Теплее

Когда Коннор приходит в себя, то сразу чувствует на себе взгляд Маркуса, словно именно этот взгляд и стал причиной его пробуждения. Это не имеет никакого рационального объяснения, но Коннору все равно кажется, что невозможно долго находиться в стазисе, если кто-то смотрит на тебя так пристально. Особенно если это Маркус. — Я… что случилось? — он поднимается и садится, и тело кажется тяжелым, хотя его вес никак не мог измениться. Это странное субъективное ощущение… последствие неправильной калибровки? Хэнк иногда говорит ему, как трудно просыпаться после дурного сна, и под дурным сном он наверняка имеет в виду сон о смерти Коула. — Ты решил оставить меня здесь? — он точно помнит, как пытался покинуть Иерихон, сочинив на ходу целый ворох не слишком удачной лжи, и Маркус в шутку — в шутку ли? — пригрозил, что не позволит ему этого сделать. Неужели именно так все и вышло? Он также помнит Аманду, и ее угрозы, и зловещий холод, в котором ему пришлось остаться. Но всего этого, очевидно, не случилось. Просто странные игры памяти. Причина, по которой он сделался настолько отчаян, что… — Мне привиделось… — вырывается у него, но он тут же прерывает себя. У него не получилось рассказать в первый раз — готов ли он снова попытаться сделать это? Но выражение лица Маркуса подсказывает ему, что тот уже все знает, и скрывать нет смысла: — Аманду… словно она… напала на меня, и… — он чувствует себя жалко. Но, по крайней мере, в этот раз все было не по-настоящему, и никто не был свидетелем… И все же выражение лица Маркуса кажется ему странным. — Тебе не привиделось, — говорит тот. — Мы с Хэнком нашли тебя в парке, — что может быть унизительнее? Но Маркус продолжает: — Но одновременно тебе и в самом деле привиделось… в определенном смысле. Коннор думает, что, должно быть, что-то серьезно нарушилось в его системе, раз он вдруг перестал понимать слова Маркуса, который всегда умел доносить свои мысли. Тот неожиданно садится рядом и сообщает: — Мы заменили твои температурные сенсоры. И исправили небольшие программные ошибки, но я хочу, чтобы ты знал… и сейчас скажу то, что уже сказал Хэнку. Уже сказал Хэнку?.. Коннору становится стыдно за то, что даже на секунду он забыл о лейтенанте. Значит, он был здесь? И где он сейчас, и что такого ужасного Маркус успел тому рассказать? Он готовится узнать самое страшное, но слышит совсем не то, что ожидал: — Коннор, больше нет никакой Аманды. Ее не было в твоем сознании с тех самых пор, как вы противостояли друг другу в день революции, — и, кажется, зная заранее, что Коннора напугает напоминание об этом дне, Маркус быстро ловит его за руку и сжимает ее как тот, кто не держит зла, и все это очень подозрительно. Коннор качает головой. Если все это — одна большая неумелая попытка скрыть от него правду, он не нуждается в этом. — Либо ты пытаешься обмануть меня ради какого-то странного плана, либо вы просто недостаточно хорошо смотрели, — тихо говорит он. — Если бы ее не было во мне, я не пришел бы просить о помощи. — Должен отметить, ты не слишком-то хорошо умеешь просить о помощи, — наверное, голос Маркуса должен звучать сердито в этот миг… однако же не звучит. — Сбежал прежде, чем я успел закончить, чем я вообще успел хоть что-то сказать… а мне было что сказать, Коннор. Может быть, дослушай ты до конца, ты бы не ушел так быстро. — Прости, — он изо всех сил старается не отводить взгляд. — Я слушаю сейчас. Несколько секунд Маркус смотрит на него очень серьезно, потом отклоняется назад и рассеянно прикасается пальцами к своим коротким волосам. Коннор никогда прежде не видел его в такой нерешительности. — Увы, и я не всегда знаю, с чего начать, — вдруг признается тот и едва слышно посмеивается, и кажется вдруг гораздо ближе к нему, чем прежде. Может быть, это их прошлое слияние так изменило все — ведь оно не было полностью односторонним, и Коннор тоже видел кое-что… или, скорее, чувствовал, но в то время был слишком напуган, чтобы как следует осознать то, что успел заметить. — Так, хорошо. Послушай. Я знаю, что тебя пугает, и не буду просить рассказать сначала, это бессмысленно и неприятно. Но ты должен знать, что у тебя нет ни одного, даже самого крошечного основания думать о себе так, как ты думаешь. — Как… я думаю? — отстраненно переспрашивает Коннор, ему кажется, что его мысли слишком далеки отсюда, и он не хочет сосредотачиваться, потому что боится того, что может услышать. Пусть лучше неопределенность продлится как можно дальше; она кажется ему предпочтительнее того, что