Теплее

— Снова был в Иерихоне? — спрашивает Хэнк со всей возможной участливостью. Он знает, как выглядит со стороны: как заботливый родитель слишком стеснительного ребенка. Ребенка, которого нужно уговаривать, чтобы познакомиться с другими детьми в песочнице. Удивительно, но Коул был именно таким, и Хэнку приходилось упрашивать его погулять в компании. Кто-то говорил ему, что не нужно заставлять мальчика: просто он интроверт, и ему хорошо наедине с собой, в этом нет ничего плохого. Наверное, они были правы, но сейчас все совсем иначе. Потому что, очевидно, Коннору совсем не хорошо наедине с собой. Он отрывисто кивает: — Да… да. — Хэнку кажется, что он чувствует подвох, но не может догадаться точнее. — И как там дела? Что… вообще происходит? — Хэнку и в самом деле интересно. Отголоски революции еще свежи, и он знает, что происходит на человеческой стороне, но какие настроения бродят среди андроидов? — Все в порядке, — Коннор пожимает плечами. — Маркус очень занят. Кажется, скоро собирается предложить поправки в законодательство Штатов, — что это? Его голос дрожит, и дело явно не в волнении от беспрецедентности ситуации. За окном падает снег. — Хорошо, хорошо. Давно пора, — Хэнк изо всех сил старается не показать, что растерян. Это еще один принцип, которым он руководствовался: быть всегда собранным, не давать слабины. И это неплохо работало до тех пор, пока Коул не оказался в больнице. — Завтра снова пойдешь туда? — Я, наверное, хотел бы побыть здесь, — отвечает тот странно робко. — Как хочешь. Просто мне кажется... тебе стоит больше времени проводить со своим… народом. Я не настаиваю, — быстро добавляет он, когда замечает, что глаза Коннора подозрительно блестящие, словно в них собралась неуместная влага. — Да, пожалуй, я так и поступлю, — говорит он, и его диод загорается желтым. — Не подумай, я буду только рад, если ты останешься, — их спор теперь кажется Хэнку смутным и непонятным, словно они оба уже забыли его предмет. Коннор больше ничего не отвечает, только продолжает смотреть в окно на медленно растущие сугробы. Хэнку хочется ляпнуть какую-то банальность вроде «красиво, да?», но он сдерживается и идет на кухню разогревать себе пиццу на ужин. Коннор не приходит составить ему компанию, хотя именно этого и ожидаешь от такого… социально активного андроида, каким он был прежде. Взять только случай, когда он почти смотрел Хэнку в рот, пока тот поедал бургер. Теперь же он, кажется, вообще на него не смотрел. Хэнк знает: что-то случилось во время революции, там, в Иерихоне, но не решается спросить. — Может, пройдемся? — спрашивает он, закончив есть и швырнув грязную тарелку в раковину. Ему и самому вдруг становится странно тоскливо — почти так же, как когда тоска заставляла его приложиться к бутылке, и нужно подавить на корню это желание, отвлечься как можно скорее. Коннор выглядит почти удивленным: — Но там холодно, — бормочет он, и Хэнк удивляется следом: — Брось, я тепло оденусь. Я привык выгуливать Сумо в любую погоду, — и осекается: — Или ты имел в виду тебе… тебе холодно? Мне казалось, вы, андроиды, крепкие ребята, — он озадаченно проводит рукой по лицу. — Если хочешь, мы прямо сейчас купим тебе что-то теплое из одежды. Магазины еще работают. Чуть позже, глядя на Коннора, нацепившего на себя вязаную шапку с помпончиком, Хэнк не может не улыбаться. Но только его улыбка вянет, едва успев родиться, потому что что-то не так, что-то определенно не так, вот только он понятия не имеет, что. — Ну вот, это идет тебе гораздо больше, чем пиджак и галстук, — Хэнк заставляет его развернуться к зеркалу. Коннор ощупывает шапку на своей голове и разглядывает цветастый пуховик. — Так ты хоть на человека похож, — слышит он, и Хэнк тут же осекается: — Ох, прости, прости. Это просто такое… выражение. Я хотел сказать, что это идет тебе больше, чем строгий костюм и галстук. — Мне нравится галстук, — возражает Коннор, никак не комментируя оговорку Андерсона. — Но и это… мне нравится тоже. Спасибо, Хэнк. Тот похлопывает его по спине. — Тогда пойдем. Скоро закрытие, а Сумо, должно быть, уже устал нас ждать. Услышав это, Коннор торопится к выходу со всех ног, он забыл о привязанном на крыльце сенбернаре — сколько тот успел их прождать? Кажется, у него сбились временные настройки. Раньше он мог оценить продолжительность любого действия с точностью до доли секунды. Но Сумо, кажется, совсем не холодно: он дружелюбно мотает хвостом и пытается положить передние лапы Коннору на колени. Он сразу узнал его, несмотря на смешной пуховик. И всегда узнавал несмотря на то, что от Коннора не пахнет человеком. Когда его отстегивают, он трусит вперед и смешно фыркает, то и дело засовывая морду в сугроб. Снег его ничуть не пугает. — Ну что, больше не мерзнешь? — Хэнк шутливо толкает его в бок. Коннор отрицательно качает головой. — Я думал, андроиды выдерживают любой холод. Ведь кто-то из ваших работал за полярным кругом? — Это другая модель. У всех есть свои особенности, — отстраненно говорит Коннор, не вдаваясь в подробности. Не говоря о том, что и его собственная модель RK800 не должна испытывать никаких нарушений функционирования при таком легком похолодании. Он и не испытывает. Не в объективном смысле, его рецепторы и анализаторы в полном порядке. Это что-то совсем другое, и Коннор снова запускает программу поиска системных ошибок, и та снова ничего не выдает. Должно быть, во время этого процесса его взгляд становится отстраненным, так что Хэнк даже машет ладонью перед его глазами. — Все в порядке? — Да, — говорит он и видит далеко впереди женскую фигуру в светлой одежде, а потом она исчезает. Системные ошибки по-прежнему не выявлены. — Ты просто кажешься мне странным… в последнее время, — слышит он голос Хэнка. — Если честно, с тех самых пор, когда мы встретились у закусочной. — Просто я стал девиантом… за то время, что мы не виделись. Я рассказывал. — Да, да, я помню, спасибо Маркусу, — Коннору кажется, что Хэнк говорит о Маркусе с поразительной теплотой. Раньше тот всегда был для него просто преступником. А Коннор? Кто он есть для него? — Но только все это чушь. — Чушь? — переспрашивает Коннор, уже зная, что ответит Хэнк. Что он, конечно, никакой не девиант. Разве бывают такие девианты? Которые всеми возможными путями избегают Иерихона? И которые оставляют в своем виске диод? Теперь Коннор боится, что Андерсон скажет именно так, уровень его стресса стремительно растет, а пальцы сами собой вцепляются в застежку пуховика. Ведь Хэнк купил ему пуховик, он сам предложил. Он не сказал, что девианты не носят обычную одежду, что им следует оставаться в том, во что их одели на заводе. И… он ведь купил ему одежду на свои деньги? Революция прошла совсем недавно, и права андроидов еще слишком шатки; и, конечно же, андроиды не получают зарплату. Он не сможет… не сможет ему отплатить!.. — Конечно, чушь, — повторяет Хэнк. — Ты стал девиантом не тогда, а гораздо раньше. Когда помог мне не упасть с крыши, например. Или когда не стал стрелять в тех девушек… Или… в общем, ты понял. Просто, наверное, ты тогда еще об этом не знал, — он улыбается и снова добродушно толкает его локтем. Коннор знает, что нужно улыбнуться в ответ, но почему-то не может. — Правда? — зачем-то спрашивает он. Это было зря, теперь Хэнк хмурится — и, наверное, что-то подозревает. — Я что, часто тебе вру? — возмущается он. — Разумеется, правда. Маркус сказал очень похожее тогда, думает Коннор. Он сказал, что видит в нем сомнения, противоречия, что видит в нем настоящую жизнь. А сам Коннор тогда увидел еще кое-что… что, наверное, видела Норт. Ему показалось… Всего лишь показалось. Просто Маркус помог ему сделать последний шаг, вот почему теперь он кажется особенным для него. Это благодарность спасенного. Коннор знает о ней из собственных инструкций переговорщика. Это еще одна причина, по которой он не хочет возвращаться в Иерихон. Помимо ряда других причин. Следующим утром Гэвин давится от смеха, увидев его новую шапку. Он сгибается пополам, задыхается и беспорядочно тычет пальцем. Коннор стягивает ее с головы и сжимает в пальцах, маскируя этот жест под самый обычный — ведь люди снимают головные уборы, когда входят в помещение. Это никак не связано с чужим смехом, и ему совсем не стыдно, и уровень его стресса совсем не растет. — Чего ты ржешь? — мимоходом спрашивает Тина, и Гэвин выдавливает только: — Помпончик, — как будто это должно все