногда его слова звучат грубо, но Хиён уже начал понимать, что это скорее прямолинейность, к которой он просто не привык. Раньше он с таким не сталкивался и потому поначалу принимал это за агрессию. Однако за всё время Тэхён ни разу не проявил к нему настоящей злости. Ни одного выпада, ни одной попытки задеть. И потому Хиён не совсем понимает, почему должен его бояться. Возможно, всё было бы иначе, знай он правду о том, кем на самом деле является этот омега. Тогда, может быть, держался бы на расстоянии. Или, наоборот, смотрел бы иначе. Но сейчас он знает только одно: этот человек важен для Чонгука. Очень важен. Сначала Хиён пытался держаться почтительно, отстранённо. Обращался «мистер Ким», говорил на «Вы», но Тэхён быстро пресёк это. Сам сократил дистанцию, почти навязав это, словно у него не было другого выбора, кроме как искать хоть какую-то близость. И настоял на простом «Тэхён», без формальностей. Это стало ещё одним шагом к странному, тихому комфорту, который Хиён начал чувствовать рядом с ним. — Я хотел кое-что спросить, — неуверенно произносит он. Чонгук сразу понимает, что вопрос будет непростым. В его взгляде появляется внимание, холодное и сосредоточенное. Он не перебивает, только слегка поднимает глаза, давая понять, что слушает. — Раз уж Тэхён уже может ходить… можно вывести его на улицу? У тебя большая территория вокруг дома. Он бы просто прогулялся, — Хиён переминается с ноги на ногу, невольно прикусывает нижнюю губу. Он не знает, какой будет реакция. Это первый раз, когда он о чём-то просит не для себя. И пусть он понимает, что за этот вопрос его не накажут, внутри всё равно остаётся напряжение, потому что отказа всё же ожидает сильнее, чем согласия. — Это он тебя надоумил? Зачем вам на улицу? Там дождь и слякоть, — Чонгук слегка кривит нос. Он не любит это время года. Слишком сыро, серо и тягуче. Дожди не прекращаются, воздух будто пропитан холодом, и всё вокруг выглядит чужим и неприятным. Хотя, если сидеть дома, закутавшись в тепло, с кружкой ароматного чая и чем-нибудь сладким, это даже можно назвать уютом. Почти. Но выходить в такую погоду он не понимал. Ни сейчас, ни когда-либо. Он бы с лёгкостью переждал и осень, и зиму, не покидая дома, если бы не работа. А без неё, впрочем, не выдержал бы и недели. — Нет, мы с Тэхёном об этом не говорили. Это моя идея. Для его восстановления полезен свежий воздух, вот я и подумал, что мы могли бы пройтись по саду, — садом это место назвать сейчас сложно. За окнами тянется мокрая, потемневшая от дождя территория, больше похожая на заброшенный парк, чем на ухоженное пространство. Но весной и летом всё менялось. Тогда здесь действительно становилось красиво. Его мать часто приезжала в это время, ухаживала за растениями, занималась тем, что приносило ей удовольствие. — Ладно, — он пожимает плечами, принимая решение почти без колебаний. Если Тэхёну захотелось выйти, а Чонгук не сомневался, что это именно его желание, просто переданное чужими словами, то пускай – лишь бы его не трогал. Гордость не позволила бы Киму попросить напрямую. Такую мелочь Чонгук может позволить. В прогулке по территории не было ничего опасного. Но взгляд, который он поднимает на Хиёна, говорит больше любых слов. Тот понимает сразу, что его раскусили. И даже не пытается больше отпираться. Лишь смущённо улыбается, опуская голову, тихо благодарит и поспешно уходит, направляясь обратно, туда, где его уже ждёт тот самый «одичалый» Тэхён, как он сам себя когда-то назвал. Запертый. Ограниченный стенами. Почти лишённый воздуха. Но в этот день они так и не вышли. Было уже поздно, а погода окончательно разгулялась, превращая двор в серую, холодную ловушку из дождя и грязи. Прогулку пришлось перенести на завтра. Если, конечно, небо снова не обрушится таким же ливнем. Хотя Тэхёну всегда нравился дождь. В нём было что-то честное, настоящее. Но сейчас он не в том состоянии, чтобы позволять себе подобные прогулки. Организм ещё слишком слаб, слишком уязвим. Заболеть было бы слишком просто, а оставаться прикованным к постели ещё и с простудой… Нет, этого ему точно не хотелось.

***

— Когда мы с тобой сможем встретиться? Мы уже очень давно не виделись. Чонгук почти чувствует это – или ему просто кажется, что чувствует – как Джиан по-детски надувает губы, забывая, что его никто не видит. Или, может быть, он и не забывает вовсе, а надеется на какую-то странную, невидимую связь между ними, будто Чон способен уловить даже такие мелочи. Возможно, он просто хочет выпросить хоть немного времени. Пусть даже короткий обед, украденный у дел. И Чонгук понимает. Понимает, что Джиану и этого хватит. Он всегда был таким: терпеливым, спокойным, умеющим ждать, даже когда становится почти невыносимо. — В ближайшие пару дней я постараюсь вырваться на один вечер. Устроим романтический ужин, который нам так нагло прервали. Как тебе? — Чонгук чуть склоняет голову, словно Джиан может это увидеть. Он и сам знает ответ, но всё равно спрашивает, просто чтобы услышать. — У тебя? – и в голосе сразу появляется свет, лёгкость. Живое, тёплое оживление, которое невозможно подделать. Чонгук улыбается. Значит, не показалось. Значит, эти надутые губы и правда были, пусть и на расстоянии. За всё это время между ними действительно возникло нечто большее, чем просто привычка или привязанность. Что-то тихое, почти невидимое, но прочное. — Да. В качестве извинений за то, что я не уделяю тебе должного внимания, я приготовлю нам пасту, мистер Хон. Сам, — он делает акцент на последнем слове, и в ответ тут же раздаётся смех. Живой, звонкий, такой громкий, что Чонгуку приходится немного отвести телефон от уха. Но он всё равно улыбается. — Ты так уверен в своих способностях? — голос Джиана мягкий, уже без смеха, но с тёплой насмешкой. Чонгук отчётливо слышит, как тот меняет положение, как тихо шуршат простыни. — Да ладно, я не такой безнадёжный. Мы ведь уже готовили вместе. Я всё помню, — Чонгук тоже меняет позу, пытаясь устроиться удобнее. Правая рука неприятно немеет. Диван в гостиной слишком короткий, предназначен скорее для того, чтобы сидеть, чем лежать. Но после такого дня хочется просто растянуться хоть где-нибудь. В спальню он не идёт принципиально, пока не примет душ. А до него он сегодня так и не добрался. — Знаешь, я согласен. Мне даже интересно попробовать, что у тебя получится. А там уже недалеко и до времени, когда мы с тобой полетим в Италию. Сравним с оригиналом, — Чонгук тихо усмехается, проводя языком по губам, словно уже может почувствовать вкус этого будущего. Он пообещал. Как только всё уляжется, как только станет хоть немного спокойнее, они улетят. В тёплую, солнечную Италию, о которой Джиан мечтал так давно. И, если честно, Чонгук тоже. Осталось только дождаться. — Моя точно будет лучше, — с напускной уверенностью заявляет Чонгук. Они оба понимают, насколько это далеко от правды. До настоящего мастера итальянской кухни ему примерно так же далеко, как пешком до неба. А учитывая его