Эш

Прежде чем Вы, читатель, перейдёте к данной истории непосредственно, я должен рассказать случай, без которого мне, наверное, вообще не пришлось бы излагать написанное далее на бумаге. История моей персоны сейчас особенной роли не играет, и потому я с радостью упущу собственную биографию, чтобы сохранить интригу. На дворе был 1874 год, когда в H., поместьи моего деда случился настоящий переполох. У нас не часто происходило что-то по-настоящему интересное: дома не было молодёжи, поэтому балы и званые вечера почти не устраивали, да и я был слишком юн, чтобы их посещать. Мне приходилось томиться от скуки каждую субботу, когда мои школьные друзья не приглашали меня куда-то. Но ту субботу я буду помнить ещё очень долго. Моя бабушка, человек добрейшей души, всегда любила поговорить за завтраком, как, впрочем, и в любой другой момент дня. В то утро она рассказывала мне про отличия сегодняшних фраков от тех, что носили джентельмены в лета, когда она была молодой девушкой. Мне было не особенно интересно слушать эти модные сводки, но как и всегда, я старался выглядеть неравнодушным, понимая, что бабушке не с кем было поговорить, особенно тогда, когда она не могла надолго покидать Н, и ко всему прочему, я знал, как иногда ей сложно быть в хорошем настроении из-за разыгравшегося артрита, но при мне она всегда оставалась милой и доброй. В тот момент, когда она хохотала над нелепостью торчания задней части короткого фрака, в столовую влетела наша темнокожая служанка Бетси и в слезах начала путанно объяснять, что видела что-то или кого-то на чердаке. Мне, восемнадцатилетнему парню, и семидесятилетней старухе сложно было её успокоить, только время могло вылечить истерику Бетси. — В самом деле, не стоит так рыдать… — попыталась моя бабушка, сама уже взволновавшись не на шутку. — Тебе наверняка только показалось! Там много хлама и часто бывает сквозняк. Только когда на звуки плача пришли девочки с кухни и общими усилиями сумели успокоить Бетси, она поведала нам, что же всё-таки произошло: — Я обычно не хожу туда, вы знаете, — она всхлипывала через каждое слово, хотя в общем всё было понятно. — Сегодня мне пришло в голову слегка обновить свою шляпку для будущего похода в церковь, и я вспомнила, что Лили прятала когда-то на чердаке обрезки тканей и лент, что уже не понадобятся для шитья полноценных нарядов. Вот я и решила отыскать это и прибрать к делу, раз никому не нужно. Уже забравшись на чердак, я услышала непонятный шум, но решила не придавать ему значения: ветер, подумала. Да, миссис, подумала я, что это ветер! Отыскать то, что хотела, я не смогла: неожиданно из-за моей спины вырос тёмный силуэт! Всё именно так и было, можете поверить. А я так испугалась, что у меня чуть сердце не встало. А что, если он всё ещё там?! Все очень взволновались, даже я, хотя если Бетси истерила, дело зачастую не было и вполовину столь серьёзно. Моя бабушка под конец рассказа дрожала как осиновый лист, и потому первой же приказала найти хоть кого-нрбудь, чтобы срочно обыскали чердак: — Предосторожности не помешают. Мы ничего не потеряем, если потратим пятнадцать минут, но можем предотвратить ограбление. Чердак велено было обыскать одному из лакеев, который громко заверял всех девушек, что все их переживания точно напрасны. Почти вся прислуга в доме (а это больше тридцати человек), собрались у стремянки, что вела под крышу. Все хотели увидеть тот самый тёмный силуэт, так напугавший Бетси, если он вообще реален. Сама пострадавшая тем временем уже пришла в себя настолько, что могла без слез украшать историю, добавляя зловещий шёпот и мужскую шляпу таинственному вору. Я, конечно, тоже хотел поглядеть и оказался рядом с лакеем, хотя бабушка настойчиво