Четыре сезона

      Весна. Дышавшая жизнью, вселяющая робкую надежду. Она опьяняла смелостью. Порой слишком настойчивой, слишком своенравной и порывистой. От нее сложно было не захмелеть, ведь аромат ее манил.       И снова сад. Первыми днями весны он уже был окрашен цветением. Благоухала камелия, сыпала розовыми лепестками на каменную дорожку душистая азалия, бросая цветы в зеркально гладкие лужи. Странное сочетание — ещё не ушедшая зима, гонимая внезапно распустившейся природой — однако его очарование слишком нравилось Лиаму, чтобы задумываться о такой непривычности. Раз Всевышний захотел наградить их столь скорой переменой, значит, они ее заслужили. Ведь в этом мире ничего просто так не происходит.       Его сестрица любила цветы. Их цвет, аромат, прелесть распускающихся бутонов по весне. Сад был ее увлечением, занятием для души. Кроме целебных трав в нем цвели азалии и сирень, благоухали свежестью розовые и пурпурные кудри лепестков гортензий. Невольно Лиаму казалось, что этот сад — зеркало души его сестрицы, однако лишь в один сезон с него можно было стереть испарину и заглянуть, надеясь увидеть в отражении пышное цветение нежных бутонов. В остальное время сад тоже был прекрасен, однако чтобы оценить его красоту, следовало смотреть на него иначе. А это удавалось не всем. Зримую прелесть ярких красок природы заметит почти любой, а вот осенью или зимой в глаз бросятся скорее невзрачные лужи, скверная погода и обледеневшие скелеты деревьев, чем особая красота багряных листьев и блеск снежинок на свету. Ведь эти моменты так мимолётны — большее время сад пустует серостью и неприветливостью. Словно своим видом говорит о том, что приближаться к нему не стоит. Не стоит дожидаться, когда же он запестрит красками, когда его дурное настроение сменится благосклонностью. Невольно Лиам улыбался подобным сравнениям. В тот год он увидел, как сад выжгла обида и скорбь осенью, как он был мягок и беспомощен, беззащитен зимой. Весной за ним следовало присмотреть, чтобы после приморозивших болезнью холодов вновь вернуть его румяность. Лиам чувствовал, что должен помочь ей вновь расцвести.       В тот день Лиам был в саду один. Подрезал любимые кусты Жозефины. О них она заботилась особенно трепетно. Сестрица любила белый шиповник больше остальных цветов. С особой нежностью каждый год она лично подравнивала разросшиеся кусты, придавая им благородную форму. Каждый год ранней весной. Каждый год, кроме того. После болезни Жозефины Лиам стал особенно внимателен к ней. Он испугался, что потеряет дорогую сестрицу, что ее и правда, помутив рассудок, унесет лихорадка. Теперь же, когда беда миновала, юноша до сих пор чувствовал себя неспокойно. Он винил себя за то, что Жозефина так намучалась, и впредь не хотел, чтобы ее страдания повторились. Он переживал, что сестрица опять простынет, опять будет биться в припадках, сминая наволочки, опять станет бессвязно что-то шептать и плакать. Эгоистичная мысль промелькнула в голове Лиама, но он тут же постарался изгнать ее из своего сознания. Если Жозефина вновь попросит поцеловать ее… Нет, ради своего удовольствия нельзя желать ей зла. Нельзя мечтать о том, чтобы вновь Жозефине казалось, словно она умирает. Неужели и правда ее последней волей было желание поцеловаться с ним? «Не думала, что поцелуй смерти станет для меня таким желанным».       Нет, это лишь бред. В нем люди творят то, чего потом стыдятся. Но как бы Лиаму хотелось, чтобы этот бред был правдой. Правдой, на которую так безнадежно надеяться. Но Лиам надеялся.       Подумать только, его навязчивые мысли не ограничивались лишь мечтами о сестрице. Лиам робко желал взаимности. Он понимал, что это невозможно, что Жозефина никогда в жизни не подумает о нем в таком ключе, ведь считает его исключительно своим младшим братом. Младшим братом, за котором следует неустанно присматривать. Но кто тогда присмотрит за ней? Зима дала юноше понять, что в его силах заботиться о больной сестрице, в его силах заполнять документы и оплачивать счета. Не без помощи Лилит, конечно, которой он был безгранично благодарен. Лиам почувствовал себя старшим братом. Каким он и хотел себя видеть.       После просьбы Жозефины юноша невольно подумал о том, что старания всё же окупаются. За свою доброту он заслужил награду. Пусть женщина и целовала его в беспамятстве, думая, что это последнее, что она может ещё сделать до того, как отправится в огненную бездну, Лиам смел представлять, что сестрица делает это намеренно. По своему желанию. Осознанно. И наслаждался теми чувствами, что разрывались внутри него. Миг блаженства стоил всех его стараний. А после он и сам осмелился накрыть её губы своими. Коротким уверенным поцелуем он хотел доказать ей реальность, то, что она жива, что ее кошмар наконец окончен. А себе… Себе Лиам пытался доказать то, что он ещё в состоянии контролировать безумие. Ещё может сдерживаться, чтобы ей не навредить. Ни за что его самый страшный сон не должен приблизиться к реальности. Не должен найти отклик в ней. Лиам не позволит себе вновь сойти с ума.       Так он размышлял, подметая дорожку от срезанных веток любимого шиповника Жозефины. Он думал о саде. И о том, что не лишь он один смог рассмотреть его очарование в каждом сезоне. Только вот тот мужчина, в отличии от Лиама, имел право срывать в этом саду цветы, собирать их в букеты, ставить в вазы. Лиам же мог только смотреть. И молча завидовать. Тайно желая огреть нарушевшего целостность сада по голове граблями. Чтобы тот не смел портить ее душевный покой, не смел сажать в этом саду свои цветы. Не цветы — сорную траву, обманчиво красивую на вид. Пускать в нем корни, обплетать ухоженные спокойные клумбы пьянящими побегами новых чувств. Лиам был против любых новых цветов в этом саду. Того мужчину он похоронил под алым ворохом осенней листвы. Совсем скрыть от сада свое преступление юноша не смог.       