образ жизни и полное отсутствие желания когда-либо каяться, путь туда для него и вовсе закрыт. Но это не мешает им смеяться. Смех получается громким, живым, почти неконтролируемым. Оба одновременно отводят телефоны от уха, иначе становится слишком. Звук разливается по комнате, цепляясь за стены. Возможно, даже Тэхён где-то наверху его слышит. Готовить Чонгук не любит. И потому не умеет по-настоящему. Что-то простое – без проблем. Яичница, рис, самые базовые вещи, которые осваивает любой, кто хотя бы какое-то время жил один. В этом он не отличается от других. Но стоит чему-то стать сложнее, и приходится напрягаться. С пастой придётся повозиться, как бы уверенно он сейчас ни звучал. Впрочем, разве это имеет значение, когда дело касается человека, который тебе дорог? — Ты скоро будешь ложиться? — после смеха голос Джиана становится тише. Он, кажется, взглянул на время. Знает привычки Чонгука слишком хорошо. И понимает, что этот разговор скоро закончится. Он не возражает, просто становится немного грустнее. — Да. Схожу в душ и сразу спать. Завтра сложный день. Мне нужно поработать больше, чтобы выкроить для тебя время, — Чонгук вздыхает. Тяжело, но не из-за работы. Работы он не боится. Просто рядом с Джианом, как и с семьёй, он на время забывает обо всём остальном. О том, что давит, сжимает, не даёт дышать. И потому не хочет заканчивать разговор, но должен. Ему нужны силы и ясная голова. Особенно сейчас, когда Тэхён идёт на поправку слишком быстро, а вместе с этим появляется необходимость решить, что делать дальше. Как использовать его присутствие с наибольшей выгодой? Плана пока нет. Только разрозненные мысли. И это раздражает. Джиан молчит. Он чувствует лёгкое уколы совести. Понимает, что Чонгук будет нагружать себя ещё сильнее ради него. Но эгоизм оказывается сильнее. Он почти просит не делать этого. Почти. — Хочу с тобой в душ, — фраза звучит неожиданно, но слишком честно. Он будто пытается заполнить паузу, сгладить неловкость, но в этих словах есть нечто большее. Тепло. Намёк. Шаг навстречу. Чонгук медленно садится на диване, прикусывая нижнюю губу. — Значит, мне придётся выделить для тебя ещё и ночь? — в голосе появляется мягкое, почти ленивое напряжение. Не давление и не спешка, а скорее предвкушение. Он не планировал уезжать сразу после ужина. И без того собирался остаться, чтобы просто побыть рядом. Но теперь в этих планах появляется ещё один оттенок – более тёплый и личный. Мысль о том, что он оставит дом без своего контроля, всё же царапает изнутри. Тэхён остаётся здесь. Но с Хиёном они, кажется, нашли общий язык. Плюс охрана. Этого должно быть достаточно. На всякий случай Чонгук решает, что никто не скажет Тэхёну о его отсутствии. Меньше знает – меньше шансов, что попытается что-то предпринять, потому что, если он вдруг решит испытать судьбу… Лучше, чтобы у него не было для этого повода. — А в каком смысле «придётся»? Ты не хочешь? — в голосе Джиана слышится лёгкое возмущение, но без обиды. Скорее это игра, попытка вытянуть из Чонгука что-то большее, чем короткий ответ. — Очень хочу, — слова звучат тише, чем обычно, почти на выдохе, и этого оказывается достаточно. Чонгук не говорит больше, но и не нужно. В его голосе есть то самое напряжение, тёплое, мягкое, от которого по коже пробегают мурашки. Он уже представляет, как будет впервые откровенно касаться Джиана, как медленно, не спеша будет запоминать каждую линию, каждое движение. От этих мыслей внутри становится неспокойно, но приятно. И Джиан это чувствует. Не столько из-за самих слов, сколько из-за того, как они были сказаны. Голос Чонгука становится ниже, глубже, и от этого где-то внутри омеги сжимается что-то тёплое и чуть неловкое. — Теперь я хочу этого ещё больше, — признаётся он, не скрывая улыбки. И правда, как теперь дождаться? — Потерпи ещё два дня, — Чонгук и сам с трудом сдерживается. Ему хочется оказаться рядом, в тишине, в тепле, где можно хотя бы на время забыть обо всём: о работе, о давлении, о людях, которые не дают покоя даже в мыслях – просто выдохнуть. — Попробую занять себя работой, чтобы время быстрее прошло, — Чонгук одобрительно хмыкает. Способ простой, но действенный, пусть и не самый здоровый в долгосрочной перспективе. Но на пару дней подойдёт. — Мне совсем не хочется заканчивать разговор, но мне правда уже пора, — он устало проводит рукой по волосам. Веки тяжелеют, мысли начинают путаться. Ещё немного, и он уснёт прямо здесь, на неудобном диване, под тихий голос в телефоне. — Мы и так долго говорим. Почти час, — в голосе Джиана звучит лёгкое удивление. Чонгук тихо фыркает. Сам не заметил, как пролетело время. Казалось, прошло не больше десяти минут. Наверное, он действительно соскучился сильнее, чем думал. — Удивительно. Ладно, я в душ, — он берёт инициативу на себя, иначе разговор бы затянулся ещё надолго. Джиан никогда не умел прощаться первым. Чонгук до сих пор помнит, как не раз ему приходилось напоминать, что тот куда-то опаздывает. И только тогда Джиан спохватывался, с искренним удивлением в голосе восклицал «Точно!». А потом следовали тёплые объятия или поцелуй. В последние месяцы чаще поцелуй. От этой мысли Чонгук невольно улыбается. — Иди. Разрешаю думать обо мне в это время, — фраза звучит легко, почти шутливо, но попадает точно в цель. Чонгук снова смеётся – громко, открыто, так, как смеётся не так уж часто. — А я не думал, что ты такой пошляк, — сквозь смех тянет он, нарочно растягивая последнее слово. Теперь смеются уже оба. — Я сам от себя не ожидал, честное слово, — признаётся Джиан, и в его голосе слышится искреннее удивление, будто он и правда сегодня открывает в себе что-то новое. — Ложись спать, пока совсем не разошёлся, — Чонгук поднимается с дивана с тихим, усталым звуком. Тело отзывается тяжестью, мышцы ноют после долгого дня. Он лениво шаркает по полу, не утруждая себя лишними движениями, и направляется в сторону ванной. — Ла-а-адно… спокойной ночи, — Джиан тянет слова, словно пытается удержать этот разговор ещё хотя бы на несколько секунд. Прощаться ему явно не хочется. Но он не позволяет себе лишнего. Не сейчас. — Сладких снов, Джиан, — Чонгук говорит это уже у самой двери в ванную. Он даже не берёт с собой пижаму и нижнее бельё – после душа просто завалится в постель голым. Доступ в ванную возможен только через его комнату, и дверь он обязательно плотно закрывает – слишком уж велик риск, что Хиён случайно увидит его. Омега любит ночные походы, пусть даже только за водой, и Чонгук часто слышит его шаги. — И тебе, Чонгук… — голос Джиана звучит мягко, с едва заметной грустью. Связь обрывается. Тишина возвращается почти сразу. Чонгук медленно раздевается, позволяя напряжению уходить вместе с каждым движением. Разговор оставляет после себя тёплое послевкусие, лёгкое и приятное, будто кто-то ненадолго выдернул его из реальности и дал передохнуть. И этого оказывается достаточно. В этот вечер он ложится спать в хорошем настроении. Редкое, почти забытое чувство.

