Четыре сезона

      Лето. В Тотспеле оно редко радовало добрыми днями. Это было то время года, когда сад у отеля был ярче хмурого солнца и блеклого неба. Пёстрыми цветами он приковывал взгляд к мрачному величественному особняку, возвышающемуся над великолепием природы.       Тот сад каждый сезон выглядел по-своему прекрасно, пусть его красота была видна далеко не всем. Летом в нем зацвёл шиповник. Белыми цветами были усеяны тонкие колючие ветки, душистый аромат окутывал сад дурманяще сладкой накидкой. Лиаму казалось, запах этот слишком настойчивый, на его фоне словно меркли остальные цветы. Юноша считал это нечестным. Разве можно так преступно присваивать себе все внимание садовницы, манить исключительно к себе. Словно специально цвести так пышно, чтобы любовались исключительно им. Разве можно так безнаказанно отнимать шанс у других цветов выделиться, тоже получить внимания? Теперь Лиам думал, что, будь шиповник человеком, с ним бы юноша не поладил. Такое бывало редко, ибо во всех людях сам Лиам искал свет, к которому тянулся словно мотылек, однако в случаи с шиповником приятельства бы не вышло. Похоже, те иголки были острее, чем шипы Лилит. Ее колючки никогда не касались Лиама — они царапали лишь Жозефину. После болезни сестры ссорились его девочки реже, но все же из-за острого языка Лилит и вспыльчивости Жозефины они нередко вступали в дискуссии, что почти всегда перерастали в перепалки. Девушка ни раз в моменты ссор вспоминала ту зиму, говоря, что лучше бы подсыпала сестрице в снотворное яда, чтобы та уснула вечным сном. Жозефина попрекала служанку за эти слова, возмущалась и утверждала, что если бы Лилит той весной закидали камнями и обвинили в колдовстве, то костер под ее ногами развела бы она самолично, ибо Лилит — исчадие Ада, какому не место на этой земле. Лиама расстраивали их склоки. Он никак не мог понять, почему две так горячо любимые им женщины все никак не могут поладить. Ведь в его сердце хватило места для них обеих, так отчего же Жозефине и Лилит не полюбить друг друга? Возможно потому, что сам Лиам любит их по-разному. И они это чувствовали. Не могли его поделить, вот и ссорились без причин. Нет. Ни одна из них не должна знать о том, что Лиам теперь испытывает к ним. Ведь так нельзя. Нельзя делить, нельзя любить сестрицу сильнее служанки. Так неправильно. От таких мыслей ему становилось и хорошо, и дурно. Тот поцелуй весной… Розовый свет в его душе стёр преграды, стёр сомнения. Похоже, его и впрямь околдовали. Нет проклятия страшнее безответной любви. Но Лиам не винил ее. Он прекрасно и сам знал, что нет никакого колдовства, что его чувства не подвластны никому, кроме его самого, и раз уж суждено ему было влюбиться в свою кузину, то в этом винить он мог только себя. Ведь сестрица не повинна в том, что именно к ней стремится его душа. Это с Лиамом что-то не так. Ведь не должны же родственные чувства переплетаться со страстями любви, какой пылают друг к другу молодые люди. Пылают к девушкам и юношам, к мужчинам и женщинам, но не к своим сестрам! Пусть раньше подобные союзы и не были чем-то особенным, в их прогрессивное время такие связи все больше подвергались осуждению. В их обществе были такое странное понятия любви. Браки между родственниками дозволялись, но вот любовь порицалась. Людям была мерзка сама мысль о том, что можно пылать страстью к своей сестре или брату. Однако друг за друга их выдавали без осуждений. Возможно, Лиам был наивен в подобных выводах, однако он считал это полной глупостью. Как же возможно супружество без чувств? Как можно обрекать себя на жизнь с нелюбимым? Юноша считал это каким-то насилием. Кто-то создал нормы, выстроил рамки для эмоций. Теперь Лиам считал, что не делает ничего дурного, однако все равно чувствовал себя отчего-то преступником, тайно планирующим убийство, но все никак не решающимся взять в руки топор. Ему было совестно перед Жозефиной, ведь своими мыслями он ее осквернял. Она слишком важна юноше, слишком она любима, чтобы тревожить ее покой теми страстями, что разрывают его сердце. Он