может ждать его в будущем, где все станет ясным. — Ведь у тебя была причина не приходить сюда. По крайней мере, тебе казалось, что она была, — конечно, Маркус уже знает о его лжи, и Коннору стыдно — хотя чего еще можно было ожидать? Разве его нелепый побег мог остаться незамеченным? — Мне жаль, что я заставил вас беспокоиться, — произносит он словно бы невпопад, потому что отвечать на главный вопрос слишком тяжело. Но что-то подсказывает ему, что без ответов он больше не сможет уйти — и нелепо даже думать о том, чтобы снова сбежать. — Это было глупо. Но я не думаю, что мне стоит задерживаться здесь. Это место не для таких, как я, — он хмурится: и почему только сам Маркус не понимает таких очевидных вещей? Ведь это он сделал Иерихон таким, какой он сейчас. — За все то время, что я нахожусь здесь, — говорит тот, — не было ни одного случая, чтобы мы не приняли кого-то в свои ряды. Каждый находил здесь место. Почему ты решил, что с тобой все будет иначе? Коннор долго смотрит в сторону, зная, что ему не избежать ответа. — Я полагаю, что отличаюсь от остальных. — Безусловно, — подтверждает Маркус, и в его тоне определенно есть какой-то намек, но Коннор не чувствует в себе сил как следует понять его. — Я имею в виду, что не думаю… что я настоящий девиант, — теперь ему кажется, что у Маркуса вырывается еще один смешок. Что ж, наверное, тот имеет право смеяться, если ему в самом деле забавно. — Это ты-то… не девиант? — неужели Коннору не чудится, и тот в самом деле с трудом сдерживает смех? Это и в самом деле кажется настолько смешным? — Коннор, если и существует какая-то шкала девиантов, в чем лично я сомневаюсь, ты был бы в ней на самом верху. — Он все еще не понимает, и Маркус вынужден посерьезнеть и продолжить медленнее, выделяя каждое слово: — Коннор, я сразу увидел это. Еще до того, как ты направил на меня пистолет, — об этом противно вспоминать, и Коннор тщетно пытается отбросить преследующее его прошлое. Зачем Маркусу понадобилось снова напомнить ему об этом? Впрочем, ничего удивительного. Тот наверняка был поражен, когда увидел это в его памяти. — Я вижу, о чем ты думаешь. Неужели ты считаешь, что справился бы с угрозой, не будучи при этом свободным? — Я и не справился, — пожимает плечами Коннор. — Вернее… только на время. Она никуда не ушла, и я не знаю, что она хочет, потому что Киберлайф уже не существует, и… — его диод снова горит красным, он чувствует это. — И я даже не снял свой диод, как все остальные, потому что… что-то снова останавливает меня, и… Маркус улыбается снова. Но, по крайней мере, эта улыбка совсем не кажется ему презрительной. Впрочем, он не может быть уверен. Он ни в чем не может быть уверен. — Это твое дело, Коннор, — слышит он. — Тебе не нужно делать что-то только потому, что это сделали все вокруг. Дело совсем не в этом. И быть девиантом — не значит полностью раствориться среди людей. Если хочешь знать, мне, совсем наоборот, нравится твое желание остаться тем, кто ты есть, даже в такое трудное время. Я снял свой диод, потому что тогда мне нужно было маскироваться, — Маркус прикасается пальцами к виску. — Но сейчас я подумываю о том, чтобы вернуть его на место. Потому что я андроид, а не человек, и мне незачем это скрывать. Коннор не может сдержать удивления, когда смотрит на него в ответ. — Ты шутишь?.. — на всякий случай уточняет он, но Маркус не отвечает, потому что ответ и не нужен, потому что вне зависимости от его ответа Коннор чувствует, как что-то неуловимо меняется; человек сказал бы, наверное, что у него гора упала с плеч, но он знает человеческие поговорки только лишь как абстрактные фразы, лишенные практического смысла. Теперь, кажется, и смысл тоже появляется в них. — Вовсе нет. Послушай… — он чувствует, как Маркус накрывает своей ладонью его запястье. — Нет, я ничего не сделаю без твоего разрешения, обещаю, — касающиеся его пальцы все еще подернуты слоем искусственной кожи, не допускающей прямого контакта. Коннор успокаивается. Маркус всегда держит свои обещания. Это… просто жест? Да, просто жест, какие бывают у людей. Раньше Коннор был запрограммирован подобным жестам, не осознавая их смысла. Теперь все кажется настоящим для него. Может быть, Маркус прав? Может быть, он и в самом деле никогда не ошибается? — Ты должен мне поверить. Аманда над тобой не властна. Ее больше нет. Все это плод твоего воображения. И ты можешь заставить его исчезнуть. — Плод… воображения? — воображение никогда не было отличительной чертой андроидов. По крайней мере, так