***

Тэхён стал настолько медлительным в последнее время, что это начало раздражать его самого. Но по-другому не получается: резкое движение вызывает боль во всём теле, поэтому приходится терпеть себя. Интересно, как Хиён умудряется стоять неподвижно всё это время, не задавая раздражённых вопросов вроде «почему так долго» или «поторопиться не хочешь»? Да, это его работа, и этот факт нужно помнить. Тем не менее, это всё лучше, чем постоянное присутствие Чона. Тэхён позволяет Хиёну заботиться о себе. Не видит смысла устраивать бойкоты – ни есть, ни говорить, ни спать. Если есть шанс жить в нормальных условиях сейчас, он воспользуется им, чтобы сохранить силы и здоровье. А месть придёт, обязательно. Ким натягивает свитер, чувствуя лёгкую боль в спине от поднятых рук. Всё, что касается его повседневной рутины, он уже старается делать сам. Поэтому Хиён стоит в углу, насупившись, наблюдая, как тяжело омеге даётся каждая мелочь. Тэхён пытается расслабиться, отпустить мысли, которые сейчас совсем не к месту. Иначе он начинает злиться на всех вокруг, даже на Намджуна, хотя тот ни в чём не виноват. Но если бы Ким изначально послушал совета, он бы не оказался здесь. Он сам виноват, но признавать это слишком больно. Ему нужно злиться только на себя, иначе он сойдёт с ума. Уже сходит по ночам, когда мысли становятся слишком громкими, чтобы уснуть. — Всё? Готов? — спрашивает Хиён, протягивая плащ. Откуда он взялся, не важно. Важно, что есть возможность выйти на улицу в даже такую погоду. Тэхён не отвечает сразу. Ему нужно успокоить бурю внутри и вернуться к реальности, блокируя мысли о том, почему всё произошло именно так. Он знает, что вариантов, где он остался бы свободным, почти не было. Скорее всего, он всё равно стоял бы на этом месте или в подвале, где его держали. Ребёнка он убить не смог бы, даже если Чонгук дал бы на это время и возможность. Тиён – сама невинность. Большие глаза, которые смотрят прямо в душу. Если бы Тэхён убил её, он бы не праздновал месть. Он бы сгорал в мучениях, осознавая себя убийцей. Люди, которые сами в момент смерти наставляют на тебя дуло пистолета, – другое дело. Их он не жалеет. В этом мире нельзя иначе: бьёшь либо умираешь. Они заслуживают смерти, и Тэхён признаёт это. Он сам достоин смерти, но борется за жизнь. Сдаться без сопротивления было бы глупо. Он не сдастся. Хиён, тем временем, не торопит Кима. Он не спешит заставлять омегу отвечать или быстрее выходить на улицу, хоть сам этого и хотел бы. У него свои мысли, не такие глобальные и страшные, как у Тэхёна, но тоже свои проблемы. Каждый человек живёт своим персональным адом, и нельзя обесценивать чужую боль только потому, что у кого-то котёл горячее. — Идём, — резко прерывает тишину Тэхён, и Хиён невольно вздрагивает. Омега, возможно, хотел бы ещё немного помолчать, погрузиться в свои депрессивные мысли. Иногда ему нравится страдать – это делает его как будто более… в своей тарелке. А заслуживает ли он счастья вообще? Хиён кивает и отдаёт плащ, который Тэхён надевает так же медленно. После этого они сразу направляются на улицу. Хиён осторожно пропускает его, и Ким выходит первым. Для него это первый выход из комнаты. Прогулка голышом после того, как его нашли еле живым, не считается – воспоминания того момента смутны, и тогда ему было совсем не до осмотра дома или картин на стенах. — Мы можем гулять только по двору, — объясняет Хиён, пока они ещё не вышли. — Территория достаточно большая, для первой прогулки этого хватит. Чонгук просил передать, что по всей территории, на каждом выходе стоит охрана, предупреждённая о нашем выходе. Побега точно не будет. Тэхён хмыкает, но Хиён не обращает внимания. Он знает, что это не к нему, а к словам Чонгука. Хиён не удивился предупреждению о побеге. Тэхён постоянно хмурый, они с Чонгуком почти не пересекаются, а его движения ограничены одной комнатой. Каждый вечер Хиён запирает Кима на ключ, который потом относит Чону. И всем понятно, что Тэхён здесь не по своей воле. Чонгук говорил о побеге прямо, без смягчений. Хиён не вмешивается, он лишь выполняет свои обязанности. Если бы его не было, Тэхён остался бы в комнате, но хотя бы теперь у омеги есть возможность выйти, подышать свежим воздухом. Даже если это кажется совсем незначительным, Хиён понимает, что хоть немного облегчает его плен. Тэхёну всё это время очень не хватало свежего воздуха. Приоткрытое окно – не то же самое, что морозный воздух на лице, который развевает волосы и будит ощущения. Шапку ему не дали – она была бы лишней, ведь он против любых головных уборов. Обычно из тёплого особняка он сразу же садился в тёплую машину и холода почти не чувствовал. Сейчас же он наслаждается природой. До плена он почти не обращал внимания на смену сезонов, на жару или снег – богатство убирало эти мелочи из поля зрения. Теперь же, возможно, хотя бы начнёт ценить простые вещи. Хиён, глядя на Тэхёна, улыбается шире. Он наслаждается прогулкой, воздух свежий, запах хвои и листьев бодрит, а сосны, мотаемые ветром, создают ощущение живой природы. У него действительно приятно на душе. Тэхён тоже испытывает облегчение, но оно быстро сталкивается с реальностью – охрана стоит по периметру и даже в укромный угол через забор не пролезешь. — Предпочитаю выхлопы от машин, — бурчит он, выражая недовольство своим положением. Ему сейчас хотелось бы отоспаться в своей квартире, потом забрать Намджуна, прихватить один из этих разноцветных чайников из его коллекции, и в качестве незваных гостей отправиться к Хосоку, чтобы выпить чаю. У Хосока тот всегда вкуснее всего: он заказывает его то ли из Китая, то ли из Японии… — Тебе здесь плохо? — Хиён замечает перемену настроения, радость на его лице исчезает. — Мне не дали закончить задуманное, схватили, продырявили спину, заперли и даже покурить не дают, — ворчит Тэхён, преувеличивая, как всегда. Он не станет признавать, что сам сорвал свои планы, поэтому винит Чона. — Жаль, что так, — Хиён пытается помочь. — Попробую выбить сигареты для тебя. Тэхён фыркает. Ему неприятно, что даже такие мелочи приходится выпрашивать. Он не перечит, но ощущает себя никчёмным. Сигареты он предпочитает черничные, но гордость мешает сказать об этом вслух. Хиён старается ради него, и Ким это ценит, хотя не признаётся. Сейчас Тэхён молчит. День, похоже, предназначен для размышлений и погружения в собственный мир. Телефона у него нет, природа вокруг кажется чуждой, хотя сад с кустами и серниками создаёт хоть какой-то уют. Ким остаётся на улице, пока первая капля дождя не коснулась щеки. Хиён касается его плеча и мягко говорит, что пора возвращаться. Тэхён слушается, организм ещё слаб и требует сил на заживление ран. Медленно он плетётся к постели, но не забывает последний раз оглядеть посеревший, вялый сад. Чонгук когда-нибудь станет таким же. Сейчас альфа цветёт, будто ещё лето, но когда Тэхён с братом окрепнут, он превратится в то, что Ким видит перед собой – подобие серника, но уже никогда не зацветёт вновь.