знал, что скоро наступит осень, скоро его вторая душа, темная сила, таящаяся весь год под мягким взглядом, скоро она найдет путь на волю. Как Лиам боялся, что своей ненормальной любовью к сестрице ее же и покалечит. Перед глазами юноши все чаще восставал из воспоминаний тот черный, жестоко реалистичный, мрачно четкий, твердо очерченный муками кошмар. Он видел его ни раз. Он был словно знаком, предупреждением о том, что свои чувства более нельзя пускать на свободу. Но Лиам уже поддавался эмоциям. И как же он от них пьянел. Той весной он набрался дерзости вновь её поцеловать. И Жозефина не была против. Лиам ждал, что она отпрянет, в ужасе станет смотреть на него испуганными глазами, справедливо обвинит и более не захочет видеть. Но нет. Она и сама потянулась, ответила. Все больше в сознании Лиама укреплялось убеждение, что своих чувств стыдится он не должен, хотя раньше чувствовал жар в щеках при одной лишь только мысли о том, что он посмеет до неё дотронуться. Кажется, юноша отвернулся от Бога, раз теперь не чувствует своей вины за подобные желания. Сказать по правде, в него Лиам вовсе не верил.       Чего не скажешь о Жозефине, что стала с той поры лишь тревожнее. Казалось бы, ее взволнованность понятна — той весной часто по улицам ходили процессии с факелами и вилами, ища колдуний и гадалок. Их самих беда не обошла стороной. Пару раз к особняку приходили разгневанные люди. Разбили камнями несколько окон. Однажды пришли из соседнего города и настоятельно попросили провести обыск. С большой неохотой пришлось уступить. Тех людей чрезвычайно заинтересовало сгоревшее крыло и его история, а так же причина, по которой Жозефина его не восстановит. Фамильный портрет, оставленный в обугленных стенах, тоже без внимания не остался. Лиам видел, как сестрица пыталась казаться безразличной и отстраненной, своим видом показывая, что скрывать им нечего, и с обыском пришли в их дом напрасно, однако ее глаза все тускнели, а щеки белели каждый раз, когда те люди задавали слишком неудобные вопросы о сгоревшей части отеля. Что Лиам, что Лилит понимали, насколько тот пожар для Жозефины был неприятной темой. Ведь именно ее папенька и стал причиной возгорания. Бестактным проверяющим пришлось соврать, что крыло сгорело из-за несчастного случая, а ремонт в нем не делают за неимением средств. Насколько аргумент был убедительным, никого не заботило.       Той весной Лиам особенно волновался за Жозефину с Лилит. После того инцидента на улице, когда ему с сестрой вслед летели камни, юноша решил, что без сопровождения им по городу ходить не стоит. Берт одобрил идею. И не зря. Недовольные горожане ещё ни раз пытались отправить «ведьм» на костер, и, кто знает, может, им бы это и удалось, не оберегай их друзья-художники. Но все же юноше казалось, сестрица взволнована чем-то иным. Все чаще он видел Жозефину поникшей, о чём-то задумавшейся. Ее меланхолия тревожила. Юноша чувствовал, как неспокойно у женщины на душе. И пусть причина оставалась для него загадкой, юноша предполагал, что дело может быть в том поцелуе, что он себе так бесправно позволил. Возможно, Жозефина не хотела, но отказать брату была не в силах, либо после уже посчитала, что было ей неприятно… Лиаму оставалось лишь догадываться, ибо напрямую спросить он стыдился. Слишком неловко ему было говорить о чувствах, тем более о таких неправильных, сладко рвущих нутро, с любовью гладящих притаившееся сумасшествие. Лиам поклялся, что не позволит ему смешаться с той не братской нежностью, что он испытывал к сестре.       