предлагала наконец-то закончить завтрак. Вокруг меня летала пыль, хотелось чихнуть, но я изо всех сил сдерживался, чтобы не спугнуть грабителя. Заткнув нос, я оглядывался и рассматривал вещи, видеть которые мне ещё не приходилось, но и это не помогло – вскоре я всё-таки чихнул, и тут, словно по команде, раздалось устрашающее жужжание. Мы увидели грабителя: это была большая выцветшая простыня, под которой резвился жужащий комок. Лакей тут же схватил первую попавшуюся палку и кинул в него, и это было большой ошибкой! В одно мгновение весь рой высвободился из пут простыни и, разъярённый, накинулся на него, на меня и на тех немногих смелых девушек, которые пришли за нами, и теперь в испуге кричавшие: «Это же осы!». Конечно, меня раньше уже кусали и осы, и пчелы, и однажды даже шершень, но тогда впервые я получил такое большое количество укусов за раз. — Двадцать шесть! — с гордостью за законченный подсчёт объявила бабушка, делавшая мне холодные компресы, а потом собственноручно мазала каждый укус йодом. Потом я ещё неделю ходил весь в крапинку, а в ту памятную субботу наша гостиная заполнилась чердачным хламом, который должен был быть там на время, пока не подействует осиный яд. Мне доставляло огромное удовольствие смотреть на все эти вещи, в отличие от моего деда, что не мог теперь нормально передвигаться по гостинной и постоянно ворчал, однако я особенно не задумывался над его удобствами. Меня захватил осмотр старых лорнетов и париков, кошельков и вышитых платков, давно ставших пищей для моли. Я находил много бабушкиных вещей, преимущественно предметов туалета, осмотрительно замотаных в старые покрывала, чтобы выгорание и уже упомянутое насекомое, что лакомится предметами гардероба преимущественно, не испортило их. Впервые мне пришлось увидеть вживую те самые рукава с огромными буфами, такие популярные ранее; оказались там и её прежние корсеты, юбки, её нарядный капор и воскресное платье. Дед меня тогда высмеевал за такой интерес к женскому гардеробу, но он не понимал, что меня интересуют эти вещи не по факту своего существования, а из-за их владельца. Наверное, в этот момент стоит сказать, что я уже восемь лет рос сиротой. Отец мой погиб на Гражданской войне, когда мне было семь, а мама от плохого здоровья через четыре года после него. Именно поэтому я с таким трепетом относился ко всем тем вещам, что принадлежали когда-то моим отцу и матери. Тогда, вскоре даже дед прекратил смеяться и оставил меня в покое, а бабушка со слезами на глазах бережно складывала детскую одежду и игрушки, что не достались мне когда-то от отца. Я узнал, что оба моих родителя в своё время были теми ещё модниками и уделяли своему туалету достаточно времени и денег. — Алекс (так звали моего отца) ещё подростком начал следить за собой, хотя обычно мальчики так не делают, — рассказывала бабушка, в доказательство показывая пачку новых воротников, что никогда не были надеты. — А Вивьен (моя мать)… мне кажется, она всегда имела вкус в одежде, хотя смогла достойно себя проявить только после замужества. Как мне известно, раньше её гардеробом заведовала мать. Но всё, что было до, и близко не стояло с тем, что дальше я нашёл. При переноске хлама сундук, который снесли первым, завалили всякой всячиной, и мы долго не могли к нему подобраться, пока в один день всë-таки не сделали этого. Дедушка разочарованно воскликнул: — А! Это всего лишь книги. Что они тут делают? Маркус, отнесëшь их в библиотеку, — он резво схватил один из толстых томиков и хотел передать мне, однако в этот момент из "книги" посыпались какие-то вырезки и бумажки, а бабушка в изумление воскликнула: — Это же дневники! — она тут же подобрала выпавшую бумажку и прочитала тихо: — Не забыть купить… новые