***

Чонгук резко откидывается на спинку стула так сильно, что на мгновение перехватывает дыхание. Ему кажется, что ещё секунда и он потеряет равновесие, рухнет назад, ударится спиной и затылком о холодный пол. Мысль об этом вспыхивает ярко и тут же гаснет. Где-то на краю сознания мелькает другое – стоило бы включить подогрев полов, в доме становится слишком холодно. Но это проходит мимо, не задевая. Он почти сразу забывает. Вернётся к этому, когда холод начнёт пробираться под кожу. Сейчас всё в нём сосредоточено на другом. Работа закончена. Наконец-то. Можно ехать в магазин, потом на квартиру, успеть приготовить пасту, которую он пообещал Джиану. Время поджимает, но Чонгук не двигается. Он остаётся в кресле ещё немного, вытягивается, даёт спине прийти в себя. Тянущая боль медленно отпускает, словно нехотя. Он выносливый, да и сегодня за столом провёл не так много времени, всего лишь обеденный отрезок дня. Но предыдущие дни, затянутые в бесконечную работу, отзываются сейчас тяжестью в теле. Ничего. Разомнётся позже, среди рядов в магазине, пока будет перебирать продукты, выбирая то, что нужно для вечера. Потом у плиты. На секунду возникает соблазн всё упростить. Заказать еду. Или отправить кого-то из охраны со списком, чтобь бы быстро и без лишних усилий, но мысль не приживается: он уже пообещал. И, что важнее, хочет сделать это сам. Ради Джиана. Тому нравятся такие мелочи, простые жесты, в которых есть внимание. Он ценит их куда больше дорогих подарков. Чонгук выдыхает и поднимается, когда дискомфорт в спине наконец отступает. Он направляется к выходу, даже не переодевшись. Это он сделает позже, в квартире. Примет душ, смоет с себя усталость и запах рабочего дня. Проходя мимо комнаты Тэхёна, он невольно замедляется на долю секунды. Дверь приоткрыта, внутри, скорее всего, Хиён. Оттуда доносится голос, но слова неразличимы. Чонгук не прислушивается – это его не касается. Он проходит дальше, не задерживаясь, но чужое имя уже успевает зацепиться за мысли. И вдруг, почти против воли, возникает вопрос: каким Тэхён был в отношениях? Позволял ли он за собой ухаживать? И если да, то как именно? В голове всплывает странный, почти гротескный образ: слишком дорогие вещи, холодный блеск бриллиантов, требования, за которыми нет тепла. Или что-то ещё более тёмное. Нелепое и пугающе живое. Как будто от альфы требовалось не внимание, а жертва. Сердце, ещё тёплое, с кровью, стекающей по рукам. И Тэхён, принимающий это с тихим, довольным звуком, с бледной улыбкой, в которой прячется что-то чужое. Мысль обрывается так же резко, как появилась. Чонгук трясёт головой и усмехается, коротко, почти беззвучно. Слишком далеко зашло. Слишком глупо. Он сам не понимает, почему это вообще пришло ему в голову. И только потом вспоминает, что не предупредил Хиёна о своём уходе. Впрочем, возвращаться не хочется, не сейчас. Он сообщает охране, чтобы передали, и на этом ставит точку. Машина мягко трогается с места, выезжает за ворота и почти сразу набирает скорость. Город впереди растворяется в сером свете, а внутри становится тише. Хочется скорее оказаться в своей квартире, в этом отгороженном пространстве, где нет ничего лишнего; где мысли перестают цепляться друг за друга; где работа остаётся за пределами, а странные образы, подобные тем, что связаны с Тэхёном, не имеют силы. С покупкой продуктов Чонгук справляется быстро. Он заезжает в тот самый магазин возле дома, куда когда-то ходил почти на автомате. Пространство там знакомое до мелочей, полки будто сами подсказывают, где что лежит. Не приходится тратить время на поиски, он двигается уверенно, почти не задумываясь. Поэтому уже через два часа, даже с учётом дороги, которая сегодня кажется особенно длинной, он возвращается. Дом встречает его тишиной. Особняк он тоже называет домом, но это слово там звучит иначе. Слишком много чужого присутствия: охрана, взгляды, постоянное ощущение, что он не один. И Тэхён. Мысли о нём, словно тень, лежат на стенах. Здесь всё по-другому. Квартира пустая, спокойная, будто закрытая от всего остального мира. Здесь легче дышать. Первым делом Чонгук открывает окна. Холодный воздух вползает внутрь медленно, осторожно, наполняя комнаты свежестью. Он ожидал застоя, тяжёлого запаха, но его нет. Наверное, из-за холода. Даже пыль почти не заметна, лишь тонкий намёк на неё в свете. Уборка может подождать. Он любит чистоту, но не до одержимости. Сейчас у него есть вещи важнее. И, если честно, нет ни сил, ни желания распыляться. Лёгкая липкость на коже напоминает о себе. Чонгук направляется в душ, позволяя горячей воде смыть усталость, остатки напряжения и чужие запахи. После он выбирает одежду на вечер. Останавливается на простом: синие джинсы и белая футболка. Ничего лишнего. Удобно, спокойно и по-домашнему. Он почти уверен, что Джиан придёт в чём-то таком же. Уют важнее показной красоты. Хотя у него каким-то образом получается соединять и то, и другое. Рядом с ним Чонгук всегда ощущает это несоответствие, но не болезненно, а скорее с тихим восхищением. Одежду он откладывает. Наденет позже. Сначала готовка. Есть шанс испачкаться, а значит смысла переодеваться сейчас нет. Мысль о кухонном фартуке мелькает с неожиданной чёткостью. Стоило бы купить. Даже если он готовит нечасто, вещь явно не будет лишней – сейчас она бы пригодилась. Он остаётся в одном белье. В квартире тихо, безопасно, никто не увидит. Чонгук не успевает сделать и шага в сторону кухни, как тишину разрывает звонок в дверь. Он замирает на секунду, затем, ведомый любопытством, идёт к двери. Без лишних мыслей смотрит в глазок. Если бы там был кто-то посторонний, он бы сразу отступил, накинул одежду. Она уже ждёт его на кровати. Но за дверью Джиан. Рука сама тянется к ручке. — Ты чего так рано? — удивление вырывается первым, даже без приветствия. Слишком неожиданно. Он рассчитывал минимум на пару часов, а сейчас не готово ничего: ни еда, ни он сам. Джиан задерживается взглядом. Спокойно, без спешки проводит им сверху вниз и обратно. В этом нет откровенной жадности, скорее тихое удовольствие от ситуации и лёгкая насмешка. — Встречаешь ты меня… впечатляюще. Чонгук закрывает за ним дверь, чуть быстрее, чем нужно. — А ты что хотел? Я не ждал, что ты так быстро приедешь, — в его голосе всё ещё слышится удивление, но под ним уже проступает мягкое тепло, которое он даже не пытается скрыть. Джиан тихо смеётся. У Чонгука сейчас такие растерянные, широко раскрытые глаза, что он выглядит почти трогательно. Словно стал моложе на несколько лет, будто с него сняли привычную тяжесть и оставили только эту редкую, почти невинную растерянность. И всё же, даже находясь в этом состоянии, Чонгук машинально заботится. Помогает снять плащ, аккуратно вешает его рядом со своей одеждой. Движения уверенные, привычные, почти