очарован

почему темнота моя тебе нравится? почему всё, что я презираю в себе, тебе нравится? почему я так сильно?..

у вани на языке металлический привкус, от которого мутит жутко. хочется проблеваться, а ещё лучше — повеситься на ближайшем дереве, чтоб не мучаться. у вани манжеты рубахи белоснежной в багровых разводах — тщетная попытка отстирать. хочется стянуть с себя шёлковую ткань, а ещё лучше — на куски разорвать и закопать, чтоб не вспоминать больше никогда. у вани пальцы дрожат мелко, в крови измазанные. хочется с хлоркой руки начистить хорошенько, чтоб слой кожи вместе с пятнами слез, в смыв уплывая вместе с ваниными воспоминаниями, а ещё лучше — вырвать с корнем из плечевых суставов. но что бы ваня не сделал, воспоминания выдрать из головы не получится. не выскоблить из черепной коробки чёрные кудри да бледную шею с венкой, пульсирующей часто-часто прямо под кончиками пальцев, отдаваясь этим ритмом в ваниной груди и напоминая ване о том, что у него всё ещё есть сердце. напоминая о том, что даже если тело его мертво, сам он всё ещё жив. вот только в кудрях чёрных листочки пожухлые запутались, а бледная шея кровавыми подтёками запятналась, из двух крошечных ранок стекающих. картинка перед глазами отпечаталась столь отчётливо, что ваня, даже веки смежив, всё ещё живёт тем моментом. всё ещё видит перед собой испуганные глаза — зрачки, расширившиеся от шока. всё ещё помнит этот взгляд, удивлённый сначала, потом — умоляющий. всё ещё чувствует горькую кровь на языке и впервые горечь кажется такой приятной, такой нужной — желанной. ваню никогда не привлекала сладость, присущая женской крови, — такая ароматная и тягучая, очень хороша, но не для вани. он всегда отдавал предпочтение другому, но гораздо труднее найти парня, готового добровольно уединиться с тобой в какой-нибудь подворотне или в туалете клуба. труднее, потому что, даже если найдёшь, сопротивляться яро будет, а ване не хочется пить кровь из бессознательной туши и убивать кого-то ему не хочется тем более. серёжа ему сразу приглянулся — привлекательный такой издалека и любопытный вблизи, стоит парой слов перекинуться. смотрит совсем по-другому — не как все. протягивает ване стаканчик пива, пальцами его руки касаясь легонько, и улыбается-улыбается-улыбается, пока его подруга рассказывает всё на свете, кажется, не оставляя ни секунды тишины. а фоном музыка играет с чьей-то колонки. у вани всё в голове сливается в один монотонный поток, а внимание полностью на серёже сосредоточено — тихом и молчаливом, но от того ещё более интересном. и когда сам же за локоть его в сторону отводит, ваня уже всё знает. не хочет, чтоб так было, но иначе не может — не может он шанс свой упустить. трудно отказаться, когда добыча сама идёт к тебе в руки. а когда ему позволяют носом в шею бледную уткнуться и почувствовать пряный аромат, включаются голые инстинкты. ещё и серёжа не вырывается совсем, а только смотрит удивлённо так на клыки удлинившиеся и на глаза, налившиеся кровью, а потом удивление сменяется страхом, когда осознание происходящего к нему приходит. но не отталкивает почему-то — за плечи хватается пальцами и вскрикивает тихонько, когда клыки кожу протыкают, но не отталкивает. а у вани внутри, кажется, что-то обрывается.

почему ты совсем не противишься? почему так легко принимаешь всё это? почему я так сильно?..

и когда, напившись, отстраняется сам и встречается взглядом с пустыми карими глазами, кровь ледяная в жилах совсем стынет. и память стирает серёже наскоро, забывая даже стереть кровавые подтёки с чужой шеи. не может заставить себя ещё хоть раз прикоснуться к нему. замечает листья, с дерева, у которого они стояли, опавшие и в чужих кудрях затерявшиеся. но даже серёжиных волос коснуться себе не позволяет. и сейчас, когда олень, ставший добычей, остаётся где-то позади, ваня вспоминает снова ту терпкую, горькую кровь, которая ни в какой мере с животной не сравнится. которая ни с чем не сравнится. надевает всегда только белую рубашку, чтоб пятна крови напоминали о том, кто он есть. чтоб не забывал и вечно помнил — он убийца, почти что животное. и неотстиранные кляксы — клеймо, которое не сотрётся уже ни водой с порошком, ни гипнозом. ваня ничего хорошего не заслуживает и новой встречи с серёжей не ждёт, но они сталкиваются снова — всё в том же лесу, где студенты любят собираться тёмными вечерами с бочкой пива и громкой музыкой. в том же лесу, где сам ваня любит охотиться, притворяясь одним из них — строя из себя своего. снова сталкивается взглядом с карими глазами и видит в них узнавание, мелькнувшее на миг, — почудилось, наверное. потому что стёр себя подчистую из чужой памяти. насовсем стёр и больше лезть не собирается. однако у серёжи инстинкт самосохранения отсутствует напрочь — снова подходит со стаканчиком пива, и ваня подмечает пластырь на шее, прямо там, где укус свой оставил. подходит и улыбается застенчиво, прям как в первый раз. — выпьем? — и ваня бы с радостью выпил, прям из горла чужого выпил бы, если можно. но руки в кулаки сжимает тут же, ногтями впиваясь себе в ладони, — нельзя. но серёжа одним лишь взглядом противоречит — можно. а когда снова за собой тянет, ваня и не думает отказываться — физически не может. серёжа не сопротивляется, снова видя клыки острые и глаза зелёные, подёрнувшиеся красной дымкой. улыбается только едва заметно, а ваню, как намагниченного, к чужой шее тянет. пластырь отрывает и почти прицельно впивается в только начавшие заживать ранки. слышит выдох громкий возле уха и чувствует, как ладонь чужая по спине проходится. и следом чувствует, как слёзы холодные по щекам скользят — такие же холодные, как и сам ваня. — почему ты не забыл? — а серёжа плечами жмёт — только позже узнаёт, что не работает на него гипноз. — почему сам пошёл на это? — и тут ему уже нечего ответить. нечего ответить, когда пальцами ранку зажимает и ухмыляется мягко — просто захотелось. и только позже ваня узнаёт, что серёжа вообще-то не против умереть. и заново родиться он тоже не против.

почему не боишься меня ты совсем? почему хочешь рядом со мною быть вечность? почему я так сильно тобой очарован?