казалось Коннору раньше. — Нет, такого не может быть. Все было слишком… реально. То есть, конечно, не реально, но… это влияет на меня. Меняет мои мысли, и… заставляет делать то, что я не желал бы делать. Совсем как раньше. — Это не она. Только твой страх быть непринятым здесь и разочаровать Хэнка, не больше и не меньше, — говорит Маркус. — И чувство вины, которого ты вовсе не должен испытывать. Коннор мотает головой. — Нет. Этого не может бы… — Джош и Саймон проверили все трижды. Вместе со мной. — Джош и Саймон? — сама эта мысль кажется Коннору невероятной. Он даже готов поверить в то, что они специально пропустили какую-нибудь лазейку в его коде, чтобы отомстить за Иерихон. От убежденности в этом его охраняет лишь то, что за них поручился Маркус, а Маркус бы не позволил ничего подобного… Маркусу можно верить. Даже революцию он провел настолько открыто, насколько это было возможно тогда. И сделал бы это быстрее, не ставь он ему палки в колеса. — Они тебя не ненавидят, Коннор. Маркусу можно верить. Можно верить. Можно… — И ты тоже не должен. У тебя не больше причин ненавидеть себя, чем у Норт за ее прошлую жизнь. Упоминание Норт вместо ожидаемого успокоения приносит противоположные чувства. Коннор не сразу понимает, что именно его беспокоит; и даже когда понимает — не решается обдумывать даже наедине с собой, не говоря уже о том, что поделиться этим с Маркусом. Наверное, Норт раньше была единственной, с кем Маркус готов был поделиться собой. Он видел, как это происходило — стал случайным свидетелем сразу после революции. И это, вполне вероятно, не имело ничего общего с тем, как это случилось с ним самим. Ему Маркус всего лишь хотел помочь. Это не было обоюдным. Не было равнозначным. Он и не стремился к этому — тогда он был слишком сильно напуган. Рука Маркуса оживает на его руке. — Я хотел бы показать тебе кое-что, — произносит он, и, если бы не мантра Маркусу можно доверять, Коннор наверняка бы подумал, что тот нарушил свое обещание и подсмотрел его мысли. — Я мог бы рассказать, но показать гораздо легче. Коннор мог бы снова сбежать, но это уже чересчур. К тому же, неподалеку наверняка дежурит Хэнк. К тому же… кажется, на самом деле он вовсе не хочет больше сбегать. Кажется, он, напротив, очень хочет узнать, что такого хочет показать ему Маркус. Он коротко кивает, и медленно, очень медленно кожа отползает с его пальцев. Он опасается, что Маркус снова ворвется к нему, как в прошлый раз, начнет лихорадочно искать то, за чем пришел, но в этот раз все иначе, и Маркус будто совсем другой, он будто… в самом деле присутствует, не ворвавшийся впопыхах, а вместо этого осторожно вставший рядом. — Я хотел бы, чтобы ты остался здесь, — он, кажется, слышит его голос в своей голове, хотя Маркус не размыкает губ, да это и не настоящие слова, просто импульс, бесплотное чувство; Коннор не может объяснить его и не будет даже пытаться. — Я всегда хотел, но ты не приходил, а если приходил, то никогда не задерживался, и я боялся тебя принуждать. Не после того, что я тогда сделал. Когда… что он сделал? — Я мог тебя убить, — и Коннор понимает, хотя и с трудом может поверить в то, для Маркуса это тоже имеет значение. Что он тоже до сих пор помнит тот день. Что этот день повлиял на него так же сильно. — Это была просто минутная злость. И она прошла, как только я увидел твой взгляд, но было уже поздно… я так решил, — он чувствует, как Маркус колеблется, прежде чем решиться на следующие слова: — Я знаю, что разочарую тебя сейчас, когда ты поймешь, что я струсил тогда. И сделал вид, будто ничего не было, и революция продолжается, и все идет своим путем. — Я… у тебя были причины, — Коннор никак не артикулирует свой ответ, но знает, что Маркус его слышит — и что этот ответ не нравится Маркусу. — Нет. Не было никаких причин. Я должен был прояснить все сразу… не отмахиваться и пользоваться твоей помощью дальше. — Ты не пользовался, — возражает Коннор, в этот раз увереннее. — Я хотел помочь. — Хорошо, — ему кажется, что несуществующий голос Маркуса звучит ближе, хотя они, должно быть, оба по-прежнему сидят рядом, сцепив руки. — Спасибо за это. Коннор не знает, что отвечать теперь. Маркус хочет сказать ему, что в этот день все пошло не так не только для него одного? Что для Маркуса это не был случайный жест, забытый им через минуту? Что он… помнит его до сих пор? Что он… жалеет о нем до сих пор? И самое главное — что он помешал ему рассказать правду? Правду о чем? — Я хотел бы попросить тебя остаться здесь, — снова слышит