Он посадил бы в нем ландыши. Скромные маленькие ландыши — белые цветочки-колокольчики на тонких стебельках. Принес бы их в аккуратном горшочке, тоже белом, и смотрел бы, как сестрица трепетно поливает их, поглаживая лепестки пальцами. На самом деле, юноша знал, что его цветы в душе Жозефины посажены уже давно, однако не его руками. Не в том месте оставлен маленький горшочек его любви. В тени анчара семьи Солсбери стоит его неприметный одинокий букетик. Сестрица часто приходила, смотрела на него, трепетно подпаивала водичкой из аккуратной лейки и нежно ему улыбалась, проводя рукой по тонким стебелькам. А после поднимала голову и видела ядовитое дерево, у корней которого и выросли те безгранично любимые ей цветочки. В какой горшок их не ставь, от яда их не избавить. Оттого сестрица страдала. Ей больно было знать, что нежные ландыши отравлены, что спасти их уже не получится. Остаётся лишь жить, осознавая, что на прекрасном чистом цвете ядом выжжены пятна безумия. Тот анчар и положил начало ее саду. Она сама впитала яд его корней. За много лет до ландышей на том месте проросли васильки. Не сильно они отличались от юных и непорочных на вид цветов, что стояли теперь под ядовитым деревом в маленьком горшке. Такие же полевые цветы, правда, синие, другие на вид. Но тоже заражённые, пусть отрава и не так сильно их повредила.       Лиам тайно желал вынести свой невзрачный горшочек на свет, на то место, где пытаются высадить сорную траву и опутать сад чужими цветами другие мужчины и женщины. Они портят сад, его спокойствие, размеренность его жизни. Юноша не хотел думать о том, что новые растения смогут сделать сад ещё красивее. Боялся, ведь в поиске подходящей рассады её душа рискует зачахнуть.       Но это сад Жозефины — не его. Однако Лиам тревожился о нем. Он боялся впускать в него сорняки, однако сам он хотел высадить ландыши из горшка, дать им разрастись. Окутать ее сердце своими белыми цветами. Хотел толкнуть сестрицу в свое безумие, подвести ее к той пропасти, на обрыве которой давно стоял. Ему было там одиноко. Одиноко без неё.       Закончив подметать дорожку, Лиам обернулся и вдруг увидел, как Жозефина в черничного цвета платье, повесив на локоть железную лейку, в которой звонко плескались холодная вода, выходит из особняка. Придерживая юбки, она обходит глубокие лужи, направляясь к ближайшей клумбе.       Лиам поспешил подойти к ней. Невольно ему вспомнилось, как зимой он напугал сестрицу, неожиданно подкравшись со спины и зажав ей рот рукой. Тогда юноше показалось это забавным. Весной же он осознал, что вел себя просто глупо. Своим дурачеством он приковал ее к постели. Теперь Лиам это понимал. — Сестрица, — позвал он женщину, присевшую у клумбы. Двумя руками она придерживала лейку, наклоняя ее вперёд. Блестящая вода окрапляла едва прорезаюшиеся побеги, осыпая их холодными каплями. Не вставая, Жозефина подняла голову, посмотрев на брата снизу вверх. Ее тонкие губы растянулись в счастливой улыбке. Черничная ткань подола ее платья очерчивала на земле полукруг.       Лиаму стало не по себе. Невольно ему представилось — отчего юноше захотелось опять хорошенько себя стукнуть — словно сестрица стоит перед ним на коленях, так же странно будоражаще подняв на него глаза. Захотелось нервно сглотнуть, ведь в следующий миг женщина облизнула потрескавшиеся губы. Она сделала это машинально, не задумываясь, а щеки Лиама уже залила краска смущения и стыда. После поцелуя, каким наградила его зима, он думал о Жозефине все чаще. Чаще положенного. Смелее дозволенного.       Юноша чувствовал, словно безумие, что уснуло в его душе до осени, норовило пробудиться. Особенно вспоминая, как женщина цеплялась за его плечи руками, как тяжело дышала, запрокинув голову. Как струились по спине ее волосы, наконец распущенные, гладко причёсанные. Сложно поверить, однако гребнем по ним проводила Лилит, сидя у кровати сестрицы. Для Лиама открылась неожиданная правда о том, что девушке, оказывается, нравилось плести ей косы. Тем более, Жозефина не могла ничего возразить, ведь была без сознания. В каком-то смысле Лилит пользовалась ей, однако юноша не чувствовал, что подругу стоит остановить. Ее увлечение не приносило никому вреда, ведь после таких игр волосы Жозефины принимали первозданный вид. Как бы Лилит не была остра на слова, как бы не грозила совершенно нечаянно отравить владелицу отеля и как бы не говорила, что косы она плетет Жозефине лишь затем, чтобы потом ими же ее и придушить, на самом деле девушка скрывала в душе тайную симпатию к столь ненавистному ей человеку. В самом деле Жозефина не была ей так противна. Временами, да, она раздражала девушку, выводила из себя, но за её болезнь служанка ни разу не позволила себе огрызнуться или поиздеваться над ней. Своими колкими словами она пыталась скрыть свое доброе сердце, свое участие к чужому несчастью. Пыталась казаться собой прежней, пусть Лиам и видел, что случившаяся в их отеле беда поменяла и её. Но юноша не был против, не отговаривал, не пытался уличить ее в обмане. Лилит непросто признать правду, для этого нужно время. Пусть пока обманывается, если ей так легче принимать себя новой, изменившейся. Похоже, она правда верила в свои слова.       