автоматические. Это сочетание сбивает с толку и почему-то кажется забавным. Джиан не сдерживает улыбку. Мужчина в одном белье, с таким взглядом, ещё никогда за ним не ухаживал и, что странно, ему это нравится. — Я решил освободиться раньше и помочь тебе с готовкой. Понимаю, ты хотел всё сделать сам… но меня бы замучила совесть. Ты и так слишком много работал ради этого вечера, — его голос становится серьёзнее, тише. Он действительно это чувствует. Мысль о том, что Чонгук будет стоять у плиты один после всего, что пережил за последние дни, неприятно тянет внутри. К тому же, так у них есть немного больше времени, чем планировалось. А завтра оба снова исчезнут в работе, и неизвестно, когда увидятся снова. — Ты лучший, — Чонгук улыбается, и в этой улыбке нет ни тени сомнения. Он не разочарован. В глубине души он даже чувствует облегчение. Слишком многое могло пойти не так, а теперь Джиан рядом, подстрахует. Или, скорее, наоборот – возьмёт всё в свои руки, а Чонгук будет рядом, подхватывать, помогать, иногда мешать. Он берёт Джиана за руку и притягивает к себе мягко, без резкости. Касается его губ, вкладывая в этот поцелуй больше, чем слова могли бы передать: тёплую благодарность, радость, тихую привязанность. Когда они отстраняются, Джиан улыбается снова, уже ярче. — Я пойду оденусь, — Чонгук легко касается его губ ещё раз и отходит, направляясь в спальню. Мысль остаться в таком виде теперь кажется неловкой. Не сейчас, не так. Всё должно происходить в своё время: одежда, прикосновения, близость. Есть в этом какое-то странное, почти тёмное удовольствие – оттягивать момент, позволять ему медленно зреть. — Да ладно, можешь и так, я не против, — доносится вслед, чуть громче, с откровенной игрой в голосе. Чонгук уже скрывается за дверью, но смех Джиана догоняет его, заполняя пространство. — Извини, не хочу соблазнять тебя своими бёдрами! — отзывается он из комнаты. Слова звучат легко, почти дерзко, и вызывают новый всплеск смеха. Голод. Настоящий, физический, неприятно тянущий внутри. Джиан ощущает его сейчас особенно остро. С утра был только один небольшой бутерброд, и на этом всё. День прошёл мимо, растворился в делах, в спешке, в желании быстрее оказаться здесь, рядом с Чонгуком. Теперь тело начинает напоминать о себе тихо, но настойчиво. И всё же он улыбается, проводя пальцами по краю стола, слушая, как за стеной шуршит ткань, как двигается Чонгук. Сначала они приготовят ужин, а всё остальное – потом, на десерт. Из спальни Чонгук выходит уже полностью одетым, собранным, будто только что надел на себя не просто одежду, а нужное состояние. Они вместе направляются на кухню, где на столе всё ещё лежит пакет с продуктами. Он действительно продумал всё. Вино, аккуратно выбранное, словно под настроение вечера. Две плитки шоколада на десерт. Но Чонгук почти сразу, с лёгким воодушевлением, начинает объяснять, что шоколад не обычный, а натуральный. И правда, сквозь прозрачную вставку упаковки видны кусочки цельной вишни, будто застывшие внутри. Форма тоже необычная – не строгие квадраты, а мягкие круги. В этом есть что-то почти гипнотическое. Красиво. И, вероятно, дорого. Но дело даже не в этом. Разложив продукты так, чтобы всё было под рукой, они принимаются за готовку. Как Чонгук и предполагал, он быстро теряет контроль над процессом, превращаясь скорее в помощника, чем в главного. Но это не вызывает раздражения. Напротив – ему нравится наблюдать за Джианом. За тем, как тот двигается, как уверенно берёт на себя ритм кухни. Особенно нравятся моменты, когда Джиан тянется к нему за поцелуем, почти без предупреждения, с тихим оправданием, что ему нужна «жизненная энергия». Это звучит смешно, но в этих словах определённо что-то есть. Иногда они увлекаются слишком сильно. Настолько, что на секунду становится тревожно – ещё немного, и еда выйдет из-под контроля. Но каждый раз они возвращаются, будто по негласному сигналу. Когда всё почти готово, они открывают вино. С этого момента атмосфера меняется. Становится мягче, гуще, будто воздух наполняется чем-то тёплым и медленным. Поцелуи становятся глубже, дольше, а прикосновения – настойчивее. В какой-то момент Чонгук позволяет себе больше. Его рука скользит ниже, сжимает, проверяя границы. И не встречает сопротивления. Джиан не отстраняется. Наоборот, в его реакции есть тихое согласие. Он и раньше дал понять, к чему хочет прийти в этот вечер. Не к привычной усталости и сну, а к чему-то более живому и настоящему. Странно, что они так долго откладывали это. Хотя, возможно, дело во времени, точнее – в его нехватке. Их отношения только начали складываться, несмотря на редкие встречи, украденные у работы и обязанностей. Но сейчас у них есть этот вечер. И оба явно не собираются его отпускать. Когда они наконец садятся за стол, кухня всё ещё хранит тепло готовки. Паста с креветками в сливочном соусе пахнет мягко и насыщенно. Это одно из любимых блюд Чонгука, хоть он и предпочитает более привычную, родную кухню. — Как у тебя дела на работе? — спрашивает Джиан, уже держа в руках бокал. Вопрос звучит спокойно, но Чонгук почти сразу морщится, будто от чего-то неприятного. — Давай не будем сегодня об этом. Не хочется даже думать, — в его голосе появляется усталость. Не показная, а настоящая, глубоко сидящая внутри. Джиан кивает, быстро понимая, что задел не то. — Хорошо. Тогда как Тиён? — вопрос звучит мягче, осторожнее. Чонгук на секунду замолкает, и в его лице что-то меняется. — Ей всё ещё снятся кошмары. Но уже легче. Она не вздрагивает от каждого звука, не боится выходить на улицу… — он говорит спокойно, но под словами чувствуется тяжесть. — Она ребёнок. В таком возрасте многое стирается. Я надеюсь, что со временем это станет тише и не останется с ней слишком глубоко. Чонгук мрачнеет, в горле появляется ком. — Тебе не стоит себя винить, — голос Джиана звучит спокойно, но в нём есть твёрдость, которая удерживает Чонгука на грани, не давая ему соскользнуть глубже. Он будто читает его как открытую книгу. — В мире слишком много зла. Оно проникает в людей, ломает их, и потом всё это выливается в такие вещи. Ты не виноват в том, что оно существует. И никто не способен его уничтожить полностью… — он делает короткую паузу, чуть сильнее сжимая его плечо, возвращая в реальность. — Виноват только тот, кто это сделал. Ты же сделал всё, что мог. И у тебя получилось. Она жива и в безопасности. Чонгук молчит, но перестаёт проваливаться в себя. Слова ложатся тяжело, но правильно, как будто находят нужные трещины внутри и постепенно их заполняют. Он всё ещё чувствует вину. Она никуда не исчезает, но становится тише, уже не разрывает изнутри. Он поднимает взгляд на Джиана, и в нём появляется что-то хрупкое, почти болезненно искреннее. — Каждый раз мне кажется, что ценить тебя больше