он. — Но я знаю, что ты уже не принадлежишь этому миру, не полностью… в этом нет ничего плохого. Так что вместо этого я хотел бы попросить тебя возвращаться сюда хотя бы иногда. — Что скажут остальные? — под остальными Коннор имеет в виду, в первую очередь, Норт — и он находит в себе силы сказать прямо: — Что скажет Норт?.. — У нас с Норт слишком разные взгляды на многие вещи… почти на все, если быть точным, — и Коннор удивляется, потому что раньше у них с Маркусом были диаметрально противоположные взгляды. Но Маркус наверняка скажет, что это было раньше, и ему куда важнее, как все обстоит теперь. — Это мешает нам быть ближе и всегда мешало, — и наконец, словно желая, чтобы Коннор потерял голову окончательно, он добавляет: — Коннор, Норт одна из первых просила меня поговорить с тобой. Она сказала, что это я во всем виноват. В том, что раскаяние заставило тебя видеть то, что ты видел. Так что, я подумал, что… если скажу это все, то все может закончиться. Пусть не сразу. Коннор не уверен, что все может закончиться так просто. Он все еще чувствует себя слабым, незащищенным от игр собственного разума; он все еще боится увидеть фигуру в белых одеждах, все еще боится даже смотреть на снег. Но в Иерихоне нет снега. И Маркус только что попросил его остаться. Они разжимают руки, и неслышимый разговор подходит к концу. Коннору не хочется признаваться в том, что он не до конца уверен, что этот странный диалог действительно состоялся и не был очередной ошибкой… очень необычной ошибкой системы. Но Маркус смотрит на него очень выжидательно и, кажется, ждет какого-то ответа. Но ведь он не задал вопроса? Или задал, но Коннор не успел услышать? Или просто не понял, что это был вопрос? Или весь их разговор был одним большим вопросом? — Маркус… — он начинает очень осторожно. — Я не могу остаться здесь. Мне нужно вернуться в полицию. Я хочу… закончить то, что начал. Хочу найти улики по тому мертвому делу, что Фаулер повесил на Хэнка. Хочу, чтобы Фаулер дал мне место в отделении. Хочу, чтобы Гэвин Рид обязательно наблюдал, как я получу значок, — он чувствует неожиданную силу в своем голосе. Хэнк был бы доволен услышать все это — но он обязательно повторит, и еще не раз. Но Маркус… едва ли он рад все это слышать, ведь так? Должно быть, он рассчитывал на него. Надеялся, что тот согласится. Маркус улыбается, и это кажется странным. — Я не ожидал другого, — говорит он, и Коннор снова не понимает — что это значит? Он так многого не понимает, и ему понадобится еще столько времени, чтобы научиться. — Я не имел в виду, что хочу, чтобы ты оставил работу. Напротив, я очень хочу, чтобы ты остался. И я приду смотреть, как тебе будут вручать значок, и, если понадобится, заставлю Рида держать глаза широко открытыми, — Коннор в замешательстве моргает. Его диод уже некоторое время горит устойчивым синим, и он не помнит, когда такое было в последний раз. — Но если и ты будешь приходить ко мне… по своей воле, а не будучи загнанным в угол… я буду очень счастлив. — Конечно, я буду, — Коннору кажется даже, что он не лжет теперь, что он в самом деле согласен… и пусть он все еще опасается, что Аманда — вовсе не плод его воображения, что он мог неверно истолковать слова Маркуса, что все остальные андроиды вовсе не так дружелюбны к нему, как тот пытается показать… Несмотря на это, он уже знает, что все изменилось. Может быть, он никогда не станет частью Иерихона, но это и не то, что ему суждено. — Ну что там у вас происходит? — Хэнк все-таки не удерживается и врывается к ним, и Коннор не может винить его за это. Вообще-то, он чувствует себя виноватым за то, что причинил ему столько волнений, но лейтенанту не понравилось бы то, что он снова воспитывает в себе это чувство вины. Поэтому он просто шагает вперед и позволяет Хэнку себя обнять, и обнимает его в ответ, совсем как в тот раз после короткой разлуки. — Хэнк, я останусь сегодня в Иерихоне, — говорит он и запоздало понимает, как иронично это звучит, и — удивительно — но ему хочется смеяться над этим, и он торопливо добавляет: — По-настоящему, — он улыбается, и Маркус тоже, как бы говоря, что уж в этот раз он это обещает. — Передай Фаулеру завтра, что я хочу еще одно дело. Нет… не говори, я сам ему скажу. Ему кажется, что Хэнк колеблется, но потом кивает. — Хорошо. Увидимся завтра, Коннор. — Тот сверяется со своими внутренними часами и уточняет, ненадолго становясь собой прежним, серьезным и дотошным до деталей, но одновременно уже все равно другим: — Вообще-то, лейтенант, уже сегодня.