Увы, сам Лиам так обмануться, как не пытался он отговаривать себя от постыдных мыслей, был не в силах. Юноша не мог скрыть той правды, что колючей проволокой скребла его сознание, оставляя за собой кровоточащие царапины. Смотря на сестрицу, он невольно представлял, как она вновь протягивает руки, как вновь просит поцеловать себя. Отнюдь не на прощание. Лиам бы не отказал. Он понимал, что ему вряд ли когда-то вновь так повезет. Для этого сестрице снова пришлось бы заболеть, а Лиам не готов был ее потерять. Стыдно осознавать, что Лиаму было хорошо в момент, когда Жозефине было плохо. Эгоистично.       Он более не мог смотреть, как Жозефина так поднимает на него глаза, присев у клумбы. Слишком бурное у него воображение, слишком смелые фантазии, раз даже сейчас он видит в ней свою тайную мечту.       Лиам протянул ей руку, помог подняться. Ощущая тонкость ее пальцев, видя, как ввалились ее щеки, как потухли светлые глаза, ему стало невыносимо жаль Жозефину. Ее красоту припорошил снег болезни. Но он неприменно сойдёт, думал Лиам, смотря, как ее щёки иногда краснеют.       Жозефина потянулась за лейкой, оставленной на земле, но брат опередил ее. Тонкая ручка неприятно врезалась в ладонь, юноша ощутил, насколько тяжёлый груз таскала его сестра. А он и не подозревал. Как и зимой. Лиам даже не задумывался о том, сколько трудов на себя брала Жозефина. Для него это было данностью. Сейчас же он был обязан освободить ее как от бесчисленных счетов и документов, так и от железной лейки, своим весом тянущей к земле даже самого Лиама, не то, что его хрупкую сестрицу, совсем недавно только освободившуюся от пут болезни. Окинув ее несколько укоризненным взглядом, юноша мягко произнес: — Ты совсем не бережёшь себя, сестрица. Ты недавно сильно переболела, а уже выходишь на улицу, да ещё и таскаешь тяжести.       Щеки Жозефины заметно порозовели от слов брата. Она смущённо отвела глаза и с провинившимся видом опустила голову, позволив губам растянуться в короткой улыбке. — Ты не следишь за временем, дорогой. Прошел уже месяц.       И целый месяц она смела тайно наслаждаться заботой и вниманием Лиама. Казалось, никогда ещё Жозефина не получала от него такой нежной и трепетной любви. С зимы женщина никак не могла забыть тот короткий поцелуй, оставленный юношей на ее губах. Она задыхалась лишь от подспудной мысли о том, что он был нечто большим, чем радость брата о ее выздоровлении. Она смущалась, думая, что Лиам вкладывал в него личные, сокровенные чувства, что-то своё, известное лишь его сердцу и душе. Ей бы этого хотелось. Хотя женщина и понимала, что эти намерения Лиама не больше, чем плод ее фантазии. Лишь она желала коснуться его губ своими снова, только ей нужны были объятия, в которых хотелось забыться. Лиаму они были не нужны.       В ту зиму ей виделись леденящие душу кошмары. В бреду Жозефине чудилось, что брат запирает ее в подвале, ведь из них двоих безумна именно она. Лиам говорит, что это ради ее блага, связывая за спиной руки и закрывая за ней дверь на ключ. Он оставляет больную сестрицу в неприглядной темноте, изредка наведываясь к ней и принося с собой флаконы с лекарствами, пахнущими чем-то горьким. Не жизнь — существование. Порой ей удавалось высвободиться от режущих запястья пут. Тогда она подбегала к двери и кричала. Царапала деревянную поверхность, колотила по ней ногами. Умоляла, просила выпустить. Но Лиам не слышал. Он стягивал веревки лишь сильнее, мягко, успокаивающе поглаживая по голове. В его глазах Жозефина видела грусть. Видела, что он с тяжёлым сердцем обрекал ее на мучения, что боролся с собой, ведь не хотел видеть, как она страдает. Однако продолжал. Ведь она безумна. В одном из её нескончаемых бредовых кошмаров она чувствует, что конец близок. Тогда женщина просит брата об одолжении. Последняя воля. То ли сон то был, то ли реальность, однако Жозефина видела юношу рядом с собой. Он сидел возле нее, тело Лиама словно светилось. Он был похож на ангела, посланного Всевышним. Женщина не сдержалась. Раз после ее всё равно ожидают вечные муки, то напоследок можно предаться удовольствию. Последнему и такому грешному удовольствию. Вжавшись в губы видения, Жозефина забыла о мучениях. Блаженная нега расплылась по телу от тепла его касаний, его объятий, жара его губ. Того стоили боли и тяжесть в голове.       Сейчас же, вспоминая то наваждение, казавшееся реальнее веревок на запястьях, Жозефина заливалась краской. Она молила Всевышнего о том, лишь бы это было только сном, вызванным тревожной болезнью, и на самом деле Лиам сквозь ее бред не узнал тайных мыслей сестрицы. Жозефина боялась представить, что бы почувствовал брат, попроси она поцеловать себя наяву. Он бы смутился, отказался, может, и правда бы подумал, что она не в себе, раз ей на ум идут такие непозволительные мысли. Он бы не стал…       Юноша поднял лейку и направился к кусту шиповника. Чувствуя, сколько воды пришлось поднимать Жозефине, Лиам ужаснулся. Он подумал, что сестрица теперь так хрупка, что могла сломаться, неловко потянув лейку на себя. Смотря на то, какой сухопарой она стала, как рукава некоторых платьев стали ей велики и как ей приходилось затягивать корсет куда сильнее, чем раньше, Лиам думал, что сестрицу он чудом не сгубил. Теперь о ней следует думать исключительно с нежностью и заботой, с переживаниями о ее самочувствии, а не с той разрушительной страстью, что накрывала юношу лавиной непозволительных мыслей, стоило Жозефине облизнуть пересохшие губы. Прикосновение к её губам, их вкус, их тепло он запомнил с зимы. Как неожиданно юноше было чувствовать руки сестрицы, прижимающие его за затылок к своему лицу. Но как ему было приятно. Как он хотел, чтобы Жозефина вновь так же отчаянно впилась своими дрожащими губами в его, как жаждал он слышать её просьбы, ее слова, чувствовать жар её бьющегося тела. Это все весна. Лиам слышал, что именно в этот сезон люди порой сходят с ума. Но может ли сойти с ума тот, кто уже и без того безумен?       