Сестра… Лиам видел, как в тот день она стояла на пороге отеля. На улице шел дождь, однако в дом идти она не торопилась. В руке Жозефина держала закрытый зонт. Уже полчаса она стояла на крыльце, смотря в сторону сада, что на фоне серости летнего города был единственным ярким пятном. Она надела сиреневое платье. Лиам порадовался тому, что сестрица по его же настоянию сменила вечные траурные наряды на более светлые. Юноше казалось, так она выглядит расцветшей, ей словно легче дышать, освободившись от темных одежд. Лиам делал все, чтобы сестре было легче дышать. Как он и обещал, как он сам себе клялся в момент ее болезни — он взял на себя часть ее забот. Пусть Жозефина поначалу и протестовала, пусть отговаривала его, утверждая, что работа ей вовсе не в тягость. Не в тягость, как же. Лиам видел, до чего довела себя Жозефина. Повторения подобного он не хотел. Юноша буквально заставлял сестру научить его своему делу. Жозефина не могла отказать. Лиам не видел, но когда он так интересовался, когда дотошно расспрашивал ее о мельчайших деталях, на душе ее становилось радостно, а на лице появлялась улыбка. Ей было так приятно то, что брат заботится о ней и о её деле. Теперь уже об общем деле. — Отчего ты не идёшь в дом, сестрица? Замёрзнешь же, — прервал брат ее раздумья. Лиам накинул на плечи женщине шаль, какую принес специально, подозревая, что уходить с крыльца она не намерена. Закутав Жозефину в теплую ткань, он ощутил, как дрожат ее плечи.       Когда женщина прижалась к нему, положив голову на плечо, Лиам почувствовал, как вновь непрошеные мечты, с которыми он только смирился, застилают рассудок. Вновь Жозефина стала ему такой неправильно любимой. Столь неприемлемая нежность охватила его. И вновь он захотел коснуться ее пальцев, рук, лица, насладиться ее теплом, ее красотой, совсем не по-братски обнять. Поцеловать так жарко и трепетно, с такой осторожностью, но в то же время с настойчивостью. Как весной, когда розовый свет забрал его во власть тех чар, которым он с таким желанием поддался. Он обхватил сестрицу за талию, ласково прижимая к себе лишь крепче. Под пальцами он чувствовал твердость корсета. Сквозь него, казалось, юноша ощущал жар её дрожащего тела. — Что с тобой, сестрица? Ты нездорова? — спросил Лиам, прикладывая руку ей ко лбу. Невольно его охватил стыд пополам с наслаждением. Ему казалось, поступает он слишком фамильярно, неучтиво, так вольно прикасаясь к лицу Жозефины, однако этого он желал — чувствовать тепло под пальцами, гладкость кожи. Отгоняя наваждение, Лиам посмотрел ей в глаза, затянутые дымкой грусти. Они блестели слезами. — Да в чем дело? Ты можешь ответить? — Лиам искренне не понимал, чем она так расстроена. Взволнованно юноша взял ее за плечи, поворачивая к себе лицом.       Жозефина словно на что-то решалась. Она нервно закусила нижнюю губу, покручивая в дрожащих пальцах ручку зонта. — Не стоит тебе об этом беспокоиться, дорогой, — отозвалась наконец она, опуская глаза.       Лиама раздражали подобные уклончивые ответы. Почему он не должен волноваться о своей сестре? Почему она решила, что брат не может разделять ее переживаний? И почему она не позволяет о себе беспокоится? Ведь Лиам прекрасно видит, как ее что-то тревожит, как что-то все не даёт покоя, неужели Жозефина думает обмануть его, притворившись, что все у нее в порядке? Как бы не так. — Откуда ты знаешь, о чем мне стоит волноваться, а о чем нет? — прямолинейно начал юноша. Он тут же смутился, ведь почувствовал, как сестрица занервничала, услышав его резкий тон. Не стоило начинать разговор в таких настроениях, ведь она и без того на нервах, однако Лиам не сумел сдержать поднявшихся эмоций. — Прости, что начал несколько грубо, но, мне кажется, нам стоит объясниться друг с другом.       Жозефина вздохнула. Лиам не хотел её торопить, однако в нем играло нетерпение, уж слишком сильно он переживал, что могло так терзать его сестрицу. — Ты посчитаешь это глупостью, но… — сделала она паузу, с опаской взглянув на брата. Тот подбадривающе кивнул, призывая рассказывать дальше. Сжав губы в тонкую линию и с шумом втянув носом воздух, женщина вновь заговорила: — Меня волнует завтрашний день… Завтра… — Твой день рождения, — завершил за нее Лиам, уловив нить разговора и чувствуя, что завершить фразу сама она не решится.       При этих словах глаза Жозефины вновь наполнились слезами. Губы ее задрожали. Кинувшись брату на шею и сцепив руки у него на спине, она вновь заговорила: — О, это так не важно, однако… Завтра мне исполнится… — Сорок три, я помню.       