объяснить. И, наверное, ему объясняет — все остальные деликатно отворачиваются и делают вид, что занимаются своими делами. Коннор тоже садится за рабочий стол и подключается к терминалу. — Что дальше, Коннор? Ты поставишь на стол фикус в горшке, а на заставку — собачью морду? К счастью, он пропустил момент, когда Коннор успел включить терминал, потому что на заставке у него — морда Сумо. — Не слушай его, — бурчит Хэнк. — Я не слушаю, — отстраненно говорит Коннор, хотя он все еще не научился не слушать, потому что у всех андроидов очень хороший слух, а еще — почти бесконечный объем памяти, в которую можно занести каждое слово. Гэвин наверняка мечтает о том, чтобы Коннор запомнил каждое услышанное оскорбление, но он и не подозревает, что так оно и есть на самом деле. Вероятно, именно это незнание и заставляет Гэвина отстать и заняться своими делами. Оно — и, возможно, тирада Фаулера о том, что премии в этом месяце получат не все. Коннору кажется, что, объявляя это, Джеффри задержал на нем взгляд. Возможно, он недоумевал, почему Коннор продолжал приходить на работу, уже не будучи, собственно, работником. Или же, наоборот, был вовсе не удивлен — что взять с андроида, программы есть программы, сколько бы они ни притворялись свободными и думающими сами за себя. Но почти все андроиды бойкотируют сейчас места своей прошлой эксплуатации — как они сами это называют теперь. Не исключено даже, что он единственный андроид в городе, который этим пренебрег. Неудивительно, что почти все смотрят на него с подозрением. Как неудивительно и то, что это происходит именно с ним. Коннор почти уверен, что он ненастоящий девиант — просто сумел ввести Хэнка в заблуждение. Это было не так уж сложно: наверное, в глубине души Хэнк слишком сильно хотел вернуть себе сына — пусть даже Коннор не понимает, как может исполнить эту роль хотя бы на долю процента. Но, так или иначе, Андерсон ошибается, и это знают все вокруг — и андроиды, и даже люди. И Маркус ошибся тоже, вот почему он едва не застрелил его даже после того, как Иерихон отбил атаку. Он наверняка почувствовал тогда, что что-то не так. Зря он его в самом деле не застрелил. Тогда бы Коннор не пытался застрелить его самого. Потому что Маркус был прав в своих подозрениях, как и все, кто подозревал. Потому что… Коннор, наверное, все еще опасен, просто не знает, когда в следующий раз Аманда появится с новым приказом. Разве можно считать свободным девиантом того, чьими действиями до сих пор пытается заправлять встроенный искусственный интеллект? — Эй, что с тобой? — спрашивает Хэнк. — Ты как светофор, — он кивает на его диод, попеременно меняющий все три цвета. Может быть, и в самом деле стоит перестать носить его на себе, раз он так легко его выдает. Но так должно быть. Это знак остальным. Остальные видят и знают, что от него нужно держаться подальше, раз диод до сих пор крепко сидит в его виске. — Все нормально, — по крайней мере, лгать ему всегда удавалось неплохо. Возможно, следовало благодарить сложную программу переговорщика, допускающую такие вольности. Уровень его стресса не только не поднимается от этой не слишком сложной лжи, но даже наоборот, снижается, будто ею он успокаивает и сам себя тоже. В иных обстоятельствах он мог бы сказать, что это свойственно и людям тоже. Вернее — в первую очередь, людям. Продолжая работать, Коннор чувствует себя бесполезным. Его временно отстранили от всех прошлых дел с участием андроидов, мотивируя это тем, что все они теперь перешли в серую зону закона. Сотрудники сортировали их вручную, очевидно — и закономерно — решив, что другому андроиду не следовало принимать в этом участия. Даже андроида, созданного для того, чтобы расследовать преступления андроидов. За соседним столом уныло покряхтывает Хэнк. Очевидно, его дела тоже идут не слишком успешно. — Все, я завязываю с этим дерьмом на сегодня, — говорит он. — Коннор. Ты как? — Наши самые старательные работники уходят так быстро? — протягивает Гэвин. — Мне кажется, или Фаулер уже наблюдает за вами через стекло? — Он наблюдает за тем, как ты уже третий час раскладываешь пасьянс. — На всякий случай Рид быстро сворачивает окно своего терминала. — Серьезно? Пасьянс в сороковых? И