Подойдя к кусту шиповника, Жозефина с благоговением провела пальцами по ветке, касаясь только начавших прорываться листьев. Лиаму показалось, она смотрит на растение влюблёнными глазами, любуется пробивающимися почками, заботливо гладит по шершавой коре. — Он зацветёт лишь в мае, — проговорила она, повернувшись к брату. Указал пальцем под корни растения, женщина добавила: — Полей немного, раз уж мне не разрешаешь. Но не перестарайся, а то утопишь.       Последние слова Жозефина сказала более мягким тоном, с умилением наблюдая, как юноша опускается к корням растения и чуть наклоняет лейку. Ей нравилось смотреть, как брат так трепетно выполняет ее просьбы, стараясь не ошибиться даже в таком незамысловатом деле, как полив растений. Жозефина знала, что брат помнил, как дорог ей был именно шиповник. В душе становилось тепло от мысли, что Лиам, заботясь о её саде, переживает о её чувствах, поэтому и старается делать все верно, чтобы не погубить ни один цветок. Чтобы ее не расстроить.       Хотя, по правде сказать, у юноши это бы и не получилось, даже испорть он весь сад разом. Жозефине сложно было на него сердиться. Лишь осенью ему удалось ранить ее чувства. Своей холодностью, своей отстраненностью. А после и безразличием. Это все был порыв безумия, какой охватывал Лиама каждый год, однако в тот раз было особенно больно, ведь новый натурщик, кровью которого Лиам выводил черты своего безумия, рисуя на его груди мазками ножа все новые линии, стал Жозефине дорог. Она правда была в него влюблена. Оттого страшно было ей вспоминать о том, что ее держали и заставляли смотреть, как Лиам истязает его, как из её возлюбленного утекает жизнь, впитываясь в бездушную мрачную краску. Как стекленеют его глаза, как белеют пальцы. И как безумная улыбка разрезает лицо юноши уродливым шрамом. Тогда он ее и ранил. И всё равно Жозефина не нашла в себе сил долго на него сердиться.       Отставив лейку, Лиам поднялся на ноги и встал сестре за спину. Бережно положив руки ей на плечи, юноша вновь почувствовал укол совести, стрельнувший куда-то в сердце. Он вновь ощутил тонкость ее костей под одеждой. Теперь она слишком хрупка. И любовь к ней теперь такая же. Трепетная, нежная. Платоническая. Лиам постарается держать при себе свои чувства и те порывы, что весна в нем пробуждает. Теперь ему казалось, что сестрицу он может сломать одной лишь неосторожной мыслью. — Никак не пойму, Жозефина, чем тебе полюбился именно белый шиповник? — спросил Лиам, немного наклонившись к её уху.       Женщину обдало жаром. Руки брата, его пальцы приятно грели исхудавшие плечи, его голос окутывал дурманящий дымкой запретного наслаждения. Она не смеет млеть от таких простых движений юноши, однако не может сдержаться.       От вопроса Лиама сестрица смутилась. Словно он спросил что-то личное, то, о чем поведаешь далеко не всем и уж точно не сразу.       Прикусив губу, женщина ответила: — Наверное, мне не нужны причины, чтобы любить.       От своих слов Жозефина смутилась ещё сильнее. Ей показалось, она сказала лишнего.       Наклонившись ниже, Лиам прижался к спине сестрицы, положил подбородок ей на плечо.       От такой близости юноши у Жозефины перехватило дыхание. Осмелившись, она повернула к нему голову и не без боли в голосе произнесла: — На самом деле, я хочу видеть цветок шиповника в петлице на твоей свадьбе. Это лишь моя прихоть, не более.       Ещё большей прихотью Жозефины было не видеть Лиама у алтаря с невестой вообще. Главным ее кошмаром была мысль о его возможной помолвке, которая неприменно когда-то да случится. Ее брат — красивый молодой человек, ещё и при наследстве. В него влюбиться несложно, а если Лиам влюбится в ответ, свадьбы не избежать. К Жозефине иногда подходили знатные дамы и предлагали познакомить своих дочерей или племянниц с ее братом. Подумать только, девицы сватались к юноше, казалось, такое встретишь только в их никому не нужном и забытом городе. На такие попытки удачно окрутить Лиама женщина лишь отмахивалась, говоря, что ее брат — взрослый, самостоятельный человек, и сам вправе решать, с кем заводить знакомства. По правде говоря, Лиам не хотел заводить знакомства вообще ни с кем. Ему был удобен и приятен тот мирок, в котором он самолично себя запер. С Жозефиной, Бертом и Лилит. Большего ему и не требовалось. От брака юношу спасало лишь его безумие. Не многие смогли бы спокойно жить, зная, что супруг осенью становится нелюдим, а в один день и вовсе, не контролируя себя, способен уничтожить всё, что попадется под руку. Злорадная радость просыпалась в душе Жозефины от мысли, что брак Лиама в лучшем случаи продержится лишь до осени. После невеста наверняка сбежит, поняв, что на самом деле скрывается за добродушным взглядом и нежной улыбкой ее новоявленного мужа. Лишь Жозефина с Лилит могут жить рядом с безумцем. С таким дорогим сердцу безумцем. — Ты так хочешь сказать, что желаешь побыстрее от меня избавиться, удачно женив на одной из немногочисленных знатных дам Тотспела?       