уже невозможно… — его голос слегка дрожит, а в глазах появляется влажный блеск. — А потом понимаю, что нет, есть. Ты всегда рядом. Всегда знаешь, что сказать… — он выдыхает чуть тише: — Ты настоящее сокровище. Джиан успевает лишь немного подвинуться ближе, прежде чем Чонгук сам сокращает расстояние. Их лбы соприкасаются, дыхание смешивается. Чон ведёт носом по его щеке, будто запоминая, а затем накрывает его руку своей. Поцелуй не заставляет себя ждать. Сначала он мягкий, почти осторожный, наполненный благодарностью, теплом. Но в нём уже чувствуется что-то глубже, тягучее, как предчувствие. Джиан не пытается перехватить инициативу. Он просто отвечает, как умеет – искренне, без игры. И, возможно, именно поэтому Чонгук не может остановиться. Мир вокруг постепенно теряет чёткость. Остаётся только тепло, дыхание и это странное ощущение, что они слишком долго шли к этому моменту. Со временем поцелуй становится настойчивее, глубже. Уже не просто прикосновение, а что-то, что тянет за собой дальше, заставляет забывать обо всём остальном. Сидеть за столом становится неудобно. Чонгук первым отстраняется, но не отпускает. Поднимается и тянет Джиана за собой. Тот следует без сопротивления, словно это единственно возможное решение. Теперь всё меняется: роль, ритм, даже воздух между ними. До спальни они доходят быстро, почти не замечая пути. Только у самой кровати Чонгук на секунду вспоминает про свет на кухне. Мысль мелькает и исчезает. Сейчас это не имеет значения. Он мягко, но уверенно опрокидывает Джиана на кровать и нависает сверху. Здесь всё проще, ближе, правильнее. Поцелуй возвращается сразу, без паузы. Руки находят друг друга, тела подстраиваются, дыхание сбивается быстрее, чем они успевают это осознать. Чонгук ловит на губах вкус вина, и это почему-то усиливает всё происходящее, делает ощущения ярче, острее. В этом есть что-то почти опасное. Как будто они стоят на грани, и уже не хотят отступать. Несмотря на то, что Джиан уже почти теряет терпение, Чонгук не спешит. Он словно нарочно растягивает каждое мгновение, доводя до предела. Поцелуи становятся бесконечными, тягучими, такими долгими, что начинает ныть челюсть. Джиан уже несколько раз пытается стянуть с него футболку, но Чонгук упрямо не даётся, только сильнее прижимает, не позволяя ускорить ход событий. Из-за этого с губ Джиан срывается тихое, почти жалобное хныканье, и это лишь больше раззадоривает Чонгука. Ему нравится видеть его таким – сбитым с привычного спокойствия, расплавленным, потерянным в ощущениях; нравится, как голос становится тоньше, мягче, как в нём появляется эта просящая нотка. Он опускается ниже, к ключицам, проводит языком по выступающей линии, задерживается в ямке над ней. И, кажется, именно это становится последней каплей. Джиан резко подаётся вверх, пытаясь хоть как-то уменьшить нарастающее напряжение, найти хоть малейшее облегчение в прикосновении. Всё внутри будто сжимается, давит, не даёт сосредоточиться ни на чём, кроме этого желания. Чонгук снова возвращается к губам, и этот поцелуй уже другой. Глубже и горячее. Последний перед тем, как что-то меняется. Он отстраняется, поднимается на колени и, наконец, стягивает с себя футболку. — Наконец-то… — выдыхает Джиан, не отрывая взгляда. Его глаза буквально цепляются за каждую линию, за рельеф, за движение мышц. И в этом взгляде нет стеснения – только голод. Чонгук усмехается, ловя эту реакцию. — Какой же ты всё-таки… нетерпеливый, — в его голосе звучит насмешка, но без злости. Скорее удовольствие. Он тянет Джиана вверх, снимает с него футболку, а затем, почти не давая опомниться, толкает обратно на кровать. — Это не моя вина, — Джису выдыхает чуть резче, чем хотел. — Ты слишком долго тянешь, — слова обрываются. Потому что Чонгук касается его. Легко, почти невесомо, но этого достаточно, чтобы из груди вырвался первый звук, который уже невозможно сдержать. Дыхание сбивается окончательно. И назад дороги больше нет.

***

Хосок запрокидывает голову и устремляет взгляд в потолок. Намджун уехал на важную встречу, оставив Чона одного в своём кабинете, и впервые за день альфа позволяет себе краткую передышку. С утра они не покладая рук трудились, и последние дни вся жизнь словно сжалась до работы. Сейчас хотелось бы продолжить то, что начали с Намджуном, но сил подняться нет. Старость ли это? Чон помнит, как в подростковом возрасте думал, что люди за тридцать уже в старости. Ему тридцать два. Мнение изменилось, но ощущение разницы с двадцатилетним собой всё равно остаётся. Внезапно раздаётся чужой голос омеги из прислуги. Хосок готов стонать от раздражения, но сдерживается, ощущая, как усталость отступает, уступая место вниманию. Благодаря этому омеге он поднимает голову, и силы по чуть-чуть возвращаются. — Что-то случилось? — спрашивает Чон, хмурясь на вошедшего без стука омегу. Потом вспоминает, что Намджун забыл закрыть дверь. — К мистеру Киму приехал кто-то. Я сказал, что его нет, но предложил встречу с вами. Омега настоял – это срочно. Он назвал себя Мин Юнги, — молодой парень говорит быстро, пытаясь отдышаться после спешки. Вероятно, его запугало, что встреча не терпит отлагательств. А Юнги… он никогда не врёт, но часто добавляет щепотку издёвки – думает Хосок, помня, как тот любил поддразнивать беззащитных. Хосок вскакивает со своего места. Визит неожидан и шокирует Чона. Теперь ясно, почему парень напротив так обеспокоен. Намджун приглашает сюда лишь своих людей, да и то крайне редко. Деловые встречи он предпочитает проводить вне дома, чтобы сохранить пространство дома для отдыха. Из всех, кто имеет доступ, только Хосок – приближённый на работе и лучший друг. И вот здесь, в кабинете, появляется сам босс вражеской мафии. Ненавистная связь Намджуна и Юнги зародилась, когда Хосока ещё не было рядом, и визит Мина вызывает тревогу. — Провести его сюда? — спрашивает омега, замечая, как Хосок задумался. В кабинете возникает неловкая пауза. Чон не отвечает, он мчится к двери, почти бегом, отчаянно пытаясь понять причины появления Мина. Возле входной двери Хосок замедляет шаг, чтобы не выглядеть нелепо, но, выйдя на улицу, не видит никого. Всё правильно: без разрешения Намджуна, Тэхёна или самого Хосока не пройдёшь – семья Ким никому не доверяет вход на свою территорию. Врагов хватает с лихвой, может случиться что угодно, но Юнги сейчас не представляет угрозы. Если он приехал среди белого дня, не скрывая лица, это будет обычный разговор, с которым альфа справится. Хосок открывает ворота, позволяя Мину и его паре охранников пройти внутрь. Юнги идёт с гордо поднятой головой, руки засунуты в карманы классических брюк. На фоне своих двухметровых телохранителей он выглядит крошечным – ростом не вышел, комплекцией тоже не впечатляет, ведь среди альф он единственный омега. Но