Услышав это, Жозефина обняла брата лишь крепче. Казалось, она цепляется за него, как за единственное спасение, что ещё не даёт утонуть в омуте отчаяния и печали. — А я бы желала забыть… Это так много, правда? — на последних словах она невесело и даже как-то истерически усмехнулась. — Чудовищно много… — Ничуть, — серьезно ответил Лиам, погладив сестру по волосам. Юноша знал, она не согласна.       Возраст был для Жозефины неприятной темой. Почему-то она считала, что рубеж в сорок лет ставил крест на ее жизни. Словно после она априори становилась некрасивой просто потому, что уже не так молода. Лиам знал, сестрица не поверит, как ее не убеждай, что она всё ещё так же прекрасна и любима. Он помнил тот разговор в саду весной. Тогда она вспылила. Назвала себя старой, сказала, Лиам издевается над ней, ведь и сам знает, что замуж Жозефине уже не выйти. На самом деле, юноша так не считал. По правде говоря, ему казалось, на сестрицу многие заглядываются, провожают взглядом, бесстыдно рассматривают ее лицо и фигуру. В такие моменты Лиам всем сердцем презирал тех мужчин. Идя рядом с Жозефиной, он чувствовал невольную радость оттого, что именно он ее брат, но после эта же эйфория окатывала его пониманием, ведь посягать он на нее не в праве. Любой из тех, кого он ненавидел, мог любоваться и даже влюбиться в нее, но самому Лиаму в такой вольности было отказано. Отказано самим миром, что создал негласное правило о запретной любви к своим родственникам. Больше всего Лиам боялся, что Жозефина полюбит. Эгоистично лишать ее счастья, однако юноша не смог бы смириться с тем, что его Жозефина станет принадлежать кому-то еще. Однажды она уже полюбила, и это кончилось трагично. Лиаму стоило отпустить, перестать так о ней думать. Он не мог. Как заставить себя разлюбить? Ради блага сестры следовало прекратить смотреть на неё таким взглядом, стоило перестать видеть в ней женщину. Но Лиам не мог. И не хотел. — Посмотрим, будешь ли ты так же думать и через семнадцать лет.       Семнадцать лет. Между ними такая бездонная пропасть. В теории Лиам мог быть ее сыном. От подобных сравнений Жозефине становилось ещё хуже. Он слишком для нее молод. Она для него слишком стара. Не считая того, что они еще и кузены. Жозефина со скорбью понимала, что как женщина она не состоялась. Не вышла замуж, не родила детей. Теперь она старая дева. Никому не нужна и не интересна. На ней отель, несносная служанка и он — ее бедное сокровище, о котором она обречена заботиться. Похоже, влюбившись в брата, Жозефина сошла с ума. Теперь эти чувства — единственное, что скрашивает серые будни. Они неправильные, почти преступные, однако без них жизнь была бы до невыносимости обыденной. Он — ее последнее счастье, о котором Жозефина так грустно вздыхает. Потому что оно недосягаемое, недоступное. Оттого она и посадила шиповник. Хотела обмануть свои чувства, полюбить цветы сильнее человека. Не вышло. Цветы не давали ей того тепла, которого Жозефина так хотела. Зато вовремя отрезвляли, царапая руки колючками. Чтобы лишний раз она не забывалась. То тепло мог дать ей лишь он, согревая в своих объятиях.       Лиама вдруг осенило. Глупая мысль, но юноше показалось, она может немного повеселить погрустневшую сестрицу. — Знаешь, а мы ведь почти ровесники! Ты даже младше меня.       Жозефина взглянула на брата с обидой. Прижавшись щекой к его груди, женщина чувствовала, как ее окутывает свежестью едва уловимый запах ландышей. Как ей хотелось раствориться, пропасть в этом аромате. Задохнуться в нем. Так приятно было бы покончить со своими мучениями. — Ты, верно, смеёшься… — расстроено ответила она. Лиам видел, сестрица вновь готовилась заплакать. Своими попытками поднять ей настроение юноша обижал Жозефину лишь сильнее. Не желая того, однако обижал. — Нет, что ты. Только не плачь, позволь я обьясню, — теперь Лиаму казалось, его идея не столь и хороша. Возможно, и вовсе не стоило начинать. Юноша успокаивающе погладил сестру по щеке. На ее коже тут же распустилась теплом краска смущения. — Завтра тебе исполнится сорок три. Четыре и три… Семь. Так же и я. Смотря как посмотреть. Говорят, семёрка — счастливое число. Но решать только тебе.       