Конечно же Лиам говорил это в шутку. Однако Жозефина, задохнувшись от негодования, бессильно всплеснула руками, толкнув брата локтем в бок. Да как может он так думать. Жозефина мечтала, чтобы этот день не наступил никогда, она хотела подольше удержать брата рядом, хоть и понимала, что самому ему нужна свобода, и его следует отпустить. Она не могла. Не могла оторвать от сердца Лиама, ведь рана будет сочиться слишком сильно. Вместе с кровью из нее вытечет жизнь, душа, ее суть. Суть Жозефины, что без брата существовать уже не сможет. Что уж там говорить о жизни. Она обречена на безответную любовь. Обречена тайно мечтать о нем, но не сметь прикоснуться. Тайно млеть в его объятиях, но робеть обнять в ответ, ведь прикосновения родных рук чудятся ей совершенно не тем, чем они на самом деле являются. А являются они лишь братскими чувствами и ничем иным. — Тогда на твоей свадьбе я хочу видеть венок из шиповника у тебя на голове.       Наклонившись ниже, Лиам прошептал эти слова, своим нежным дыханием согрев мочку ее уха. У Жозефины до боли защемило сердце. Словно его сжали с двух сторон, намереваясь выдавить слезы вместе с кровью, какую оно с трудом еще разносило по телу. Лиам не понимал… Он был так наивен и светел, вот и не понимал, что Жозефине уже никогда, увы, не выйти замуж. Так больно было от его слов, ведь он говорил совершенно серьезно, искренне не понимая, почему сестрица в мгновение так помрачнела. Взгляд её затянули печальные тучи, в уголках глаз собирался дождь. — Не будь так жесток со мной, Лиам, — обратилась женщина к брату, подняв руки, но так и не осмелившись убрать его ладони со своих плеч. — Я тебя обидел? — взволнованно спросил Лиам, вновь опалив своим дыханием ухо сестры. По шее пробежали мурашки, к щекам вновь прилила кровь.       Да… Обидел, ведь наступил ей на больную мозоль. Невинно, беззлобно, но оттого не менее сильно. — О чем тебе говорит мой сорокапятилетний юбилей? Пусть и через три года, но все же… — Жозефина опустила взгляд, вперив его в корни горячо любимого шиповника. О своем возрасте женщина вспоминала с горечью. Смотрясь в зеркало, она ясно видела, как с каждом днём увядала лишь сильнее. — О том, что с каждым годом ты становишься лишь прекраснее.       Свои слова юноша закрепил поцелуем, оставив след приоткрытых губ на щеке Жозефины.       Волна обиды обрушилась на нее подступившими слезами. В горле застрял ком, в носу защипало. Приложив ладонь к лицу, Жозефина постаралась успокоиться, однако все же не смогла совладать с собой и неумолимо расплакалась. Женщина знала, что Лиам говорит это без злобы, без желания задеть. Однако чувствовались его слова как издевательство, как насмешка над ее тайными чувствами. Над теми чувствами, что она скрывает, что пытается в себе утаить. Своими движениями, касаниями он проводил тонкие линии по её душе, пуская кровь всё сильнее и сильнее. Невыносимо было терпеть эту пытку. Приятную сначала, но столь обжигающую болью потом.       Сбросив руки брата с дрожащих плеч, Жозефина резко обернулась и с обидой в глазах взглянула на недоумевающего юношу. — Я стара и некрасива, Лиам, что в этом непонятного! — выпалила она, смахивая со щек текущие слезы. — Зачем ты издеваешься надо мной, ведь прекрасно и сам знаешь, что я никогда уже не выйду замуж!       От бессилия женщина была готова опуститься на землю, присесть под кустом шиповника и под ним же залиться горькими слезами по своей ушедшей юности и красоте, по упущенной жизни и недосягаемости последнего счастья, о каком она ещё не без стыда смеет мечтать. О том счастье, что наивно считает ее прекрасной. Он не льстил — Лиам не умел врать. Правда считал.       Мягкие касания к плечам, объятия заставили ее оцепенеть. Прижав сестру к себе, Лиам положил ладонь ей на щеку и участливо заглянул в глаза: — Не смей так говорить о себе, сестрица.       Ее слова ранили. Лиам не понимал, как она может настолько не любить себя. Какая разница, сколько ей лет, как она выглядит? Важно лишь то, что она чувствует. А чувствует она пустоту. Чувствует себя оставленной, покинутой. Ненужной. — Ты прекрасна. Не знаю, почему ты считаешь иначе.       В тот момент юноше отчаянно хотелось ее поцеловать. Притянуть к себе, положить руку на затылок и горячо припасть к её губам, упиваясь ими. Захотелось, чтобы сестрица обвила его шею руками, прижалась лишь крепче, целовала в ответ. Чтобы она отвечала, чтобы испытывала взаимные чувства. Но нет. Лиам помнил, что из них безумен только он, и только ему хотелось прикоснуться к сестрице. К своей хрупкой сестрице, что под его напором может запросто сломаться.       Слезы покатились по щекам. От слов Лиама стало лишь тягостнее. Ведь он говорил искренне. Каждое слово было правдиво, однако душа Жозефины отказывалась их признавать. Брат считал ее прекрасной, однако она отказывалась верить. Женщине казалось, Лиам говорит так, чтобы ее утешить. Чтобы она перестала печалиться, чтобы успокоилась. Нелепо было так расплакаться, поддаться эмоциям, показать свою уязвимость. Ком обиды застрял в горле. Он мешал Жозефине вдохнуть.       