несмотря на это, его энергия остаётся непоколебимой. Чону этот вид отчасти кажется забавным, но расслабляться нельзя: Мин – достойный соперник. В нём чувствуется стержень, который держит в узде целый мафиозный клан, и это всегда восхищало Хосока. — Зачем пожаловали, мистер Мин? — Хосок слегка наклоняет голову, когда Юнги подходит ближе, голос ровный, сдержанно вежливый. Между ними никогда не было формальных разговоров, поэтому Чон просто играет роль, и это его забавляет. — Нам нужно поговорить наедине, — Юнги лишь на мгновение посмотрел на Хосока, весь остальной взгляд был направлен к дверям, к которым он быстро приближался. Чон готов был пропустить его, но рука сама потянулась и неожиданно коснулась живота Юнги, скользнула на бок и удержала за талию. Они оказались впритык, плечи почти соприкасались. — А дождаться приглашения? — Чон приподнимает бровь и поворачивает голову, чтобы встретиться глазами с омегой. Он понимает, что разговор будет тяжёлым, и пытается смягчить напряжение, как раньше, в игривой манере, даже находясь по разные стороны баррикад. Но Юнги не поддаётся. Он делает шаг назад, но Хосок не убирает руку с талии, сохраняет лёгкое давление. Юнги молчит, наблюдая, выжидает. Хосок же не торопится, наслаждаясь его реакцией. Эта злость, заметная в нахмуренных бровях, слегка надутых губах, всегда его забавляла. Обычно омеги дуют губы, когда обижаются или что-то выпрашивают, а Мин, когда злиться – для Хосока это источник тихой радости. Улыбка вырывается, когда он убирает руку с талии и проводит ею по воздуху, указывая на дверь: вот и приглашение. Мин закатывает глаза, едва скрывая раздражение. Как можно быть таким невозможным и глупым? Хосок этим цирком только разозлил омегу, но, судя по его собственной улыбке, добивался именно этого. Он тянет драгоценное для Юнги время, и тот решает дать понять Хосоку это, пока они идут по коридору к дальнему крылу дома, где находится кабинет Намджуна. — Ты своими выходками меня задерживаешь. Возможно, у тебя есть время на развлечения, но у меня его нет, Чон, — голос Юнги остаётся непоколебимым, как на улице, но в его манере слышна готовность подчиняться правилам. Он не планировал никаких перепалок, даже малейших, и, узнав, что примет его Хосок, с которым общение сводится лишь к колким фразам, всё равно намеревался вести себя серьёзно. Но сдержаться не смог, и Чон тихо обрадовался. — Правда? А я думал, на чаепитие приехал. Или чем там омеги ещё занимаются? Маникюр, что ли? У нас таких услуг нет, — Хосок поджимает губы, изображая фальшивое сожаление, наблюдая, как Юнги сжимает челюсти. Чон уважает омег и не думает, что они слабые. Прекрасный пример – Тэхён. Или, чего уж скрывать, сам Юнги. Их мафиозные кланы держатся не на хрупких телах, а на стержне характера. Но он знает: этот намёк задевает Юнги больше всего, и время от времени Чон использует его, лишь бы увидеть раздражённый взгляд и всё те же надутые губы. — У меня деловое предложение, — Юнги заходит в кабинет, не тратя времени на интригу. Времени мало, у всех. Угроза Ли Донгсуна нависла над всеми, а не только над семьёй Ким. Хосок закрывает дверь, приподнимает бровь и складывает руки на груди. Он пытается вспомнить, когда они стали партнёрами, но осознаёт: история творится здесь и сейчас. — И в чём оно заключается? — спрашивает Чон, спустя минуту молчания, пока Юнги осматривает кабинет и останавливается взглядом на ярко-жёлтом диване. Тэхён тоже наблюдает за ним. Хорошо, что здесь нет Намджуна, иначе деловая встреча могла бы сорваться из-за одного взгляда. С Тэхёном ситуация сложнее – он брат Джуна, его не выгонишь так просто. — Предлагаю временно прекратить наши «войнушки». Сейчас есть враг посерьёзнее. Если объединимся, шансы на победу будут выше. Нет смысла воевать друг с другом в такое время, — говорит Мин просто, будто предложение очевидно. Хосок видит в этом рациональное зерно. По крайней мере, меньше забот о вражеском клане и больше возможностей в это непростое время. — Что тебя сподвигло на это? — Чон не может дать окончательный ответ без Намджуна, но ему интересно, что происходит в голове у Мина. — Я слышал, что Тэхён сейчас у Чонгука. Это переходит все границы. Они начали настоящее наступление, а с младшим Кимом в руках открываются новые возможности, — Юнги медленно проводит пальцем по дубовому столу, будто ищет там пыль, но всё чисто: здесь убирались утром. Хосок молчит. Он знает, что Тэхён попал в плен по своей глупости. Вероятно, ни Чон, ни Ли не планировали захват, но Тэхён сам пошёл к врагам. Чон не стал упускать шанс. Младший Ким в силу возраста вспыльчив и неопытен, поэтому легко попался. Намджун в своё время тоже много ошибался, так что обвинять Тэхёна никто не станет. Но теперь его нужно вытащить. Ошибки Намджуна были всё же поменьше, поэтому инструкций на такой случай нет. И Тэхён до сих пор в лапах врага. — Даже спрашивать не буду, откуда ты это узнал, — Чон тяжело вздыхает, не поднимая взгляда на Юнги, но краем глаза видит его ухмылку. Впервые за всю встречу Мин выглядит так, словно доволен собой. Может, именно таких союзников им с Намджуном и не хватает? — С Тэхёном тоже поможешь? — Чон прикусывает губу, возвращая взгляд на омегу. Если бы он был на месте Намджуна, ответ был бы очевиден: согласился бы без раздумий. Понимание того, что в такое время бороться друг с другом – глупость, не даёт сомнений. — Если понадобится, помогу. Мы готовы стать вашими полноценными союзниками, пока Донгсун и его люди у власти, — голос Юнги пафосный, но в его стиле, и Хосок давно к этому привык. Он лишь кивает в ответ. — Хорошо, я поговорю с Намджуном, — Чон уверен, что друг согласится. Юнги сейчас искренен: в этом действительно есть выгода для обеих сторон. Ким не упустит такую возможность. Без помощи союзников новая система просто уничтожит их. — Рад, что ты это понимаешь. Буду ждать положительного ответа, — Мин спокойно фиксирует взгляд на Хосоке. Оба уступают гордости ради жизни. Главное сейчас – выжить, сохранить позиции. Каким способом – вторично. В этой игре нужно уметь вертеться, а не задирать голову и не заметить нож, направленный в самое сердце. Юнги выходит, не удержав желания провести рукой по крепкой спине Чона. Хосок задумчиво смотрит на место, где только что стоял омега. Касание Мина возвращает Хосока к реальности. Он разворачивается и догоняет, чтобы сопроводить Юнги к машине и убедиться, что тот ничего не учудит по дороге. Мин, конечно, не станет провоцировать в доме Намджуна, особенно после предложения о перемирии, но осторожность всё равно не помешает – омега уже успел напугать прислугу. Прощаний не бывает. Это их привычка. Лишь быстрый взгляд друг на друга, когда один из охранников открывает дверь, и чёрная макушка исчезает в тонированном салоне, став недоступной для взгляда.