чернила… это, по всей видимости, твоей мамы, она писала по-французки. Вскоре оказалось, что здесь имеются и дневники моего отца. Я был взбудоражен, как никогда. Мне было так интересно узнать, что там написано… мне хотелось полностью изучить всё! Я мало знал своих родителей и только человек с такой же, как моей, судьбой, мог понять меня в этот момент. Как соблазнительна была перспектива окунуться в жизнь своих родителей! Я тут же изъявил желание прочесть всë, на что получил строгий ответ деда: — Нет уж, мальчик… ты думаешь, они зря прятали их от людских глаз? Мне кажется, не стоит нарушать их тайны, да и что-то мне подсказывает, что чтиво там не совсем детское. Я тут же запротестовал, говоря, что мне уже восемнадцать и вообще, я уже взрослый. Мои попытки обратиться к бабушке, моему вечному защитнику и покровителю, успехом тоже не увенчались. Она согласилась с дедушкой и под конец дня я уже совсем расклеился, понимая, как родители отдаляются от меня всё дальше и дальше. Должно быть, выглядел я действительно подавленно. По крайней мере, мысли одолевали меня соответсвующие. Я долго не мог заснуть и на следующий день пребывал точно в таком же плохом настрое. Не то чтобы в моей голове совсем не сохранилось воспоминаний о родителях, нет, я их помнил, особенно маму, но этого было так мало по сравнению с обычными детьми, которые переживают собственных родителей! Видимо, бабушка заметила моё состояние и попросилась посидеть со мной перед сном. Конечно, я согласился. Обижаться на неё было невозможно, ко всему прочему я и сам понимал, что свой запрет она огласила, лишь только чтобы не подрывать авторитет деда. — Милый, не нужно так убиваться, — она села подле моей постели и взяла меня за руку. — Я могу рассказать всё, что знаю сама о твоих папе с мамой, только спроси. — Но бабушка! Разве ты не понимаешь, что это дневники! Как я могу спокойно спать, зная, что столько, принадлежавшего моим родителям, их мыслям, их жизням, лежит где-то на чердаке и мне запрещено ко всему тому прикасаться? Я понимаю, ты хочешь мне рассказать, но ведь я могу узнать всё из первых уст. Для меня это так важно! Она отпустила мою руку и отошла к окну. Я смотрел на неё и думал, оказала ли моя речь хоть малейший эффект. И тут же она сказала мне: — Что ж, я думаю прочесть эти дневники — твоё право. Действительно, они теперь твои, — она посмотрела на меня блестящими от слёз глазами и я впервые в жизни понял, как действительно сильно люблю свою бабушку. — Я поговорю с твоим дедушкой насчёт этого. На следующее утро сундук с дневниками уже был перенесён в мою комнату. – Прошу у читателя немного терпения, ибо мне надо написать ещё одно отступление, посвящённое моим трудам. Нет, дневники я почти не переписывал, ибо и моя мама, и отец имели хороший, хотя слегка специфичный слог. Это относится к моей работе над информацией, потому что именно я собрал всё в единую историю и только благодаря мне теперь Вы сможете ознакомиться со всем этим в логичном виде. Моя мама, Вивьен-Лорел де Бонье часто перескакивала с темы на тему, имела странный почерк и привычку писать то по-французски, то по-английски. Я мог выбрасывать из её текста куски, и всё равно ничего бы не изменилось. Она больше придавалась эмоциям и меньше писала по существу, поэтому я должен был подвергнуть её тексты некоторой корректировке, чтобы читателю было понятнее. У моего отца, Александра Бенджамина, с этим было намного лучше, хотя писал он тоже не очень разборчиво. Меня настигла другая проблема: из-за того, что он жил в Н. всю жизнь, его записей насобиралось огромное множество, и я провел не один день над ними, чтобы отыскать те, что относятся к интересующему меня периоду его жизни. Но что-то я расписался.