Она должна успокоится. Совладать с чувствами. Не только с нахлынувшей болью, беспощадно режущей сердце, что теперь сочилось ее слезами. Со своими мечтами, непозволительными, запретными. С желанием прижаться к брату, грудью вобрать нежность ландышей, какой пахли его белокурые пряди. С внезапной и постыдной мыслью о поцелуе. Как зимой. Жозефина таяла в грёзах, представляя, как Лиам касается ее лица приоткрытыми губами, как распускается от его поцелуя жар в груди, как блаженная нега забирает в свои объятия, стоит юноше ласково ей улыбнуться. В своих мечтах Жозефина счастлива. Оттого ещё страшнее возвращаться ей в реальность. В холодную и безразличную реальность. В этой реальности лишь Лиам — отголосок того мира, в котором женщине так хорошо. Она бы забрала его с собой. Но вот беда, тот мир не существует. Да и зачем юноше идти за сестрой в её мечты? Эгоистично было бы просить последовать за ней, ведь сам он хочет явно чего-то иного. О чувствах брата Жозефина тревожилась сильнее. И ради его счастья, она была готова жертвовать своим. — И чем тебе так нравится шиповник, Жозефина? Почему именно белый? — переспросил Лиам, мягко прижимая сестру спиной к себе. Ему хотелось окутать ее своим теплом, своей заботой и защитой. Так он хотел сказать, что сестрица в его руках может не тревожиться. Юноша хотел чувствовать, как под мягким нажимом его пальцев опускаются острые плечи, как голова Жозефины прикладывается к его плечу. Для Лиама было бы главной наградой знать, что она ему доверяет. — Отчего тебе не нравятся розы?       Юноша знал, что именно розы Жозефина не любила. Однако причину понять он все не мог, а спрашивать было как-то совестно. Странно, что Лиам стыдился задать столь обычный вопрос, но все же что-то не давало тем самым словам сорваться с его губ. До того дня в весеннем саду у куста шиповника. — Розы? О нет, розы… — Жозефина помедлила, словно на что-то решаясь. Нервно пригладив воротник платья, она все же ответила, — розы ранят. У них есть шипы.       Юношу словно водой окатило понимание. В её словах он уловил ту истину, которую стыдился узнать. Жозефина боится пораниться, боится уколоться, обжечься. В её саду не место розам, что могут причинить ей боль. Однако шиповник же тоже способен ранить. Как так? Почему Жозефина не любит одних колючек, но словно тянется к другим? Юноше казалось, что в этом есть какая-то загадка. Не может столь странный парадокс основываться лишь на ее прихоти, считал он. В её словах, в её поступках скрывается что-то сложное, что, как и красоту ее и ее сада, разглядишь далеко не сразу. Но ведь юноша смог. Он увидел прелесть её лица и цветение её души, так неужели Лиам не проникся ей настолько, что не сможет угадать тот смысл, какой сестрица старается скрыть? — Прости, я говорю глупости, — смущённо усмехнулась она. Подняв голову, Жозефина посмотрела в весеннее голубое небо, и ее губы вдруг разлились в застенчивой улыбке. — Вовсе не в этом дело. Однако шиповник ранит меня меньше роз. Последние словно приносят мне больше обид и горя. Если бы они были человеком… — Он был бы с тобой невежлив? — спросил Лиам, затаив дыхание. Юноше начало казаться, что ещё немного, и он поймет истину, что так давно ему не давалась. — Чем же тебя обидели розы, сестрица? — Если бы они были человеком, они бы превратились в Лилит.       Юноша невольно улыбнулся. Он подумал, что и правда лучшего сравнения для его подруги и придумать нельзя. Лилит как роза: красива, ярка, но опасна. Ранит, не пощадив, разорвет шипами пальцы, расцарапает до крови. Однако шиповник… Как Жозефина о нем заботится, как оберегает, трепетно волнуется, любуется его цветением, глубоко вдыхает душистый аромат. Порой Лиаму казалось, сестрица отдала кусту белых цветов не только свой труд, но сердце. — А шиповник? — прижавшись щекой к ее затылку, спросил Лиам. — Если бы он был человеком?       От его дыхания у Жозефины вновь пошли мурашки. Он слишком близко. Словно ее мечты нашли путь в серый мир реальности. Лиам спрашивает о слишком личном. Женщина стушевалась. Ей хотелось остановить время. Не отвечать, не говорить. Лишь быть окутанной аурой тепла и свежести ландышей. Только бы юноша прикасался к ней вновь и вновь, лишь бы не отдалялся. Ей хотелось ещё немного побыть в забытье своих фантазий. — Кажется, в него бы ты влюбилась.       Эти слова точно раскат грома — заставляют вздрогнуть. Жозефина уверена, брат ощутил ее волнение, почувствовал, как напряглись ее плечи. — Что ты такое говоришь… — растерянно ответила женщина. Ей показалось, даже голос на мгновение стал сиплым.       Лиам оказался слишком проницательным. Он заметил… Жозефина хотела провалиться сквозь землю, лишь бы не испытывать того стыда, что стал гореть на щеках, окончательно ее выдавая. Ведь она действительно… Как неосторожно, грубо Лиам раскрыл ее личную тайну. Нельзя же так… Она влюблена в шиповник. Уже много лет ее сердце трепещет от вида белых цветов. Если бы шиповник был человеком, Жозефина бы влюбилась в него. Ведь тем человеком оказался бы он… Но ей остаётся лишь вздыхать, каждый год под конец весны наблюдая, как пышными букетами распускаются на колючих ветках белоснежные цветы. Лишь цветы ей любить и остаётся. Любовь к цветам она может себе позволить. Ведь они не осудят, не оттолкнут, пусть и не ответят взаимностью. Шипы ей как напоминания, что прикасаться нельзя. Они отрезвляют, заставляют вернуться из мира грез в реальность, когда становится совсем невмоготу. Похоже, Жозефине нравится истязать себя, иначе она бы влюбилась в растение побезобидее. Например, в ландыш. Нет, и ландыш ей любить нельзя. Цветок слишком хрупок, она неприменно его сломает. От волнения женщина становилась ужасно неловкой. Лучше шиповник. Любовь к нему не осудят, не осмеют, не назовут грехом. Любовь к нему безопасна, пускай и не взаимна. Стоит ли надеяться на ответные чувства, когда и свои-то разрешить себе не в праве. Оттого Жозефина несчастна. Теперь ей казалось, Лиам всё понял. Он слишком внимателен, чтобы не заметить ее бегающих глаз и мелко дрожащих пальцев. Он расценит ее волнение как признание. И зачем только Лиам спросил…       Но юноша лишь опечалился. Теперь он станет ревновать ее к шиповнику, о котором для сестрицы же и заботился. Что за несправедливость преследовала Лиама. Горшочек ландышей конечно же будет слишком неприметен на фоне раскидистых кустов.       