***

Проведённое с Джианом время действительно пошло Чонгуку на пользу. Он возвращается в приподнятом настроении. В ближайшее время обязательно нужно выделить день, чтобы встретиться с мамой и Тиён, и окончательно зарядиться энергией. А вдруг даже с Хвиин удастся пересечься? Они из числа тех лучших друзей, что видятся раз в полгода из-за занятости. Сейчас Чонгук понимает: в конце концов, всё не так уж плохо. Рядом дорогие люди, работа, пусть и тяжёлая, но есть, и проблески надежды на будущее тоже появляются благодаря Тэхёну. Чон никогда не думал, что будет рад держать кого-то дома насильно, но унывать времени нет. Жизнь всегда будет тяжёлой – остаётся искать пути, как пробиться, чем он сейчас и занимается. — Привет, Хиён, проблем никаких? — Чонгук снимает с себя промокший плащ и улыбается омеге, который встречает его и берёт верхнюю одежду. В голове мелькает мысль, что прислуга оказывается гораздо удобнее, чем он думал. В свою небольшую квартиру Хиёна точно не потащишь, а здесь всё продумано: охрана, дом, Тэхён – всё под контролем. — Нет, всё прекрасно, — Хиён улыбается искренне, или настолько убедительно, что трудно отличить улыбку от настоящей. Для Чонгука этого достаточно: кажется, что его здесь ждали, а значит, дом под контролем. — Просто прекрасно. Тогда я бегу работать, — Чонгук сжимает плечо Хиёна, поднимая уголки губ, и быстрым шагом направляется в кабинет. Времени терять нельзя: он и так немного задержался из-за завтрака с Джианом. Хиён кивает, вешает плащ и возвращается к Тэхёну. Раз уж Чонгук не дал поручений, можно немного отдохнуть в приятной компании. — Как ты? — омега осторожно заходит в комнату, пока Тэхён набрасывает тёмно-зелёное худи. Последние дни похолодало, и дома приходится одеваться теплее. — Нормально. Мне легче, — отвечает Тэхён. Ранее ему было тяжело переодеваться при Хиёне, теперь же привык. Когда-то, будучи школьником, он был худощав, и дети подшучивали над ним, иногда жестоко. Эта травма ощущается даже сейчас, несмотря на более крепкое телосложение. — Это так замечательно. Рад, что ты восстанавливаешься, — Хиён искренне говорит это. — Чон уже вернулся? — голос Тэхёна становится серьёзным. Хиёну некомфортно, он привык к лёгким разговорам, но с Тэхёном так не получится. — Да, только что, — Хиён прикрывает дверь и садится на стул у письменного стола. — Мне понравилось наше ночное времяпровождение. Надеюсь, Чон скоро снова куда-то слиняет, — на хмуром лице Тэхёна появляется тень улыбки, и Хиён невольно рад этому. Видеть Тэхёна таким гораздо приятнее. — Если честно, я тоже надеюсь, — омега слегка посмеивается, на мгновение возвращаясь мыслями к прошлой ночи. Просто сидеть и смотреть любимый фильм на диване, попивая травянистый чай, помогло расслабиться. Ким выбрал слишком сопливую драму, но Хиён не обижается: важнее было, что Тэхёну стало легче. Он хотя бы ненадолго отвлёкся, проветрился мыслями. Одной прогулки явно недостаточно, чтобы почувствовать себя живым. Хиён слегка ослушался Чонгука, скрыв правду, но с благой целью: дать Тэхёну шанс почувствовать себя человеком. Если Чон относился бы к нему мягче, Ким, возможно, не был бы столь агрессивен к альфе.

***

Чонгук мотает головой. Его подчинённые не могли устроить огонь по людям без приказа. Кто это провернул? Был ли это план, задуманный заранее, или месть за то, что он держит дома одного из Кимов? Внутри Чона бурлит злость – он готов мгновенно ворваться в чужую комнату и снести всё на своём пути. Недавно он был слишком счастлив, и митинг только начал идти на спад. Но будущий успех не достанется так легко. Предугадать развитие событий невозможно. План хитрый, эффективный, и в интернете уже полно постов: власть слишком самоуверенна, люди ожили, начинается пекло. Мысли Чонгука летают хаотично, но одновременно пусты. Будто они парят где-то над ним, и ухватиться за хотя бы одну невозможно. Он покачивается в кресле, собирая себя по частям, в ожидании плана, который внезапно возникнет в голове. Телефон раздражающе звонит, доносясь до барабанных перепонок. Будучи подростком, Чон ставил треки любимых групп, сейчас – обычный звук айфона. Он кривит губы, но звонок становится стимулом быстрее поднять трубку. Разумеется, звонит Донгсун. Интересно, насколько он зол? — Алло, — голос Чонгука ровный, немного усталый, но спокойный. — Жду тебя у себя дома через полчаса, — сталь и суровость в голосе Ли не оставляют сомнений. Сегодня Чону явно не поздоровится, но можно надеяться на поблажки. Донгсун – лучший друг его отца и после смерти стал для Чона почти заменой. Убивать не станут, а увольнять – это удар по престижу. Чонгук знает: он толковый парень, просто враги оказались хитрыми. Никто не предполагал такого хода событий – ни он, ни кто-либо ещё. Разговор на этом и заканчивается. Донгсуну не нужно подтверждение – он прекрасно знает, что Чонгук приедет. Молодой альфа быстро сбрасывает трубку и откидывает телефон подальше. С одной стороны, хочется отключить его полностью, чтобы не отвлекали звонки – новости распространяются, и наверняка начнут названивать все, кому не лень. С другой – среди них могут быть мама, лучшая подруга или Джиан, переживающие не только за страну, но и за самого Чонгука. Игнорировать их невозможно. В итоге он ставит телефон на вибро и складывает в карман. Собравшись, Чон выходит из кабинета. Машину подготовили заранее – было очевидно, что Донгсун вызовет его лично, потому что такие вопросы по телефону не решают. Выйдя на улицу, он садится в автомобиль и выезжает на дорогу. Чем быстрее он приедет, тем быстрее завершится это напряжение. По пути Чон усиливает охрану на месте проведения митинга: нужно действовать немедленно. — Отправляйте ещё одну группу людей, полностью оснащённых. Цивильные тоже теперь вооружаются. Защищайтесь, но не нападайте первыми, — отдаёт приказы в дороге, одновременно отвечая маме, убеждая, что всё под контролем. Ложь во благо – допустима. К счастью, через тридцать семь минут, несмотря на объезды центра города из-за разгоревшихся митингующих, он цел и невредим доезжает до особняка президента. Его впускают без проблем, зная машину и номера. Гостиная просторная, но уютно здесь Чонгуку никогда не было. Дом Донгсуна больше напоминает музей: антиквариат, коллекции, экспонаты на каждом углу. Минимализм – идеал Чона с подросткового возраста, и такие перегруженные интерьеры его утомляют. — Я жду объяснений, — Донгсун поворачивается, стреляя взглядом, который выдержит не каждый. Но Чонгук знаком с ним с детства, и стойко держится, грудь вперёд, подбородок слегка приподнят. — Всё просто: это подстроили Кимы, — спокойно говорит Чон, как учили ещё ребёнком: тихо и ровно – значит, тебя слышат лучше. — Ты уверен? — Донгсун смотрит подозрительно, и Чонгук невольно выгибает бровь. — С каких пор Вы мне перестали доверять? — вопрос чистого удивления. — Времена тяжёлые, Чонгук. Я боюсь предателей, нужно быть крайне бдительным, — вздыхает Донгсун, показывая слабость, которую обычно скрывает. — Вы считаете, я могу предать? — Чон искренне не понимает: никогда не было намёка на предательство. — Не ты, а твои люди. Разберись с ситуацией, проверь каждого, — Ли пытается сдерживаться, но Чон видит фальшивые эмоции в этом взгляде. Такого от Донгсуна раньше не бывало. — Вы только послу… — Чон делает шаг вперёд, но чужая рука тут же останавливает его, и перебивают слова. — Я всё сказал, Чонгук. Мы не можем рисковать. Разберись, — Донгсун рукой указывает на выход и скрывается в коридоре, ведущем глубже в дом. Чонгук не спешит уходить. Он в ступоре. Сегодня что-то изменилось. В Донгсуне, в их отношениях, и это вызывает в Чонгуке тревогу. Не к добру.