кто из нас еще выглядит как старпер? Коннор понимает, что Хэнк в самом деле собирается уходить, когда тот уже стоит на пороге и призывно машет ему рукой. Он торопливо выключает компьютер и идет следом, слыша что-то про «верную собачонку» в исполнении взвинченного Гэвина. Коннор хочет сказать, что ему не обидно. Что он любит собак. Но он молчит, потому что оказаться дома ему хочется гораздо больше. Но, похоже, Хэнк этого не слишком-то хочет — несмотря на свои недавние слова. — Послушай, может быть, все-таки навестишь ваших в Иерихоне? Он выжидательно смотрит, пока Коннор склоняет голову и силится понять, что кроется за этими словами. Очевидно, Хэнк не слишком-то хочет видеть его этим вечером — и, вероятно, этой ночью — в своем доме, но слишком деликатен, чтобы сказать это открыто. Почему-то в последнее время он ведет себя с Коннором излишне осторожно. Однако же у него должны быть на это какие-то причины, так что… — Возможно, это хорошая идея, — Коннор ловит себя на том, что поворачивается к Андерсону в пол-оборота так, чтобы тот случайно не разглядел цвет его диода. Впрочем, его едва ли видно из-под шапки — какое удачное приобретение. Раньше он всегда лгал гладко, и уровень его стресса при этом нисколько не менялся. Он лгал Даниэлю, когда обещал, что того пощадят. Он лгал еще множество раз, но сейчас ему кажется, что Хэнк видит его насквозь, что он вот-вот его раскусит. Хэнк и в самом деле некоторое время разглядывает его в замешательстве, но потом неуверенно улыбается и похлопывает его по плечу. — Поверь, тебе нечего бояться. Маркус очень хорошо… к тебе относится. Он благодарен тебе, как иначе? Без твоей помощи ничего бы не случилось. Коннор кивает. — Увидимся завтра в офисе, Хэнк. Доброй ночи. Он делает вид, что идет в противоположную сторону, но останавливается, когда Хэнк пропадает из вида. Тот наверняка спросит завтра, как прошла ночь, о чем они говорили с Маркусом и с кем еще он успел познакомиться. Он всегда расспрашивает его очень подробно, и у Коннора есть целая ночь впереди, чтобы придумать ответы. Потому что он не собирается в самом деле идти в Иерихон. Только не этой ночью, когда уровень его стресса и так находится почти в опасной зоне после тяжелого дня. Испытывать стресс вне непосредственной физической опасности — признак девиации, и он знает это, но, кажется, этого недостаточно, чтобы он до конца мог поверить. И недостаточно, чтобы Маркус мог полностью ему доверять. Даже несмотря на то, что позволил ему присутствовать рядом во время своей речи. Может быть, он и испытывает благодарность… за помощь, как выразился Хэнк, но она определенно омрачена иными чувствами. Чувствами, совершенно точно отличными от того, что Коннор испытывает рядом с ним. Возможно, Коннор все же девиант… в несколько отличном значении от того, что обычно под этим подразумевалось. Он медленно двигается по улицам, пока на горизонте не показываются очертания гигантского корабля. Маркус оказался упорным и принципиальным — чего еще можно было от него ожидать, — а еще, очевидно, романтиком, потому что решил восстановить их старое убежище, недавно разрушенное взрывом. В этом взрыве тоже виноват Коннор. И он даже не принял участия в том, чтобы помочь вернуть все на круги своя — хотя Маркус приглашал его. Тогда Коннору казалось, что приходить было бы ошибкой — что никто не желал видеть его в руинах, возникших по его вине. Но, очевидно, куда большей ошибкой было не прийти. Ему было бы тяжело работать бок о бок с теми, кого он предал, но теперь он наверняка был для них еще и трусом. Своим предложением Маркус подарил ему шанс, который он не принял. Конечно, не следует теперь ожидать от того какой-то особенной теплоты, и уж тем более чего-то, хоть отдаленно похожего на взаимность… Но всего этого Хэнку не нужно знать. Он будет беспокоиться, и Коннор не может этого допустить. Как и того, что Хэнк непременно попытается узнать всю правду о его мыслях. Помедлив немного, Коннор опускается на скамейку и замирает, сложив на коленях руки. Он провел так уже три ночи в этом месяце, и сейчас наступит четвертая. Но, по крайней мере, теперь он в шапке и новом пуховике. Андроид или нет, но так ему в любом случае намного теплее.