Но вдруг из тревожных мыслей их вывел запах чего-то горелого. Посмотрев по сторонам, Жозефина поняла, что пахнет откуда-то с главной дороги. Дым несло лёгким ветром в их сторону. — Что происходит? — взволнованно спросила женщина, высвобождаясь из объятий брата.       Юноша знал, чем она встревожена. Запах гари напоминал сестре о пожаре, учинённым ее же отцом в порыве безумия. Страшные воспоминания мгновенно овладели ей.       Взяв Лиама под руку, женщина потянула его к воротам отеля. Юноша предполагал, что вовсе не от пожара этот дым, однако намеренно умолчал о своей догадке. Ни к чему сестрице знать…       Но она и сама вскоре увидела. Увидела, как процессия, ведущая связанную девушку, обритую налысо, пересекает дорогу, не переставая выкрикивать проклятия в адрес несчастной. Лиам хотел, чтобы они повернули в другую сторону, но, как на зло, группа людей двинулась как раз на них. Чадил факел в руке одного из недовольных. Он поднимал его высоко над головой, словно освещая им путь в и без того светлый день. Брату с сестрой пришлось прижаться к стене одного из домов. Юноша хотел остаться незамеченным, закрыв собой Жозефину, однако толпа таки обратила на них внимание. Когда девушка с мольбой в глазах посмотрела на них, Лиам узнал её. Ужас сковал тело. Ее лицо было измучено, серые глаза выцвели и опухли. На теле не было живого места. Без жалости нельзя было взглянуть на то, как ее подталкивают в исполосанную спину, призывая идти быстрее. Когда она посмотрела на Жозефину, принявшись что-то шептать, мужчина с факелом это заметил. Зло полоснув колким взглядом по лицу женщины, он грубо выкрикнул, так, чтобы его услышали остальные: — Смотри, ведьма, и тебя постигнет та же участь! Можешь бежать, но мы тебя и из-под земли достанем! — Да что вы себе позволяете! — возмутилась Жозефина. Поровнявшись с мужчиной, она горло вскинула голову, готовясь требовать от наглеца извинений за столь дерзкое оскорбление.       Лиам хотел встрять в готовую разгореться перепалку, но было уже поздно. Недовольный выкрик мужчины привлек внимание остальных людей. Юноша с сестрой оказались окружены полукругом недовольных.       Жозефина отпрянула, когда мужчина сделал резкий выпад, почти опалив огнем ей лицо. Его губы рассекла злорадная усмешка. — Страшно? Правильно, ведь все ведьмы боятся огня. — А сам-то его неужели не боишься? Попробуй, подставь руку, я на тебя посмотрю! — выпалила Жозефина. Такое нахальство ее возмущало, но связанная девушка все же пугала. Похоже, эти люди были настроены решительно, а значит самой ей тоже может грозить подобная судьба. — Господа, давайте успокоимся. Я уверен, обсудив, у нас выйдет решить недопонимание мирно, — встрял в разговор Лиам. Тут заметили и его, хотя до этого почти не смотрели, словно Жозефина вовсе не держала юношу под руку, показывая этим, что идут они вместе.       Кто-то из толпы усмехнулся. Теперь все взгляды были прикованы к Лиаму. Краем глаза юноша заметил, как один из людей наклонился и подобрал что-то с дороги. Дело было плохо. — Вступаешься за ведьму, сынок? — выгнул бровь мужчина с факелом, сделав шаг вперёд. Юноша не задумываясь заслонил собой сестру. Это не осталось без внимания. — Благородно, ничего не скажешь. Но лучше шел бы ты отсюда, может, с тебя ещё возможно снять дьявольские чары. — Какие чары, вы в своем уме? — возмутилась из-за плеча брата Жозефина, запустив руку под воротник платья. Но даже нательный крест не убедил нападавших. Скорее лишь больше разжёг негодование. — Подумать только, даже Всевышний не убережёт нас от их ворожбы. Ведьм отныне не пугает крест! — в ужасе выкрикнул кто-то из толпы, занося руку над головой. Лиам отчётливо видел, что в кулаке человека был зажат тяжёлый камень. — Отойди, парень, мешаешь. Ты же не хочешь, чтобы тебе снесли голову?       Лиам подумал, что закроет ее собой. Пусть в него летит хоть тысяча булыжников, лишь бы ни один не задел Жозефину. Несколько людей тоже наклонились, чтобы подобрать с дороги камни. — Подождите! Это какое-то недоразумение! Смотрите, ведь я не больший колдун, чем она — ведьма! — выпалил Лиам, видя, как некоторые из толпы начинают замахивается.       Бесполезно. Его не слушали. Первый камень попал в плечо юноши. Лиам схватился за руку, чувствуя жгучую тупую боль. — Вы с ума сошли?! Что вы творите! — показалась из-за спины брата Жозефина, но тут же пригнулась, уворачиваясь от летящего в голову булыжника. Камень просвистел немного выше, отбившись от стены с гулким ударом.       Лиам понял, что договориться у них не выйдет. Остаётся единственный способ спастись: бегство. Но как, ведь они окружены, к своему несчастью прижаты спиной к стене.       Юноша наклонился, зачерпнув горсть песка с дороги. Резко выбросив руку вперёд, он швырнул им прямо в глаза нападавших, что стояли к нему ближе остальных. — Бежим! — крикнул Лиам, хватая сестру за руку.       Растолкав толпу из тех, кто ещё отплевывался от песка, юноша потянул Жозефину за собой. Одной рукой подобрав юбки, она побежала за ним, слыша, как за спиной раздаются проклятия. — Взять ее! — выкрикнул мужчина с факелом, пальцем указывая на убегающих. — Сегодня мы отправим на костер сразу двух ведьм!       Часть толпы побежала следом. Остальные дальше повели несчастную девушку по улице, крича про святой огонь и инквизицию.       