Невольно Жозефина рассмеялась. Это была лишь шутка — игра ее брата, однако женщина бы с радостью обманулась, поддалась этим странным правилам. И стала бы его младшей сестрой. Хоть на немного… Хотя бы до завтрашнего дня… Это бессмыслица, однако так хотелось ей отдаться. Кажется, настало время… — Лиам… — сказала Жозефина, прикусив изнутри щеку. Она собиралась с духом, вновь начав крутить в пальцах позабытый зонт. — Я должна тебе признаться… Но сначала могу ли я попросить тебя… — О чем угодно.       Лиам занервничал. Ему не нравились тайны, а когда их раскрывают вот так открыто… Это безгранично смело, юноша это уважал. Однако ему было неловко. О чем сестрица собирается рассказать, почему она мгновенно побелела? В воображении Лиама начали разрастаться страшные картины. Может, в безумии он все же осквернил ее? Или сестрица чем-то тяжело больна и долго это скрывала? Или же Жозефина почувствовала, что брат пылает к ней неродственной любовью… — Я прошу… — слова застревали в горле, неприятно царапали. Взяв руки Лиама в свои, женщина прижала их к груди, словно клянясь, — не осуждай меня. Я не прошу понять, но хоть не осуждай. Пожалуйста…       В её глазах играло отчаяние. От волнения Жозефину трясло. Слишком сильным был тот запах ландышей, слишком он пьянил. После того поцелуя весной розовый огонь, сжигающий изнутри своим мягким и дурманящим пламенем, не давал женщине покоя. Она не могла спать, чтобы ей не приснился Лиам, обманчиво красивый и такой запретный, недозволеный. Его поцелуй покалывал на губах каждый раз, стоило Жозефине увидеть брата. К лицу сразу же поступало смущение, руки сами начинали нервно перебирать складки подола. Он сводил с ума, женщина понимала, что уже одержима. Болезненно ее разум изводили мысли о брате, жгучая ревность разрасталась в груди, стоило Жозефине увидеть рядом с ним Лилит. Так нельзя было жить дальше. Теперь ее любовь стала невыносимо тяжёлой. Камнем на сердце, который она молчаливо несла. Тот поцелуй. Женщина думала, Лиам лишь забавлялся. Пошутил. Был несерьёзен. Сделай так кто другой, Жозефина бы праведно возмутилась, но вот он… Лиаму было можно. Можно абсолютно все.       Она собиралась сознаться. Как бы тяжело не было это чувство, женщина готовилась раскрыть правду о том, какова уже давно ее любовь, сколь она неправильна, сколь порочна. Так будет честно. Теперь Жозефина чувствовала, что не может скрывать, не смеет утаивать от него свои волнения. Лиам беспокоится о ней. Он был так мил, так открыт, преступно его обманывать. Последствия Жозефина предвидела. Ей придется не просто замаливать свои грехи, что она и так неустанно делала — придется отправиться в монастырь. Оставить Лиама, ведь он не сможет терпеть одержимую им сестрицу, ему будет противна мысль о том, что она смеет его любить. Придется оставить мальчика на попечение Лилит, исчезнуть из его жизни. Ради его же блага. Ведь Жозефина правда его любит и желает лучшего будущего. А ради него стоит чем-то пожертвовать. В этом несправедливом мире все должно быть правильно.       Лиам был в недоумении. Юноша не мог и представить, в чем может он ее не понять, в чем осудить. Он примет сестрицу любой, в чем бы она не решалась сознаться. Сам Лиам хотел, но не решался рассказать Жозефине о своих чувствах. Юноша решил держать их в тайне, чтобы не нарушить баланс в их отношениях, не обидеть сестрицу, не разорвать ту связь, какой он так дорожил. Он не мог осмелиться, ведь боялся ее потерять. — Я… Лиам, я, кажется, нездорова. Уже очень давно я словно брежу, меня это так мучает, — начала Жозефина. Лиам смотрел на неё, замечая, как ее щёки то вспыхивают, то вновь белеют. Он решил не перебивать, ведь чувствовал, что, оборви он сестрицу, вновь собираться с силами она будет мучительно долго. Сердце юноши стучало болезненно часто. Он никак не мог понять, что Жозефина пытается выразить, что так ее волнует, но чувствовал, насколько тяжело ей было облекать свои мысли в слова. — Я как схожу с ума… Я, возможно, помешанная. Я не могу спать, не могу ничем заняться, чтобы невольно не думать об этом.       После этих слов она выронила зонт, но поднять его не наклонилась. Прижав руку брата к своей щеке, женщина помедлила. Лиам почувствовал, что кожа ее стала влажной.       Сердце Жозефины разрывалось. Она словно отсчитывала шаги до пропасти, в которую вот-вот намеревалась сорваться. Поворачивать было уже поздно. — Прости меня, Лиам. Пожалуйста, прости.       В глазах Лиама читался немой вопрос. Ему хотелось обнять сестрицу, успокоить, но он не решался ее прерывать. Жозефина изливала душу, но юноша никак не мог понять, отчего она страдает.       Тяжело посмотрев в лицо брата, женщина на одном дыхании выпалила: — Прости за то, что я люблю тебя! Лучше не испытывать чувств вовсе! Мне лучше не любить тебя совсем, чем так. Сестра так не должна любить брата, я знаю, но ничего с собой не могу сделать. Видишь, я больна! Я сумасшедшая, раз позволила себе влюбиться в тебя! Ты мой брат, у тебя впереди вся жизнь, и я искренне хочу тебе добра. Потому… Мне стоит уйти. Я собираюсь завтра в монастырь. Я оставлю тебя, чтобы ты был счастлив.       Жозефина задыхалась, давилась словами. Все ещё прижимаясь лицом к ладони юноши, чувствуя тепло его пальцев, она вновь выдохнула: — Тебе, должно быть, неприятны мои слова, но, прошу, дослушай, ибо я так измучалась! Возможно, мы говорим в последний раз, так что, пожалуйста… Я больше не могу скрывать эту позорную тайну, она словно изнутри жжет меня! Прости, пожалуйста, прости! Я уйду, уйду, чтобы не смущать тебя. Ты должен жить, а я, может, ещё смогу спасти свою грешную душу. Но знать ты был должен, я не могла больше молчать! Я посмела любить тебя, Лиам!       Жозефина хотела тут же сорваться с места. Убежать куда угодно, лишь бы больше не смотреть в такие дорогие ей глаза. Ей было стыдно взглянуть Лиаму в лицо. После открывшейся правды лицо женщины горело жаром. Мучительный камень спал с души, но оттого легче ей не стало. Зажмурившись, Жозефина резко развернулась. Бежать, лишь бежать. От позора, от стыда. Зачем ждать до завтра — отправиться на покаяние стоит сейчас же, в чем есть, под дождем и без зонта. Уже не важно в каком виде, только бы скорее.       Рванувшись, она почувствовала, как из лёгких мгновенно выбило воздух. Жозефина поняла, что ее удерживали, обхватив за талию. Она пыталась вырваться, но держали крепко. — Пусти… Пусть меня… — прошептала женщина, не смея открыть глаза. — Нет, — услышала она надтреснутый голос Лиама у самого уха. И вновь жар его дыхания обжёг кожу, заставив и без того смущенную Жозефину покраснеть лишь сильнее.       Лиам обхватил ее лишь крепче. Ему самому захотелось разрыдаться. От счастья, но вместе с тем от стыда и страха. Страха за нее. — Что ты сделала с собой, Жозефина. Ты совсем извела себя, — произнес юноша, невесомо проводя ладонью вверх по руке сестры. Она задрожала лишь сильнее, удивлённо выдохнув. — Я должен был признаться раньше.       Опустив голову, Лиам уткнулся носом ей в шею. Несмело он оставил невесомый поцелуй, заставив взволнованную сестрицу вздрогнуть. Весь мир в тот миг превратился для неё в ощущения и звуки, в запах ландышей и тепло прикосновений. Жозефина откинула голову, тяжело задышав. — Что ты делаешь… Ты ещё можешь спасти свою душу, Лиам, не иди за мной во тьму. Тебе там не место… — Как раз наоборот, — ответил Лиам, чувствуя, как тело сестры слабеет в его объятиях. — ведь только там я буду счастлив. Счастлив с тобой.       