Брат с сестрой петляли по проулкам, стараясь оторваться от преследующей их толпы. В спину первое время летели камни. Один весьма метко угодил Лиаму в лопатку, другой же врезался Жозефине в поясницу, отозвавшись тупой обжигающей болью. Со всех ног они неслись, поднимая за собой клубы пыли, не разбирая дороги. — Меня никогда ещё так не оскорбляли! — с придыханием сказала Жозефина брату, когда толпа осталась где-то позади. Они пробежали почти до окраины, оторвавшись от преследователей на приличное расстояние. Стараясь восстановить сбившееся дыхание, женщина оперлась о плечо Лиама, положив на него руку. — Просто возмутительно… — Зря мы пошли туда, сестрица. В какую передрягу попали… — ответил ей юноша. Рукой он ощупал подбитое плечо. Камень оказался тяжёлым, болело сильно. Жозефина и сама морщилась, потирая ушибленную поясницу. На месте удара ощущалась сильная боль, расцветающая сиреневой гематомой.       Лиам вздохнул. Подойдя в обеспокоенной женщине, он осторожно приобнял ее, мягко погладив по спине. — А я ведь знал ее, Жозефина, — печально заявил юноша, смотря туда, откуда они прибежали. — Ту девушку? — изогнула бровь женщина, обеспокоенно посмотрев Лиаму в глаза. — Кто она? Чем же она не угодила им?       Юноша печально кивнул. Взяв сестру под руку, он повел ее вдоль дороги обратно в город, начав свой рассказ: — Ее звали Аннет. Она не здешняя — из города по соседству. Ей пришлось бежать в Тотспел, потому что её обвинили в отравлении собственной матери и поджёге мастерской местного создателя масок. Именно он ее и обвинил. После пожара на его лице остались чудовищные шрамы. Люди считают, Аннет пометила его знаком дьявола. Теперь ее ждёт костер.       Жозефина опять встревожилась. Вцепившись пальцами в ткань рубашки юноши, она с волнением в голосе спросила: — И ты веришь, что… — Что Аннет — на самом деле ведьма? — Лиам вдруг повеселел. — Брось, Жозефина, тот пожар был несчастным случаем. Возможно, владелец мастерской был с ней не в ладах, вот и решил поквитаться.       Похоже, толпа потеряла их из виду, оттого решила не продолжать преследование.       Жозефина сильно испугалась, когда в брата полетели камни. Он закрыл ее собой, подставился под удар… Как это было неожиданно, так мужественно. Рыцарственно. Щеки женщины вновь затянул румянец, стоило ей подумать о том, что брат встанет на ее защиту, отстоит ее честь, не даст в обиду. Захотелось почувствовать себя в безопасности рядом с ним. В его объятиях, теперь не только нежных, но и сильных. Тот шиповник, что она так любит. Он не позволит никаким другим цветам навредить ей. — Спасибо, — прошептала женщина почти ему на ухо.       По шее Лиама побежали мурашки. Его хрупкая сестрица благодарит его. Но за что? Его обязанность — хранить и оберегать её, разве нет? После ее зимней болезни юноша был уверен, что отныне за Жозефиной нужно приглядывать. Не позволять ее сломать. Нежную, ранимую.       Поддавшись сентиментальным чувствам, Жозефина провела пальцами по скуле Лиама, призывая чуть повернуть к ней голову. Но вдруг Лиам сам положил ладони ей на щёки, как-то отчаянно взглянув в глаза: — Береги себя, сестрица. Зимой я чуть не потерял тебя.       От такого признания Жозефина смутилась. Ещё сильнее она покраснела, когда Лиам, приблизившись, наклонил голову набок. Жар разгорелся в сердце. Им обоим вспомнился тот зимний поцелуй. В бреду, в безумии, отчаянный поцелуй на прощание. И нежный, мимолётный, говорящий, что все вокруг — вовсе не сон. — Лиам, но если к нашему дома придут с факелами… Придут за мной, за нами…       Жозефина и не поняла, когда успела обвить шею юноши руками. Как сладостным теплом разлилось его прикосновение к талии. Его руки бережно легли на туго затянутый корсет. Светлые глаза светились теплом и искренней любовью. Той, что не подарит ей шиповник.       Лиам почувствовал, словно безумие вновь застилает его разум. Однако сейчас ему не хотелось броситься на сестрицу, как в своем ужасном сне, не хотелось с силой толкнуть ее, задрать юбки. В том весеннем безумии не было жестокости. Была лишь нескончаемая нежность. Однако было и волнение. Похоже, волновался не полностью опьяненный бредом эмоций рассудок. Шептал, что если не сейчас, безумие наступит потом. Его сестрица пострадает, если он поддастся. Но как тяжело было противиться. Когда ее руки сплелись на спине, когда она словно для чего-то приподнялась на мыски. Для поцелуя на прощание… — Тогда я могу считать себя удачливым, — произнес Лиам, наклоняясь ещё ниже. Он не знал, откуда в нем эта смелость. Смелость ли это была? Защитить сестрицу было смело, а вот решиться поцеловать ее… Смело ли это? Может, это наоборот слабость духа? Неспособность противиться своей больной натуре. — Не каждому посчастливится попасть под чары самой прекрасной ведьмы Тотспела.       У Жозефины спёрло дыхание от неожиданно сказанной Лиамом фразы. Застыв с открытым ртом, она видела озорные искорки в его глазах. — Похоже, ты и впрямь околдовала меня, — произнес юноша, видя, как сестрица боится сделать даже лишний вдох, затаив дыхание. После он будет жалеть, ненавидеть себя, однако сейчас порыв нежности и желания отдать ее частичку Жозефине возобладал над разумом. — Ты простишь меня?       Женщина согласно выдыхает. Чего бы Лиам не хотел, что бы он не задумал, она простит ему абсолютно все. И невесомое прикосновение с лёгким нажимом к своим обветренным губам, распаляющее в душе тот огонь, что одновременно и грел, и обжигал. Той весной пламя было нежно-розового цвета. Та весна осталась в памяти часом волнений. Волнений оттого, что в саду души стали прорастать новые побеги.