Для юноши вновь рухнул мир. Но лишь затем, чтобы построить его заново. От слов сестры стало так легко на сердце, так свободно. Словно тяжёлый крест перестал тянуть его к земле. Она любит. Любит той самой любовью, какую он так несмело давал в ответ. Как Лиам мечтал о взаимности, об общем счастье, о тех чувствах, что он хранил в груди и не смел выпустить, отдаться им. Теперь все должно измениться. Теперь любить ему позволено. Ее намерения испугали Лиама. Жозефина собиралась отречься от мирской жизни, стыдясь, считая себя грешной, порочной, боясь, что брат ее не примет. Лиам ее не отпустит. Не будет удерживать насильно, но переубедит остаться. Ведь как ему жить без любимой, по счастливой случайности оказавшейся его сестрицей? — Все хорошо, Жозефина, все в порядке. Тебе ни к чему уходить, ведь и я люблю тебя той любовью, которой раньше так стыдился. Я сходил с ума, терзаясь противоречиями, я так боялся, что то узнаешь! Мне следовало сказать, признаться, но я струсил. Я боялся, что потеряю тебя, если ты узнаешь, я думал, мое безумие навредит тебе, потому молчал. И теперь жалею, что ты оказалась смелее меня.       Поцелуями Лиам скользил по её шее к щеке, заставив женщину протяжно вздохнуть. Юноша чувствовал, как она ослабела, перестав вырываться. Руками он поднялся выше, но тут же почувствовал холодные тонкие пальцы на своей ладони. — Нет… Лиам, оставь… Не нужно… Нам нельзя… — Можно, — выдохнул юноша ей в губы. — Если этого тебе не хватает для счастья, то можно. Разреши себе радоваться, позволь мне любить тебя.       Жозефина замерла в нерешительности. Лиам не настаивал — терпеливо ждал, когда она осмелится. Осмелится на настоящий, открытый поцелуй. Честный. Женщина подалась вперёд, опаляя губы брата нежным и чувственным поцелуем. В его объятьях она могла растаять. Юноша ощутил дрожащие руки на своих щеках, несмело призывающие целовать ее лишь жарче.       Лиам чувствовал, как трепещет его сердце, как бешено оно отзывается в груди гулкими ударами. Казалось, между ними разрушили стену. Ту самую, к которой юноша и притронуться боялся, волнуясь, как бы она не поранила его хрупкую и ранимую Жозефину. Откуда же он знал, что и она боялась того же. Однако сестрица оказалась решительнее, смелее. А он не смог.       Но это было не важно. Когда Жозефина подалась навстречу его ласкам, сама обвила его руками, проводила пальцами по щекам, запускала их в белокурые волосы, тогда Лиам чувствовал себя здоровым. Что ему безумие, ведь юноша обрёл свое счастье. Такое осуждаемое, порицаемое… Но это было не важно. Он горел в том розовом огне вместе с ней, те яркие всполохи теперь стали не так враждебны. Отныне они лишь грели.       Такая лёгкость вдруг охватила Лиама. Отстранившись, он мягко улыбнулся Жозефине, что ещё не могла поверить в реальность произошедшего. Она несмело открыла глаза и тут же залилась краской. Женщина приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, потом вновь закрыла, провела рукой по волосам, потупив взгляд. Юноше захотелось добродушно рассмеяться. Какой милой она казалась, каким прелестным было ее стеснение, ее кротость. Лицо Жозефины становилось словно живее, когда его окрашивали пятна смущения. Неловко она скрещивала руки за спиной, смотрясь словно провинившейся. Только с Лиамом она могла быть такой. Нежной, ранимой. Открытой. Собой. — С днём рождения, младшая сестрица, — шутливо поздравил ее юноша, вдруг щёлкнув женщину по носу. В недоумении Жозефина подняла на него глаза, но увидела, что брат сорвался с места, выбежав под дождь. Его белая рубашка мгновенно впитала в себя влагу, стала липнуть к телу. — Подожди! Лиам, куда ты, ведь вымокнешь же! — опомнилась Жозефина, смотря, как Лиам свободно кружит в каплях дождя. Подобрав упавший зонт, женщина пошла за ним.       Встретились они у куста шиповника. Жозефина шла по саду с самой счастливой улыбкой, что когда либо озаряла её лицо. Как она была красива, когда улыбалась. А Лиам ждал ее, раскинув руки для объятий. Светлые волосы спадали на плечи, липли ко лбу. Голубые глаза сияли искренним участием. Ведь он в нее влюблен.       Зонт выпал из ослабевшей руки, подхваченный сильным ветром, когда перед кустом белых цветов они слились в мягком поцелуе. В желанном и трепетном. Ведь больше ей не нужен шиповник.       Наконец их обыденная жизнь станет счастливой. Вместе с садом расцвела та любовь, что каждый сезон так пылко менялась. Распускалась ярким соцветием в сердце, украшала икебаной душу. Теперь они составят общий букет. То лето стало моментом признаний. А тот год — сезонами искренней, мучительно прекрасной любви.